Хана, психотерапевт из Австралии, прислала мне по электронной почте необычное письмо, начинавшееся словами:

Сегодня утром я проснулась с мыслью: «Так много окон „почему“. Так много шепотов „когда“». Я испытываю томительное чувство грусти по поводу стихотворения, которое хочет быть написанным. Я бы с удовольствием исследовала, куда ведут эти нити, вместе с Вами.

Как и большинство писателей, меня зачаровывают необычные фразы, и «окна „почему“» и «шепоты „когда“» Ханы пленили меня. Я не знал в точности, что она имела в виду и хотелось ли мне это изучить, но было очень любопытно разузнать.

Когда несколько дней спустя мы встретились на сеансе в Zoom, она казалась робкой, даже испуганной, и, часто запинаясь, произносила слова с осторожной улыбкой. Где была та поэтичная Хана, которая написала эти неземные строки?

«Мне сорок девять лет, я мать троих детей, – запинаясь, рассказывала мне она. – Двое старших уже выпорхнули из гнезда и живут неподалеку со своими партнерами. Моему младшему семнадцать, и он только что окончил среднюю школу. Он пойдет в колледж, как только отступит ковид. Что касается меня, то я живу и работаю в Мельбурне. Я психотерапевт. Думаю, у меня есть склонность к экзистенциальной психотерапии – вы оказали на меня большое влияние, и я хорошо знакома с вашими книгами и теориями. Я занимаюсь частной практикой, но все мои пациенты сейчас, разумеется, в Zoom. Скучаю по личному общению. Как и, наверное, все остальные люди на планете! Что еще вам нужно обо мне знать? Моя мать и три сестры живут в Новой Зеландии, и я собиралась их навестить, когда вступили в силу ограничения на поездки».

Она замолчала и затем быстро кивнула, давая понять, что закончила. Это было краткое изложение большого количества личной информации, но ничего из ряда вон выходящего.

«Какие проблемы вас беспокоят сейчас?» – спросил я.

«Хм‐м‐м. Во‐первых, мой психотерапевт, с которым я работала вот уже двадцать лет, недавно вышел на пенсию. Во‐вторых, я тревожусь из‐за того, что мой сын покидает дом, – сказала она. – Кроме того, у меня проблемы с мужем. Мы женаты двадцать пять лет, но сейчас брак висит на волоске».

Я ждал, что она продолжит, но была тишина. После недолгого молчания мне пришлось подтолкнуть ее: «Ваш брак висит на волоске. Это кажется очень важным, Хана. И вы говорите об этом в последнюю очередь, потому что..?»

«Потому что я вечный оптимист, надеюсь и верю в то, что все наладится».

Мне бросилось в глаза, что она уклонилась от ответа на вопрос, и я предположил, что брак, должно быть, является источником ее боли. Я постарался быть вежливым: «Хана, я предполагаю, что вам нелегко говорить о своем браке, но думаю, вы были бы разочарованы, если бы мы не затронули эту тему».

«Да, да, брак. Мне нужно пройти курс семейной терапии. У меня есть на примете психотерапевт, но мой муж все еще не дал ответа. Я все еще терпеливо жду, когда он примет решение».

Я молчал, ожидая продолжения, но она просто сохраняла на лице настороженную улыбку. Хана немного поерзала и поправила экран, но не заговорила. «И это все? – подумал я. – Это все, что она собирается сказать?» Прошло несколько минут, и я размышлял, стоит ли мне комментировать то, как движется наша встреча. Почему она дает мне так мало? Почему она вынуждает задавать вопросы? Я решил пока не комментировать наши взаимоотношения здесь и сейчас, то, что происходило между нами во время разговора, и, в частности, мое ощущение от ее уклончивости. Я подумал, что должна быть какая‐то ключевая информация, которая мне еще неизвестна, и наконец это прояснилось, когда я продолжил.

«Пожалуйста, расскажите мне подробнее о ваших отношениях с мужем», – попросил я.

«Брак просто разваливается. И я не знаю почему».

Просто разваливается! И снова почти никакой ценной информации. И почему она все время говорит «брак», а не «мой брак» или «наш брак»? Как странно. Она знала, что ей нужна помощь и что у нас всего один короткий час на разговор. Я думал, что Хана захочет дать мне достаточно информации, которая помогла бы нам разобраться в сути дела. Вместо этого, хотя минуты шли быстро, она выдавала лишь скупые замечания и при этом ожидала, что я снова задам вопросы, от ответов на которые она неизменно уклонялась. Я почувствовал, что мое терпение начинает истощаться. В конце концов, Хана была психотерапевтом, который, несомненно, понимал, как важно открываться и делиться своими глубокими переживаниями. И, как я уже знал, если мне нужно быть полезным, важно действовать очень быстро.

Я надавил немного сильнее:

«Хана, какие у вас предположения о том, почему ваш брак разваливается?»

«Ну я хотела, чтобы мы прошли курс семейной терапии. Я нашла хорошего психотерапевта, но пока муж не откликается на мое предложение».

Она уже говорила это. Как мне преодолеть эту уклончивость?

«Хана, не могли бы вы рассказать мне поподробнее о ваших отношениях с мужем? Ведь я не имею ни малейшего представления о том, что происходит между вами. Как долго ваш брак висит на волоске?»

«О, уже некоторое время. Пару лет».

«А как вы спите? Вместе или раздельно? Как ваша сексуальная жизнь?»

«Он так храпит, что мы уже много лет спим в разных спальнях. Секса не было целую вечность».

«А в других аспектах? Вы близки, внимательны, заботливы друг к другу?»

«Не совсем».

Такие короткие, скупые ответы. У меня возникла мысль, что она сама могла усугубить проблемы с мужем, разговаривая с ним в такой же лаконичной манере. Но зачем так отвечать мне? Она знала, что мой терапевтический подход делает акцент на отношениях между психотерапевтом и пациентом здесь и сейчас, и все же продолжала избегать общения. Без более сильного чувства доверия я опасался оценивать то, что происходило между нами, и поэтому снова выбрал другую тактику.

«Хана, какие у вас есть варианты, если ваш муж по‐прежнему будет молчать на ваше предложение начать семейную терапию?»

«У меня есть несколько вариантов, – ответила Хана. – Самый радикальный – вернуться к своим корням, в Новую Зеландию, где живут мать и сестры. До того, как мы поженились, у меня там была психотерапевтическая практика, и я уверена, что смогу ее восстановить. Я всерьез обдумываю такой вариант».

«Хана, – сказал я, – меня очень беспокоит то, что когда‐нибудь в будущем, когда вы будете анализировать свою жизнь, вы испытаете глубокое сожаление, что не встретились лицом к лицу с проблемами в вашем браке и не попыталась что‐то изменить».

Она спокойно ждала, пока я выскажусь, а затем сказала: «У меня есть на примете местный психотерапевт для индивидуальной терапии, и я планирую назначить встречу с ней. Я также планирую поговорить с мужем о его прокрастинации».

—

Я взглянул на часы и поразился, увидев, что наше время истекло. Мы с Ханой сердечно попрощались после сеанса, который, как мне показалось, не только физически, но и духовно прошел на расстоянии континентов друг от друга.

Я был потрясен тем, что предложил ей так мало. Почему мне не удалось сосредоточиться на наших отношениях здесь и сейчас, как обычно? И что случилось со временем? Оно пролетело в одно мгновение. Я был обескуражен. Я должен был предложить ей больше, но не был уверен в том, что мог бы для нее сделать. Это, безусловно, была одна из моих наименее успешных консультаций.

В ту ночь, безуспешно пытаясь заснуть, я снова поймал себя на том, что думал о прошедшем сеансе с Ханой. На меня нахлынули вопросы, которые я так и не задал: «Почему вы не говорите со своим мужем о ваших отношениях? Почему вы просто предложили семейную терапию, вместо того чтобы настаивать на ней? Знает ли муж, насколько вы недовольны вашими отношениями, что вы подумываете уйти от него, не говоря уже уехать из страны? И почему вы не настаиваете на большем в своем браке? Где вы научились никогда не жаловаться, а также тому, что у вас нет права просить о чем‐либо?»

В моей голове теснились и другие незаданные вопросы – о моей роли и наших взаимоотношениях на прошедшем сеансе: «Почему вы заставили меня так сильно стараться? Вы опытный психотерапевт и хорошо знаете мой подход, так почему же мне пришлось потратить столько сил, чтобы выяснить, что вас беспокоит?»

Мой внутренний психотерапевт был обескуражен моей несостоятельностью. В то же время по причинам, которые я не мог внятно сформулировать, мой внутренний писатель‐преподаватель говорил, что здесь кроется интересная история, даже если я еще не знал какая. На следующее утро мне захотелось связаться с Ханой и предложить ей обсудить проведенный нами час в письменном виде. Обычно я делаю это только после того, как у меня готов рассказ, но Хана и все произошедшее на нашем сеансе явились для меня такой головоломкой, что я не хотел тратить время, чтобы писать о нашем сеансе только для того, чтобы она отказала мне в публикации. Я отправил ей следующее электронное письмо:

Здравствуйте, Хана!

После нашей консультации я подумывал о том, чтобы написать небольшой рассказ о прошедшей встрече, но пока точно не решил, что именно в нем будет. В основном это могут быть мои собственные ощущения во время нашей встречи и моя не очень успешная попытка понять, через какие проблемы Вы на самом деле проходите.

Будьте уверены, что я всегда делаю все возможное, чтобы замаскировать личность пациента так, чтобы никто на свете не узнал героя рассказа. Мне не терпится начать, но я не хочу писать, не выслушав, есть ли у Вас какие‐либо возражения.

Учитывая то, насколько тщетными были мои усилия во время сеанса, я оценил шансы на то, что она скажет «да», примерно как 4:1. Однако несколько часов спустя Хана сильно меня удивила:

Дорогой Ирв!

Сегодня мой день рождения. Ваше письмо, где Вы просите разрешения написать свой рассказ, возможно, лучший подарок, который я когда‐либо получала в своей жизни! Я одновременно польщена и напугана.

Вы для меня уже давно ответ на вопрос: «С кем из людей, живых или мертвых, вы хотели бы провести час?» Каково это – быть в чьем‐то списке желаний?

После нашей консультации я чувствовала себя словно вывернутой наизнанку. Мне было дискомфортно, но это вполне объяснимо. В начале нашей встречи я думала, что у меня не будет никаких ожиданий относительно результата, но теперь понимаю, что надеялась уйти с чувством восторга. Чего я не ожидала, так это того, что почувствую себя настолько уязвленной и рассерженной на Вас! Как Вы смеете все допытывать и допытывать? И вот опять – Вы вновь принимаетесь за Ваше зондирование!

Но Вы умеете доверять своим инстинктам. Ваши книги позволили мне использовать себя в качестве инструмента в работе и верить, что исцеление происходит именно через отношения. Вчера вечером, после нашей весьма интенсивной встречи, я начала задаваться вопросом: что Вы чувствовали после того, как мы расстались? У меня был опыт, изменивший мою жизнь. А у Вас? Как ни в чем не бывало, продолжаете жить, записав в свое досье сеанс под номером 789 397 986?

Конечно же, напишите эту историю. Мне не терпится ее прочитать!

Я ответил немедленно:

Мне понравилось Ваше письмо, Хана. В нем Вы – уже совсем, совсем другая Хана. Эта Хана не собирается молча ждать, пока ее муж решит, стоит ли работать над Вашими отношениями. Эта Хана не робкого десятка. Она потребует ответа. Это та самая Хана, которая написала «окна „почему“ и шепот „когда“».

Пожалуйста, не переживайте из‐за рассказа. Все, что касается наших отношений я опишу очень бережно! Спасибо за поддержку. Я пришлю вам черновой вариант, если у меня получится его написать.

На следующий день в электронной почте меня ждало весьма содержательное письмо от Ханы:

Я все думала и думала о том, как Вы пытаетесь написать нашу историю: постоянно натыкаетесь на вопросы, на которые нет ответов, и в конце концов, возможно, сдаетесь. Я видела Ваше разочарование во время нашей встречи. Без сомнения, Вы чувствовали, что приходится прикладывать слишком много усилий. Вы, должно быть, были озадачены тем, что я уклонялась от ответа на многие вопросы, и удивлялись, почему я так мало рассказываю о себе.

Я испытываю по отношению к Вам столько сострадания, что решила прийти на помощь! Вы озадачены нашей встречей, потому что упустили из виду нечто важное и при этом очень, очень очевидное: Вы – моя модель поведения, мой учитель. Вы изменили мою жизнь. Я решила стать психотерапевтом из‐за Ваших книг. Я прочитала каждую из них, их страницы с загнутыми уголками испещрены моими заметками. Вот то, что вы упустили из виду, вот то недостающее звено. Я хочу Вашего одобрения и Вашей любви! Прежде всего, желаю, чтобы Вы восхищались мной. Но есть некоторые темные и постыдные вещи во мне, особенно в поведении в браке, которые я не могу и не буду раскрывать перед Вами. Отсюда и моя сдержанность.

Теперь, вооруженный этой информацией, пожалуйста, напишите нашу историю!

Ее ответ поразил меня. Кусочки головоломки начали складываться, давая понимание, почему я так мало смог добиться от нее во время нашего сеанса, почему мой подход был таким неэффективным. Я был слеп к тому огромному почтению, с которым она относилась ко мне, и не заметил, что именно это и влияло на наш процесс терапии. Как отмечалось ранее, мне часто удавалось использовать восхищение, с которым пациенты относились ко мне, чтобы ускорить процесс терапии или придать моим мыслям и заявлениям дополнительный вес в их сознании. Если уважаемый доктор Ирвин Ялом одобряет меня, значит, я что‐то делаю правильно! или Если доктор Ирвин Ялом советует, я должен немедленно это сделать.

Однако в случае с Ханой то, что я был доктором Ирвином Яломом, обернулось против меня! Хуже того, во время нашего сеанса я не заметил этого и продолжал долбить в одну и ту же область – ее брак, где она чувствовала себя не только уязвимой, но и обязанной защищаться. Мое давнее убеждение заключается в том, что работа психотерапевта наиболее эффективна, когда мы предлагаем себя нашим пациентам в качестве попутчиков – людей, которым так же не чужды жизненные трудности. Это резко отличается от позиции многих специалистов в этой области, которые исторически позиционировали себя и позиционируют сейчас как экспертов, способных «починить» своих пациентов, словно состояние человека можно отрегулировать, подобно механизму. Возможно, слишком полагаясь на свой статус при проведении этих разовых сеансов, я непреднамеренно зашел слишком далеко в этом направлении.

В глубине души мне известно, что честный рассказ о себе как о нормальном, несовершенном, смертном человеке, не чуждом собственных тревог и сомнений, – это одновременно и нормализация проблем пациента, и катализатор близости и доверия, столь необходимых для перемен. Моя человечность и индивидуальность имеют решающее значение, и в случае с Ханой я проявил это в себе недостаточно. Знакомство с моей публичной персоной (обремененной ореолом уважения и восхищения) для кого‐то действительно может быть полезным, но это также может иметь противоположный эффект, заставляя таких людей, как Хана, закрываться.

Почему я не заметил этого во время сеанса? Вероятно, я был слишком уверен в воздействии своего авторитета. Отвечая на вопрос Ханы, скажу, что быть в чьем‐то списке желаний немного опьяняет. Но я знаю, что психотерапевту лучше не подчеркивать свой статус, а встать в один ряд со своим пациентом и вместе с ним пробиваться сквозь наш абсурдный и сложный мир. В будущем я должен отдавать себе отчет в том, насколько подавляюще может восприниматься статус «доктор Ирвин Ялом», особенно при работе с другими психотерапевтами. Могут быть моменты, когда подчеркнутое использование значимости моей персоны будет полезно, но в общем и целом я все же постараюсь быть просто Ирвом.