Я социолог из Италии, работаю над диссертацией, а в свободное время пытаюсь лучше понять социальные и ключевые конфликты как между поколениями, так и внутри них. Мне бы очень хотелось обсудить с Вами:

– уход поколения ветеранов;

– взгляды на нынешнее поколение;

– возможный дефицит или отсутствие психотерапии и психоанализа в будущем.

Все вышесказанное является частью моего плана по осуществлению собственной мечты о знакомстве с аналитиками и авторами, наиболее вдохновлявшими меня в жизни и карьере, чтобы со временем донести вклад этих людей до широкой общественности.

Альберто прислал мне это письмо за несколько дней до нашего сеанса, после того как я попросил его сообщить, в чем конкретно ему нужна помощь. Я прочитал это письмо. Затем перечитал его еще раз. Мне стало любопытно, но в то же время непонятно, чего он хотел. Перечитав письмо еще пару раз, я решил, что отсутствие ясности, вероятно, связано с погрешностями перевода. Я надеялся, что мы сможем разобраться во всем при встрече.

Вскоре на моем экране появилось напряженное лицо Альберто в очках, и он тут же заговорил.

«Доктор Ялом, для меня огромное удовольствие познакомиться с таким влиятельным и впечатляющим мыслителем и человеком».

«Спасибо, Альберто».

Он говорил по‐английски с легким акцентом, который мне показался очаровательным. Я сказал Альберто об этом, и он ответил, что у него дар к языкам и он довольно бегло говорит на пяти.

«Мне посчастливилось учиться в Нью-Йорке, где я получил степень магистра, прежде чем вернуться на родину для углубленного изучения своей специальности и поисков социально‐политических знаний».

Он продолжил говорить о своей программе обучения в Нью-Йорке. Но что‐то было не так. Мне было трудно слышать Альберто. Я сделал звук громче на своем компьютере, но проблема не исчезла. Я чувствовал, что упускаю из виду, о чем он говорил, и несколько раз просил его повторить сказанное. Возможно, все было бы хорошо, если бы я надел слуховой аппарат, но мне не хотелось просить сделать перерыв, чтобы найти и вставить его. «Как глупо, – подумал я. – Мне восемьдесят девять лет, я разговариваю с человеком, которого никогда больше не увижу, и при этом мое тщеславие не дает попросить прерваться, чтобы надеть слуховой аппарат! Неужели я никогда не повзрослею?» Мне показалось это ироничным, но в тот момент я был слишком взбудоражен, чтобы оценить ситуацию.

Наконец благоразумие взяло верх. Я попросил Альберто сделать паузу на минуту и быстро надел слуховой аппарат. Теперь его голос звучал достаточно громко, но я по‐прежнему не мог ничего отчетливо слышать. Мне пришлось спросить, правильно ли работает его аудиосистема. Он кивнул и указал на наушники, которые были на нем. Я подумал, не стоит ли и мне начать пользоваться наушниками, даже на мгновение хотел расспросить о бренде, которым он пользуется, однако отбросил эту мысль. В конце концов, Альберто попросил о встрече не для того, чтобы давать рекомендации по некоему продукту, а обратился за помощью в чем‐то серьезном в его жизни. Я вновь постарался полностью сконцентрироваться на рассказе.

«Скажите мне, Альберто, чем я могу вам помочь?»

Вместо того чтобы перейти к тем важным вопросам, которые он поднимал в своем письме, Альберто начал рассказывать о проблемах со своей девушкой Эммой.

«Весь прошлый год мы жили вместе, поддерживая друг друга во время пандемии, наши личные пути заметно переплелись. И все же мне не по себе, и ей не по себе. Наше дальнейшее совместное будущее, пожалуй, лучше всего охарактеризовать как „туманное“».

«В каком смысле туманное? – спросил я, одновременно пытаясь вникнуть в его довольно официальную манеру говорить. – Расскажите подробнее».

«Кроме того, в последнее время я все труднее нахожу общий язык со своей матерью. Возможно, для лучшего понимания и оценки моих обстоятельств вам было бы полезно знать, что я прожил с ней несколько лет после того, как мой отец, да упокоится он с миром, скончался».

Этот сеанс шел как‐то не так. Многое из того, что он говорил, я просто не мог уловить. И не понимал почему! Я слышал его слова и предложения, но из‐за чего‐то не понимал, что он пытался сказать своими словами и странными предложениями. Прошло десять минут, и мне уже хотелось закончить сеанс. Я думал о том, что мог бы ему сказать: «Мне ужасно жаль, но звук настолько нечеткий, что я не понимаю львиную долю из того, что вы говорите. Думаю, нам следует отменить наш сеанс». Что‐то вроде того. И, конечно, я бы предложил вернуть ему оплату.

Но я этого не сказал. Во‐первых, он бы захотел перенести встречу, и тогда в каком положении мы бы оказались? Но, что более важно, я знал, что, во‐вторых, Альберто много недель ждал возможности поговорить со мной. Он явно многое хотел мне сказать. Он был интеллигентным человеком и прилагал огромные усилия, чтобы наладить общение. Я стиснул зубы и вслушался внимательнее.

И вдруг понял, что слышу каждое его слово. Дело было не в неисправности со звуком, а в чем‐то совершенно ином. Я просто не мог уследить за ходом его мыслей. Излияния Альберто казались такими беспорядочными. Что они в реальности означали?

Пытаясь вслушаться, я одновременно обдумывал отдаленные воспоминания из своего обучения. Мне пришла в голову фраза: «словесный понос». Любопытно. Затем отчетливо всплыло лицо небритого мужчины, сидевшего на пластиковом стуле. Кто это был? Через мгновение до меня дошло – это человек с серьезными проблемами, он был частью группы стационарных пациентов, которую я вел много лет назад. Почему это пришло мне в голову? И тут меня осенило. Словесное недержание (логорея) – термин, обозначающий бессвязную речь, характерную для определенных типов шизофрении. Возможно, Альберто был шизофреником? Но нет, я и раньше работал со многими шизофрениками, и его аффект был совершенно иным. Да и речь Альберто казалась мне гораздо более связной.

Внезапно в голову пришла по‐настоящему пугающая мысль. Возможно, дело было не в его способности говорить, а в моей способности понимать. Не перенес ли я инсульт? Мои собственные мысли были ясны, но я не мог понять, что говорит собеседник. То есть феномен отчуждения смысла слова, называемого афазией Вернике[15], может иметь место с моей стороны и, возможно, вызван инсультом, который затрудняет распознавание смыслов. Вот это и есть мое «здесь и сейчас»? В восемьдесят девять лет, запертый в собственном мозге, я слышу чужую речь как мешанину непонятных предложений? Я почувствовал, как меня охватывает сильное беспокойство.

«Что вы думаете, доктор Ялом?»

Голос Альберто вернул меня к действительности. Я сделал глубокий вдох, подавляя панику, и снова сосредоточился на мониторинге. «Помочь пациенту, – твердил я себе. – Помочь пациенту».

«Альберто, не могли бы вы рассказать мне поподробнее о самых важных отношениях в вашей жизни?»

«Мы с Эммой вместе уже два года. У нас с ней самая тесная связь из тех, что я когда‐либо переживал».

«У вас есть проблемы в общении?» – спросил я.

«О, да. В этом у нас серьезные трудности, – ответил он. – Она часто, очень часто говорит: „С тобой невозможно вести четкий, рациональный разговор“».

А! Возможно, проблема общения была не только в моей голове. Какое облегчение! Я почувствовал, как напряжение покидает меня, дышать стало легче.

Я поинтересовался другими его близкими взаимоотношениями. Он упомянул друга детства, который теперь жил в другой стране и с которым больше не было контакта. Альберто попытался объяснить причины их отчуждения, но я не смог их разобрать. Все это было настолько странно, что я начал сомневаться, не страдает ли он аутизмом, а не шизофренией. Но нет, Альберто явно хотел наладить контакт со мной и с Эммой, и ему не составляло труда поддерживать наш разговор на любую социально значимую тему.

Ситуация во многих отношениях явно созрела для работы по методике «здесь и сейчас»: в манере общения Альберто явно было что‐то такое, что мешало мне установить с ним контакт, и, как мне казалось, то же самое происходило при его общении с другими людьми. Но я колебался, потому что мне не хватало одного ключевого элемента. Работа «здесь и сейчас» требует близости и доверия – то есть такого важнейшего фактора, как терапевтический альянс. Если его нет, любая неприятная или непростая обратная связь, которую вы предложите клиенту, скорее всего, вызовет дискомфорт или будет восприниматься как угроза. Мне не удалось быстро наладить доверительные отношения с Альберто, поскольку мое внимание во многом отвлекло на себя трудности общения. Тем не менее наше время было на исходе, и я решился на отчаянный шаг. Это либо сработает, либо провалится с треском, вызвав гнев или негодование.

—

«Альберто, я хочу кое‐что отрефлексировать. Мне очень трудно понять, что вы говорите. В начале нашей беседы я подумал, что это техническая проблема либо с Zoom, либо с моим слуховым аппаратом. Через некоторое время я понял, что проблема не во мне. Полагаю, это из‐за вашей манеры речи. Вы изо всех сил пытаетесь общаться со мной, но в вашем языке есть некая расплывчатость и чрезмерная усложненность, которые затемняют смысл слов и препятствуют установлению моего контакта с вами».

Я взглянул на распечатку первоначального послания Альберто. «Смотрите, вот строки, которые вы прислали мне. Вы пишете, что хотели бы обсудить: „уходящее поколение ветеранов; взгляды на нынешнее поколение; возможный дефицит или отсутствие психотерапии и психоанализа в будущем“. Вы понимаете, какими расплывчатыми могут казаться мне эти фразы? Проблема не в вашем английском, он у вас превосходен. Но я изо всех сил пытаюсь понять вас, и у меня ничего не получается. – Я сделал паузу, прежде чем высказать свою основную мысль. – Подозреваю, что моя реакция отражает то, как на вас реагируют другие. Я полагаю, что они, должно быть, часто бывают озадачены вашими словами».

Я действительно не знал, чего ожидать. Существовала большая вероятность того, что он обидится и во всем обвинит меня: мол, другие англоговорящие люди без проблем понимают его, а я был слишком старым и медлительным.

Вместо этого он, казалось, пришел в восторг и немедленно ответил без обиняков: «Ирв, я ценю вашу честность. Знайте, что вы в этом не одиноки. Другие, многие другие, говорили мне подобное. Моя девушка считает точно так же. Эмма снова и снова повторяет мне, что я выражаюсь слишком туманно, чтобы она могла меня понять, и это когда я говорю на итальянском, нашем родном языке. Вы очень точно указали на то, что я и хотел с вами обсудить».

Я был приятно удивлен. Но знал, что сделана лишь половина работы и времени терять нельзя.

«Хорошо. Альберто, теперь ваши слова звучат очень понятно, и я вижу, зачем вы обратились ко мне. Но давайте на минутку вернемся к письму. Перечитывая его еще раз, я ни за что на свете не догадался бы, что именно это вы хотели со мной обсудить. Какой парадокс! С одной стороны, вы хотите быть ближе к другим – утверждаете, что именно по этой причине искали встречи со мной. Но с другой – почему‐то используете свой язык, чтобы держать всех на расстоянии. Эти мои слова находят у вас какой‐то отклик?»

«Продолжайте, пожалуйста», – сказал он, пристально глядя на меня.

«Вы хотите от меня какой‐то помощи, но скрываете, какой именно. Вы хотите установить контакт, но не даете возможности другим установить с вами этот контакт. Мы столкнулись с парадоксом. Альберто, у вас есть какие‐нибудь мысли о том, почему вы держите других на расстоянии?»

«Invasione», – не задумываясь ответил он.

«Что?»

«Invasione. По‐итальянски это означает „вторжение“. Invasione тут же возникло у меня в голове, как только вы спросили, почему я держу других на расстоянии».

Я собирался сказать что‐нибудь ободряющее вроде «Вот теперь мы говорим по существу!», но, похоже, он не нуждался в моих овациях и тут же продолжил:

«А еще aggressione. По‐итальянски это означает „агрессия“».

«Это чрезвычайно важно, Альберто. Пожалуйста, попытайтесь хотя бы пару минут сосредоточиться на aggressione».

«Я… хм‐м. Сейчас у меня не получается в это углубиться, но могу с уверенностью сказать, что это всегда было частью меня».

«Скажите, Альберто, со мной сегодня вы испытывали aggressione?» Я ожидал быстрого «нет», но вместо этого он сидел, обдумывая этот вопрос. Чувствуя, что время поджимает, я слегка подтолкнул его: «Какие ассоциации вызывает в вас aggressione? Aggressione со стороны кого? Aggressione по поводу чего?»

Альберто покачал головой: «Вот тут‐то и проявляется моя проблема. Я уверен, что вы хотите мне помочь, и доверяю вам, но, несмотря на это, чувствую, что у меня возникает потребность защититься, сохранить дистанцию. Это непонятно… туманно. Я не могу правильно выразить это по‐английски. А может, и вообще ни на каком языке».

Он действительно старался, пытался раскрыться. Я думал, что достучался до него, и, как это часто бывает на таких единичных сеансах, начал намекать, что для него идеально было бы рассмотреть продолжение терапии, но он резко оборвал меня:

«Терапия, терапия… Да, конечно, каждую неделю разговаривать с кем‐нибудь о… чем?.. Возможно, о моем детстве. Но, скажите мне, как терапия может помочь? Что я могу почерпнуть из нее, чтобы это изменило invasione и aggressione для меня?»

Итак, его защита сработала. Какое мощное сопротивление! Как я мог справиться с этим за те несколько минут, что у нас оставались?

«Вы хотите, чтобы кто‐нибудь узнал вас ближе? По‐настоящему узнал, Альберто?» – спросил я.

«Очень».

«Я понимаю, что у вас есть страхи перед вторжением или нападением. Возможно, некоторые из них даже оправданны. Но из‐за этих страхов вы показываете только поверхностную версию себя, и притом непроницаемую. Так никто не узнает вас настоящего и вы никогда не сможете расслабиться и раскрыться. К тому же поддерживать такой паттерн, должно быть, очень утомительно! И в итоге вы не получаете настоящей, глубокой близости ни с Эммой, ни с кем‐либо еще».

«Я вижу проблему, – сказал он со вздохом. – И что я могу сделать на психотерапии, чтобы решить ее?»

«Я не могу говорить за каждого психотерапевта, но надеюсь, что с ним вы поработаете прежде всего над тем, чтобы вам стало комфортно с самим собой. С настоящим собой. Как внутренне, так и в конечном счете в том, как вы проявляетесь по отношению к другим. Это может даже означать, что вы будете не против показать миру некоторые из своих недостатков».

Он продолжал кивать с выражением серьезной сосредоточенности на лице.

«Смею предположить, – продолжил я, – что, убрав ваши словесные баррикады, вы увидите, что Эмма почувствует себя ближе к вам. И в конечном итоге, возможно, вы даже получите больше удовольствия от жизни».

«Звучит как отличный результат. Я заинтригован больше, чем ожидал».

«Время нашей встречи истекло, но я должен высказать вам кое‐какие свои наблюдения. Мне интересно, кто этот человек, с которым я разговаривал последние десять минут? Это не тот Альберто, с которым я разговаривал в первой части нашей встречи. Это уже не тот Альберто, который настолько боялся подойти слишком близко, что создавал вокруг себя словесную преграду, чтобы не столкнуться с invasione. Я правильно это произнес?»

«Вполне неплохо, – сказал он, а затем с улыбкой добавил: – для американца».

«Я чувствую себя намного ближе к вам, Альберто. Как себя чувствуете вы?»

«Для меня это новый опыт, особенный опыт. Я полагаю, вы, вероятно, часто сталкиваетесь с этим чувством simpatico. Как лучше сказать? Приятность?»

«Да, конец нашей встречи был и в самом деле приятным». Я ничего не сказал ему о панике, которую испытал ранее, решив, что его путаное многословие является свидетельством моей собственной ментальной немощности. Неспособность полностью доверять собственному восприятию выбивала из колеи, создавая для меня дополнительные трудности. Как всегда, сосредоточенность на пациенте «здесь и сейчас» помогла мне обрести почву под ногами.

«Вы находитесь в замечательном моменте перелома, готовности к изменениям, желании исследовать себя и пробовать что‐то новое в своем поведении. И я надеюсь, что подобный подход вы сохраните и по отношению к своей девушке, а также к тем людям, которых хотели бы узнать лучше. Знаете ли вы каких‐нибудь итальянских психотерапевтов, к которым вы могли бы обратиться? Если нет, я могу порекомендовать кого‐нибудь из англоговорящих, кто работает через Zoom».

«Я знаю одного психотерапевта в своем городе, которого я очень уважаю».

«Отлично. Я настоятельно рекомендую вам немедленно связаться с ним. Кроме того, не могли бы вы прислать мне электронное письмо через несколько недель? Я был бы не прочь узнать последние новости о том, как поживают ваши aggressione и invasione, и о том, позволяете ли вы Эмме или кому‐то еще проникать за ваши баррикады».

—

В последние пару месяцев я стал просить своих пациентов присылать мне спустя некоторое время после сеанса какое‐нибудь сообщение с новостями об их жизни. Это было вызвано любопытством по поводу двух вещей. Во‐первых, огромное удовольствие от работы психотерапевтом заключается в том, что у тебя есть возможность заглянуть в захватывающие жизненные драмы многих людей. Я часто оказывался зачарованным этими сюжетами, гадая, что произойдет дальше, и радуясь успехам своего главного героя, что немного сродни просмотру захватывающего телесериала. С этой эгоистической точки зрения разовая консультация – убогий формат, и последующее электронное письмо помогает хоть немного утолить мое любопытство.

Во‐вторых, гораздо более важным было мое любопытство как клинициста к эффекту от подобных консультаций. Я не мог знать, какие долгосрочные изменения или личностный рост могли произойти у этих пациентов, но мне очень хотелось услышать, оказываю ли я хоть сколько‐нибудь заметное влияние, и если да, то какие факторы принесли наибольшую пользу. Как правило, мне удавалось выявить или прояснить наиболее насущную проблему пациента, и я обнаружил, что у большинства из них она касалась связи с другими людьми, что меня ничуть не удивляло. На самом деле подавляющее большинство пациентов, которых я наблюдал на протяжении более шести десятилетий, испытывают те или иные трудности, связанные с межличностными отношениями. Их сиюминутные потребности могут проявляться в чем‐то другом – сексуальной одержимости, гневе на родителей, депрессии, – но зачастую все это в конечном итоге оказывается проявлением нарушения межличностных связей. Даже у тех, кто испытывает сильный страх смерти, когда мы погружаемся глубже, почти всегда обнаруживается стремление к глубокой близости, которая могла бы помочь им бороться с чувством одиночества во вселенной. Очевидно, что и в случае с Альберто имелась потребность в близости и связи.

Что еще можно из этого почерпнуть? За такой короткий промежуток времени может быть очень сложно наладить отношения, необходимые для успешной работы «здесь и сейчас». В своей обычной терапевтической практике я выстраивал доверительные отношения с пациентом на протяжении недель и даже месяцев, и со временем наша способность эффективно работать здесь и сейчас росла. С Альберто мне пришлось поторопиться: я не мог ждать, пока наш союз станет по‐настоящему прочным. Мне действительно повезло в том, что Альберто отреагировал позитивно. На самом деле, везение сопутствовало мне и с Альберто, и с Майей с ее историей о лесной идиллии со щенками. В обоих случаях я немного отошел от своей обычной практики. В отношении Майи я был излишне прямолинеен, раскрывая ей глаза на то, что ее романтические отношения находятся под угрозой, вместо того чтобы помочь увидеть это самой. А с Альберто я сразу же перескочил к осознанию им трудной правды о себе, прежде чем у нас установились доверительные отношения. В любом случае все могло закончиться плохо, и все же при сжатых сроках мой выбор казался оправданным.

Оглядываясь назад, я подозреваю: тот факт, что они оба испытывали ко мне доверие еще до нашей встречи, а также мой авторитет в этой области и седовласая внешность мудреца вкупе с тем, что, читая мои книги, они уже чувствовали некоторую личную связь, немного склонили чашу весов в пользу положительных результатов. Отсюда можно сделать вывод, что крайне важно установить с пациентом, насколько это возможно, теплые, доверительные отношения, и как можно быстрее.

Доверять своей интуиции тоже оказалось важным. Иногда мне приходилось делать выводы, основываясь только на ощущении, как это было с Полом, когда я задал ему вопросы о писательстве, и это принесло свои плоды. С другой стороны, в случае с Кристиной, когда я «выпендрился», предположив, что у нее были сложные отношения с отцом, все пошло не так хорошо – хотя здесь я считаю, что интуиция не подвела меня, однако то, как я ее использовал, было ошибочным. Важность отношений с отцом мне следовало бы прояснить в ходе сеанса, а не делать поспешных выводов, которые привели пациента в замешательство. Интуиция очень важна для психотерапевта, однако важно отметить, что в «интуиции», как я ее понимаю, нет ничего мистического. Какой бы интуицией я ни обладал, это результат многих десятилетий сосредоточенного внимания, пристального наблюдения за людьми, а также умения распознавать паттерны и закономерности.

На этих разовых сеансах критически важным для меня было время, в которое мне необходимо было завоевать достаточное доверие, с тем чтобы донести до пациента важные идеи – будь то подготовка человека к долгосрочной терапии, помощь ему увидеть себя в новом свете или моделирование близких отношений. В дальнейшем я видел свою задачу в том, чтобы уделять особое внимание процессу укрепления доверия и близости с пациентом, при этом делая это максимально быстро. Надеюсь, мой слабеющий мозг сможет справляться с этой задачей еще какое‐то время!