Первым делом яд начал действовать на разум Робина. Они ехали долго, так долго, что солнце уже склонилось к закату. Небо потемнело, луна предпочла спрятаться за облаками, ночь обрушилась на землю, как лезвие острой косы, и Робин слегка покачнулся в седле. Он остановил коня, и они с Джейн спустились с седла, вдыхая прохладный, густой лесной воздух.

– Что-то мне нехорошо. – Робин покрутил головой, разминая затекшую шею. – Кажется… кажется, у меня жар.

Джейн настороженно посмотрела на него.

– Тебя ранили в бою?

– Меня ранили? Нет. Меня никто не задел. – Он оглядел себя спереди и с боков, потыкал дрожащим пальцем себе в грудь. – Не думаю, чтобы меня кто-то ранил, но я не помню.

– Может быть, ты ударился головой? – тихо спросила Джейн, чувствуя, как у нее внутри все сжимается.

Робин потер голову.

– Может быть. Возьмешь поводья сама?

– Да, конечно, – ответила Джейн.

Когда они снова уселись в седло, в голове Джейн сложился план. Теперь, когда все уже сделано и ничего не отменишь, ее разум стал абсолютно спокойным и холодным, как слежавшийся снег. Она не могла отвезти Робина в лес. Яд будет действовать слишком долго. Ей придется остаться с Робином до конца, и если Джон все же вернется и застанет ее рядом с его умирающим хозяином, то наверняка все поймет. Ей нужно спрятать Робина в каком-нибудь другом месте. О котором не знает Джон.

Она ехала на восток через лес, и Робин дремал у нее за спиной. По ее ощущениям прошло больше часа, хотя наверняка меньше, а потом Робин зашевелился и произнес:

– Мы еще не добрались до лагеря?

– Мы едем в другое место, – ответила Джейн.

– Прячемся от старины Джона, да? Боишься, что он испортит нам все веселье? Или же затаится поблизости и станет подсматривать, как последний распутник, какой он и есть? – Робин рассмеялся, схватил Джейн за бедро и потянулся к ее промежности, но она сбросила его руку. – Да ладно, Джейн. Перестань. – Он опять потянулся к ее женскому естеству, но теперь не игриво, а грубо, и Джейн сдвинула бедра, не давай ему добраться до цели. – Какой смысл притворяться скромницей? Все неизбежно случится у нас с тобой.

– Я думала, тебе нравятся игры, – сказала она, морщась от его прикосновений, вдыхая прохладный ветер.

Робин лишь рассмеялся.

Когда они добрались до нужного места, небо уже окончательно потемнело. Робин, казалось, не понимал, куда его привезла Джейн.

Она помогла ему слезть с седла.

– А как же твой Бран? – спросил он. – Что он скажет, если увидит нас вместе?

– Бран тебя предал, – напомнила ему Джейн. – Когда я с ним рассталась.

Робин в замешательстве посмотрел на нее. Значит, он и об этом забыл.

– Правда? Ну что ж… – Он попытался выпрямиться, но обмяк и тяжело привалился к Джейн. Она подхватила его, не давая упасть, и прижала к боку коня. – Мы убьем его вместе, да? – Его улыбка была такой нежной, такой беззащитной, и даже в темноте Джейн увидела, как загорелись его глаза. Но она не дала этой улыбке себя обмануть.

– Жди здесь, – сказала она.

Робин взглянул ей за спину и замер с открытым ртом.

– Ты привезла меня в церковь на наше свидание, Джейн? Ах ты шалунья.

– Ты же не сердишься, правда?

– Ха! – рассмеялся он. – Мне это нравится.

– Я избавлюсь от священника.

– Его надо убить? – Робин схватился на меч и едва устоял на ногах.

– Не надо, – быстро проговорила Джейн. – Я сумею его убедить.

– Да, – пробормотал Робин заплетающимся языком, – убеждать ты умеешь.

Его веки сомкнулись, открылись и снова сомкнулись, и Джейн поспешила внутрь.

Как она и предполагала, Адам был дома, ужинал внизу, в подвале, черствым хлебом, размоченным в воде. Увидев Джейн, он вскочил на ноги, роняя с губ крошки.

– Мне показалось, я слышал всадника! Джейн! Что ты… о Боже! – Он уставился на ее разорванное платье, испачканное сажей и пеплом, на кровоточащие ссадины в тех местах, где веревка натерла ей кожу. – Что с тобой? Что случилось?

– Нет времени объяснять. Мне нужна твоя помощь.

– Что значит «нет времени объяснять»? Тебя кто-то обидел? Тебе угрожает опасность? – В тусклом свете свечи его лицо было мертвенно-бледным.

– Нет. – Джейн встревоженно оглянулась через плечо. – Пока нет. Но тебе угрожает. Тебе нельзя здесь оставаться. Тут есть другой выход?

– Во что ты ввязалась? Скажи мне правду, на этот раз скажи правду!

Но Адам не заслужил правды. Не всей правды. Не от нее.

– Если тут есть другой выход, – очень спокойно проговорила она, – тебе надо уйти. Поезжай в королевскую усадьбу и передай от меня сообщение. Не возвращайся сюда. Оставайся в усадьбе или в городе с отцом Павлом. Только не возвращайся сюда. И не ходи в наш старый дом. Это небезопасно.

– Я тебя не оставлю…

– В усадьбе спроси мать-настоятельницу, – продолжила Джейн, пропустив его слова мимо ушей. – Из Кирклейской обители. Скажи ей, что здесь ее ждет человек, который нуждается в ее целительском мастерстве. – Она нервно сглотнула. – Раненая птица, так ей и скажи.

– Что может быть общего у тебя с настоятельницей Кирклейской обители?

– Я работаю на нее, – ответила Джейн.

Это была правда, по крайней мере, пока еще правда. Вряд ли Иветта захочет иметь с нею дело, когда узнает, что она потеряла. Что Джейн у нее отняла.

Адам возмущенно уставился на нее.

– Так вот откуда у тебя деньги? Вот чем ты занималась все это время? И ничего мне не сказала, даже когда я подумал…

– Я не могла ничего рассказать, – перебила его Джейн, добавив еще одну ложь ко всем предыдущим. Она надеялась, что эта ложь будет последней, хотя знала, что нет. – Она заставила меня поклясться. А теперь, пожалуйста, послушай меня и поезжай в королевскую усадьбу.

– Просто мне… – пробормотал Адам. – Лучше бы ты сказала мне сразу.

Лучше бы мне не пришлось ничего говорить, подумала Джейн. Лучше бы мне не пришлось обращаться к тебе за помощью. Но она не сказала этого вслух, поспешно вытолкала брата на улицу через заднюю дверь и сама вышла наружу, навстречу своим грехам.

* * *

Джейн уложила Робина на соломенный матрас брата. Робин был весь в поту, весь буквально горел, волосы липли к его влажному лбу. Джейн уселась рядом с ним и принялась гладить его по голове.

– Ляг со мной, Джейн. – Он попытался взять ее за руку, но его ладонь была вялой и совершенно бессильной. – Как раньше.

Она смотрела на него, мысли неслись в голове бешеным вихрем, желудок скручивало каждый раз, когда она вспоминала его прикосновения, его поцелуи, огненный след, который его жаркие губы оставляли на нее коже. Раньше ее тянуло к Робину, и, когда он был рядом, ее чресла горели, как адское пламя, но теперь ее сердце сжималось от отвращения.

Однако игра еще не закончилась и не закончится, пока Робин жив. Только когда он уйдет навсегда, Джейн и все остальные будут в безопасности. Он легла рядом с ним, стараясь не дергаться, когда они соприкасались телами. Ей казалось, что в этих местах ее кожа зудит, словно ее пожирают заживо полчища муравьев.

– Кажется, мне нужен лекарь, Джейн. – Робин все-таки взял ее за руку, его ладонь была влажной и очень горячей.

Она стиснула его руку, но не сумела заставить себя посмотреть на него.

– Я уже послала за женщиной, сведущей в целительстве. Но ей нужно время, чтобы добраться сюда. Ты пока отдыхай.

– Думаю, я не смогу… получить свою награду. – Робин закашлялся, и, хотя Джейн не видела его лица, она услышала в его голосе смущенную улыбку. – Не прямо сейчас.

– Как ты сам говорил, у нас будет все время на свете. – Джейн смотрела на низкий потрескавшийся потолок. Ее сердце как будто сковало льдом, ее взгляд был отрешенным и тусклым.

– Так и есть. – Робин уже не пытался рассмотреть ее сквозь пелену, застилавшую ему глаза. Он сомкнул веки и положил голову на грудь Джейн.

– Что будешь делать теперь, – спросила она, – когда ты избавился от шерифа?

– Сожгу все церкви, начиная с этого грязного хлева. – Смех Робина обернулся влажным надсадным кашлем. – Здесь смердит гнилью и плесенью.

– А потом?

– Насажу головы монахов на колья. Убью аббатов и короля. – Робин снова закашлялся, сотрясаясь всем телом. – Всех королей.

– А как же Дева Мария? – тихо спросила Джейн. – Ты говорил, что почитаешь Ее, Робин. Ты говорил, что Она тебя направляет. Разве Она не хотела бы, чтобы ты проявил милосердие?

Но Робин ей не ответил. Он наконец-то уснул.

* * *

Мать-настоятельница приехала до рассвета, когда небо еще было темным и звезды мерцали среди черноты. На ней был простой домотканый плащ с низко надвинутым на лицо капюшоном. Высокая, статная, но худая, Иветта походила на Смерть, как ее изображают в монашеских книгах, ее тень колыхалась в мерцающем свете свечей, которые Джейн зажгла, пока Робин спал.

– Джейн, – прошептала Иветта в темноту.

Джейн подбежала к ней, взяла за руки и вдруг поняла, что плачет. Соленая влага все же пробилась наружу сквозь трещины в сердце, превратившемся в кусок льда.

– Мне так жаль, госпожа. Сэр Роджер… его больше нет. Это была ошибка. Он…

– Я знаю, – сказала Иветта, и ее голос был сухим и холодным, как остывший пепел. – Я все поняла, когда он не вернулся, но я… – Она замолчала, не договорив, и зябко повела плечами.

Затем ее голос сделался жестким и угрожающим.

– Где Робин Гуд? – спросила она сквозь стиснутые зубы.

– Внизу, в подвале, – ответила Джейн, потратив на эти слова весь остаток дыхания.

Мать-настоятельница спустилась по лестнице, и Джейн поспешила следом за ней. Иветта молча уселась на край кровати Робина и откинула капюшон. Ее лицо показалось Джейн изможденным, напряженным и совершенно бесцветным. На нем лежал отпечаток неизбывного горя, морщинки вокруг глаз сделались резче и глубже, губы были сжаты в плотную тонкую линию. Не сводя с Робина застывшего взгляда, Иветта принялась вынимать из сумки какие-то целительские принадлежности.

Робин пошевелился и открыл влажные, затуманенные глаза.

– Джейн? Кто здесь?

– К тебе приехала целительница, Робин, – еле слышно прошептала Джейн.

– Хорошо. – Он снова закрыл глаза.

Мать-настоятельница разложила на кровати ланцеты и поставила рядом широкую чашу. Инструменты для кровопускания. Джейн побледнела.

– Вам обязательно… нам обязательно..?

Взгляд Иветты оставался холодным, как сталь.

– Наверное, тебе лучше уйти.

Джейн опять посмотрела на Робина, печаль и отчаяние рвали ей сердце. Она изучала его лицо, словно хотела запечатлеть в памяти каждую черточку. Гладкие щеки, хотя и в мелких морщинках, которых Джейн раньше не замечала. Тень от длинных ресниц цвета тусклого рыжего пламени, цвета давно ушедшей любви. Уголки его губ, чуть приподнятые кверху справа, где они были тоньше, из-за чего складывалось впечатление, будто он всегда слегка улыбался.

Эти губы когда-то ее целовали, подумала Джейн, и от одной только мысли на сердце стало теплее. Наверное, ей все-таки стоило разделить с ним постель. Хотя бы раз, пока такая возможность была. Всего один раз, чтобы у нее осталось воспоминание, как останется воспоминание о лице Робина, о его прикосновениях. Но теперь уже поздно жалеть о несбывшемся. Теперь для всего слишком поздно.

– Я останусь, – произнесла Джейн сквозь душившие ее слезы, все еще глядя на Робина, все еще крепко держа его за руку. – Я не могу его бросить.

Взгляд Иветты смягчился.

– Так будет быстрее, Джейн. Еще можно использовать травы. Но тогда выйдет дольше, и он будет мучиться несколько дней.

– А так не будет? – спросила Джейн шепотом. – Не будет мучиться?

– Почти нет, – сказала Иветта, и Джейн показалось, что в ее голосе звучит сожаление.

Джейн держала руку Робина, а мать-настоятельница полоснула по ней ланцетом, одним уверенным быстрым движением вскрыв ему вены. Затем Иветта отвела его руку в сторону, привязала ее к изголовью кровати куском крепкой веревки и поставила чашу под раной, чтобы кровь не лилась на пол.

Робин открыл глаза и посмотрел на длинный порез у себя на руке.

– Что происходит? – растерянно спросил он. – Зачем меня привязали?

– Она отворит тебе кровь. – Джейн повернула его голову так, чтобы он смотрел на нее. Она твердо удерживала его взгляд, хотя ее голос дрожал от горя. – У тебя в крови яд.

Эти слова были правдой, или правдой под слоем лжи, или ложью, скрытой в правде. Теперь уже и не поймешь.

Робин крепко сжал ее руку.

Джейн наблюдала за ним. Все это время она наблюдала за ним. Она видела, как бледнеет его лицо. Как он лишается жизни и сил. Как его дух вытекает из тела вместе с хлещущей кровью. В какой-то момент веки Робина затрепетали, и он выкрикнул:

– Хватит! Довольно! Ее слишком много!

Но Джейн только смотрела ему в лицо и держала его за руку, и слезы лились из ее глаз. Слезы летели, как стая ворон.

Их взгляды встретились, и Робин все понял. Перед самой смертью он понял.

– Почему? – спросил он, и его голос был легким, как душа, отлетающая от тела.

– Ты просил меня выбрать, – произнесла Джейн сквозь слезы. – Ты просил выбрать… – Она погладила его по волосам цвета лисьего меха. – И я сделала выбор.

* * *

Они вместе стояли в крошечном дворике перед церковью и наблюдали, как восходит солнце, и в сером, будто истончившимся небе разливается пурпурная полоса.

– Говорят, что язычники каждый год приносили кровавую жертву, чтобы вернуть лето в мир, – наконец заговорила Иветта, ее голос был тихим и отрешенным. – Здесь, в этих лесах, человек, предназначенный на закланье, отдавал земле свою кровь. Но мне кажется, это зимнее небо, а не весеннее. Кровь, пролитая нынешней ночью, ничего нам не дала.

– Надо сказать Беатрис, – произнесла Джейн, и слова оцарапали ей горло, как острые когти. – Об Уолтере.

– Сегодня мы все потеряли кого-то из близких. Женщины всегда что-то теряют в войне.

– Мне очень жаль, – сказала Джейн, хорошо понимая, как беспомощно это звучит. Никакие слова не уймут боль утраты.

Иветта по-прежнему на нее не смотрела.

– В том, что случилось с Роджером, нет твоей вины.

Джейн прикусила губу и поморщилась.

– Не надо лгать, чтобы меня успокоить.

– Нет. Я хотела тебя обвинить. Я винила тебя всю дорогу сюда. Но это я приказала тебе шпионить за Робином для меня. Я разрешила шерифу тебя забрать. Я отправила… – Голос Иветты дрогнул. – Я отправила Роджера вместе с тобой, зная, что он сделает все, что я попрошу.

Они опять замолчали, и все вокруг замерло, даже воздух не двигался, словно ветер притих и скорбел вместе с ними.

– Что вы будете делать теперь? – хрипло произнесла Джейн, и вопрос встал комом в горле, потому что она понимала, что задает этот вопрос для себя, и боялась, что ответа не будет. Такого ответа, который она готова услышать.

– Я вернусь в Кирклей, – сказала Иветта, по-прежнему глядя на рассветное небо, словно ей было невыносимо смотреть на Джейн. – И тебе стоит поехать со мной. Будешь кухаркой в монастыре. Я не стану тебя принуждать принимать постриг или становиться моей ученицей. Я была неправа, что пыталась тебя изменить. – Она печально улыбнулась, и слезы, которые сдерживались так долго, наконец потекли по ее бледным худым щекам. – Наша нынешняя кухарка готовит ужасно. Роджер всегда думал, что это нарочно. Он думал, что…

Слезы хлынули еще сильнее, и Иветта зажала ладонью рот, как будто это могло бы их остановить.

– Мне очень жаль, – повторила Джейн. – Я пыталась… – Ее голос сорвался, и она тоже расплакалась.

Иветта всхлипнула и вытерла глаза рукой.

– В Кирклее у тебя будет дом. У тебя будет жизнь.

Джейн попыталась представить себе эту жизнь. Тихая монастырская обитель, кухня, где она будет единоличной хозяйкой, спокойное существование без особых забот и тревог, не считая обычных житейских мелочей вроде капризов и прихотей тех, кто стоит выше ее по рождению и положению, как это было и здесь, в королевской усадьбе. Иветта предлагала Джейн безопасность, которую она не заслуживала. Безмятежную мирную жизнь, о которой, как ей казалось, мечтал бы любой. Но мать-настоятельница не смогла разглядеть ее по-настоящему, хотя когда-то Джейн думала, что она сможет. Но нет, никто не сумел разглядеть ее по-настоящему: ни Иветта, ни Бран, ни Адам. Робин был единственным, кто действительно ее видел – невзирая на все, что он сделал, невзирая на то, кем он был и кем была сама Джейн. Робин видел, что она рождена для свободного полета в ночи и тенях, рождена, чтобы идти куда вздумается и гнездиться, где ей угодно, без привязи на запястье.

– Я подумаю, – сказала Джейн матери-настоятельнице, потому что горе снова вонзилось ей в грудь, точно острый клинок, и она не сумела сказать ничего больше.

– Что бы ты ни решила, Джейн, – проговорила Иветта, – не оставайся здесь и не умирай из-за него. Он того не стоит. – Она на секунду зажмурилась, пытаясь сдержать слезы. Потом расправила плечи и наконец посмотрела на Джейн. Ее обычно холодные голубые глаза теперь горели яростью. – О Робине Гуде, конечно же, сложат баллады и песни. О нем будут петь, что он жил и умер героем. Но мы с тобой знаем правду.

– А что будут петь обо мне, – прошептала Джейн, – о женщине, которая его предала? Которая привела его к смерти?

– Если повезет, Джейн, – сказала Иветта, – о тебе не будут петь вовсе.