Чугунов пришел в суд за полчаса до начала вечернего слушания дела. Сел в угол совещательной комнаты, к окну, радуясь, что Лапутянко и судьи еще нет и можно спокойно подумать о деле. Окно выходило на старые невысокие дома, единственные сохранившиеся в этом районе постройки двадцатых годов, похожие на послевоенных хулиганов. Теперь вот, теснимые юными каменными акселератами, они жались к суду, которого раньше им прямой резон был бояться…

Чугунов хотел взять у секретаря суда папку с документами, но подумал: стоит ли? Зачем в десятый раз перечитывать то, что скоро выучишь наизусть?

В сущности, от него мало что зависело. Дело было не таким уж сложным. Скорее даже простым. Подсудимый Кокорев в последний перед Новым годом рабочий день чуть не убил своего приятеля Гречушкина — того с трудом отходили реаниматоры. Кокорев сам же вызвал сначала «Скорую помощь», а потом и милицию.

Закавыка заключалась только в том, зачем подсудимому понадобилось сочинять возмущавшие народную заседательницу сказки, описывая историю, приведшую к такому печальному концу. История эта, будучи рассказана Кокоревым, выглядела так.

Кокорев, работавший грузчиком в речном порту, полюбил после работы заходить в одиночестве во временно пустовавшую подсобку пакгауза, чтобы выпить бутылку пива: после его работы всегда хотелось пить. К пиву у него водилась вобла, доставляемая с Волги двоюродным племянником… Однажды, расположившись на шатком колченогом стуле, а бутылку и рыбу разложив перед собой на хорошем, крепком, Кокорев собрался сделать глоток, как вдруг почувствовал, что он не один. Кокорев остановил на полпути руку со щербатым стаканом — а он всегда, когда позволяли обстоятельства, пил только из стакана, — огляделся внимательно и увидел, что по деревянной балке непонятного назначения, протянутой над полом, к нему идет большая крыса («Килограмма на полтора, со щуку», — определил Кокорев почему-то по-рыбацки, только что на руке не отметил величину крысы — постеснялся, видать, народной заседательницы, которую при упоминании живого веса крысы всю просто перекосило). Чугунова же такая точность взволновала и почти убедила. «Вот и наши такие-то были», — подумал он. Кокорев крыс не любил. Он замахнулся и сказал: «Кыш!»

Крыса остановилась, но не уходила, словно бы чего-то ждала от Кокорева. Он присмотрелся — крыса дала ему эту возможность — и обнаружил, что в зубах крыса держит что-то красное. Кокорев надел очки, которые не любил носить, но в которых видел гораздо лучше, и был потрясен, обнаружив, что красное — это червонец, причем аккуратно сложенный пополам. Кокорев утверждал, что рука его, до сих пор тихая, в эту минуту сама потянулась к крысиному рту и вынула из зубов червонец, имевший вид абсолютно нормального государственного денежного знака, украшенного всем тем, что этому знаку положено. Крыса, казалось, была довольна таким оборотом дела, но не уходила, ждала. Чего?.. Кокорев в отличие от Чугунова был невысокого мнения об уровне крысиных потребностей. Поэтому, недолго думая, он выбежал из подсобки, миновал здание пакгауза и в заветную дыру в заборе проник на улицу, где прямо напротив дыры сверкал пустыми витринами продовольственный магазин. Кокорев купил в нем бутылку «Московской» и шматок сала, имевшего, как он выразился на суде, «непритязабельный вид», и поэтому не сходившего с прилавка, несмотря на отсутствие выбора. Когда Кокорев протягивал червонец кассирше, то испытал чувство некоторого страха, о чем честно поведал суду. Тем более что кассирша, мельком взглянув на Кокорева, потом зато очень долго и пристально разглядывала на свет купюру.

Но деньги оказались настоящими. И путь назад Кокорев проделал в состоянии радостного волнения, как будто сбылось наконец-то, о чем он давно мечтал и чего заслуживал.

Крыса ждала Кокорева на том же месте. Кокорев отдал ей сало, предварительно освободив его от обертки, так как правильно рассудил, что крысе так удобнее будет нести шматок. (Когда подсудимый рассказывал, как он отдавал крысе сало, то сделал какой-то короткий, но явственный кивок, не то поклон в сторону воображаемой крысы, поклон, выражающий приязнь и дружбу, так что присутствующим в зале суда, независимо от их веры в показания преступника, очень ясно представился этот момент установления взаимовыгодных торговых отношений между крысой и грузчиком речного порта Петром Кузьмичом Кокоревым.)

Так как продукт, полученный в результате крысиной инициативы, Петр Кузьмич вынужден был по случаю непредвиденности события употребить в одиночку, он, не будучи к этому привычен, проснулся на следующий день с головной болью и сомнением, было ли все это на самом деле или, может, приснилось ему в прекрасном, но бесконечно далеком от действительности сне. Поэтому и радостного волнения, и тяжелых предчувствий — всего хватало в душе Кокорева, когда после трудного рабочего дня он шел в подсобку, шел как на свидание к существу, уже дорогому тебе, но в котором ты еще не до конца уверен.

По дороге его остановил культорг и потребовал принять участие в культпоходе на «Оптимистическую трагедию» в Театр имени Ермоловой, и Кокорев, который боялся, что его вид после вчерашнего произвел на влиятельного общественника плохое впечатление, внес на мероприятие один рубль десять копеек из сдачи, полученной вчера с червонца. Эта процедура отняла у него некоторое время, и когда он, нервничая, вошел в подсобку, крыса уже ждала его на том же месте, на котором вчера остановилась в своем продвижении к сделке с человеком. Из пасти у нее торчал червонец.

Все дальнейшее повторилось в той же последовательности. Но когда довольные друг другом стороны расстались, Кокорев, не будучи пьяницей, а полагая бутылку средством человеческого сближения, позвонил заранее предупрежденному пенсионеру Фахрутдинову, с которым иногда играл в шашки, и они эту бутылку выпили, пригласив третьим Гречушкина. (Все это Кокорев излагал обстоятельно, стараясь быть точным, а над словами «пригласили третьим» задумался, видимо сомневаясь в правомерности в данном случае этого специфического все-таки термина, как правило скрывающего за обходительным глаголом жесткую форму равного денежного участия всех троих: они-то ведь пили на кокоревские, вернее, на крысиные деньги.)

И началась у Кокорева новая жизнь. Вечера его, за исключением потраченного на ермоловский театр, были полны дружбы, умных разговоров и теплого удивления кокоревских приятелей по поводу его щедрости и благоденствия, прямо осведомляться о причине которых они считали неделикатным. Цен крыса либо не знала, либо в ней текла кровь грузинских крыс: сдачи она, одним словом, не требовала. Семьи у Кокорева не было: жена так и померла неродихой, и сетовать на счастливые кокоревские вечера было некому. Приятелей он подбирал для распиву нешумных и от хмеля задумывающихся, прислушивающихся к чужому слову. На работе таких было не много, и он пил в основном с пенсионерами, пил понемногу, ценя благое состояние первоначального хмеля и не идя дальше него. (И в этом месте своего рассказа Кокорев на мгновение остановился, глаза его стали нездешними — он, видно, вспомнил эти вечера, наверно лучшие в его жизни. Может, они казались ему намеком Господа на то, какой могла бы и должна была бы стать жизнь человеческая, если бы не хреноватость, таящаяся в людской натуре, не суетливость и нахальство души, с которыми человек борется мало и лениво. В конце концов, это дело Бога, кого использовать в качестве своего посланца: белокрылого ли ангела с черными кудрями, который в избе крестной всегда глядел на Кокорева с восточной стены, длиннохвостого ли серого зверя, живущего в темном чреве пакгауза, — на все воля Божья…)