Всю дорогу до королевской усадьбы Джейн ехала, как в дурном сне. Она вернула лошадь Брана на конюшню, сняла с крюка запасной плащ, завернулась в него, хотя на улице было тепло, и постаралась как можно незаметнее проскользнуть в комнату для прислуги. Она знала, что нужно сделать: пойти к шерифу и рассказать ему, что она видела, чтобы выманить его из города и успеть освободить Робина до его возвращения. И темная надежда, трепещущая в сердце Джейн, как будто шептала, что шериф, возможно, прикончит Джона и Уилла в битве и тем самым накажет их за содеянное.

Но Джейн тоже в этом участвовала, разве нет? Что если шериф арестует и ее? Он далеко не дурак. Он видел Джейн с Робином. Он не поверит, что Джейн оказалась поблизости от разбойников совершенно случайно – не во второй раз, – и Уолтер Стерчли уж точно не проявит к ней милосердия, если узнает правду о том, чему она стала свидетельницей. Стояла рядом, пока Джон с Уиллом творили свои бесчинства, и не сделала ничего, чтобы этому помешать. Ее слова, слабые и запоздалые, никого не спасли.

В комнате для прислуги, которую Джейн делила с другим девушками, не было ни души: все служанки либо лихорадочно готовились к вечернему пиру, либо уехали в город на празднование Троицы. От мысли о встрече с шерифом в таком жутком виде: с волосами, заляпанными грязью и рвотой, с кислым запахом страха в дыхании – Джейн невольно поежилась. Она склонилась над умывальным тазом обхватила голову руками и дала волю слезам, сто потекли по щекам в три ручья.

Так ее и нашла Эмми.

– Джейн! Что случилось?

Джейн почувствовала, как Эмми гладит ее по плечам, по волосам, и отвернулась, пытаясь вытереть слезы, как будто подруга не видела ее отчаянных рыданий.

– Джейн, пожалуйста, скажи мне, что случилось!

Но Джейн не было сил ответить. У нее закончились слова, но не слезы, что лились рекой, которая, казалось, никогда не иссякнет.

– Ну, полно, полно. Все будет хорошо. – Эмми обняла Джейн, и та уткнулась лицом ей в плечо и расплакалась еще сильнее. От Эмми пахло сваренным из золы мылом, свежим маслом и сливками, и Джейн готова была утонуть в этом запахе. Тонкие пальчики Эмми ласково перебирали ее спутанные волосы. – Что бы ни произошло, мы все исправим, Джейн, честное слово. Где Бран? Мне позвать Брана?

– Он… он…

Бран. Брана не было на конюшне. Он давно должен был вернуться в усадьбу, а Джейн даже не стала его искать. А вдруг его схватили вместе с Робином? Если да, что с ним будет теперь? Что будет с ней? Новый приступ рыданий не дал ей договорить. Джейн снова расплакалась, и ее затошнило.

– Джейн… – Голос Эмми стал тише и мягче, но вместе с тем и решительнее. – Джейн, это все из-за Брана? Он тебя чем-то обидел?

От потрясения Джейн перестала плакать. Она шмыгнула носом и вытерла слезы.

– Нет, это не Бран, – выдавила она. Ее голос охрип от рыданий, саднящее горло горело огнем, и каждое слово давалось с трудом.

Вздохнув с видимым облегчением, Эмми принялась вытирать ей слезы.

– Пресвятая Мария, ты вся в грязи! Ты не ранена? Скажи мне правду. Я могу привести ведьму. – Эмми улыбнулась, давая понять, что она пошутила. Джейн видела, что подруга искренне хочет помочь, но ей казалось, будто Эмми с ее добротой отодвигается куда-то в конец длинного темного коридора, оставляя ее совершенно одну посреди сумрака и гулкого эха, звенящего в пустоте. – Твоя мать-настоятельница сразу скажет, что тебе нужно: снадобье или припарки.

Внезапно в опустошенном сердце Джейн вспыхнуло пламя надежды. Иветта действительно может помочь, пусть и не так, как думала Эмми. Она не поможет, если Джейн скажет ей правду, но ведь можно солгать – сказать, что монаха и служку забрали ради выкупа, – и тогда Иветта могла бы сама поговорить с Уолтером. Это было рискованно, но, возможно, для Джейн это единственный способ передать все шерифу и самой не угодить в тюрьму. Всего-то и нужно: сказать, что брат Годрик все еще жив.

От этой мысли Джейн опять затошнило, и она зажала рот ладонью.

– Мне привести ее, Джейн? – настойчиво спросила Эмми.

Джейн кивнула и отвернулась, чтобы подруга не видела ее лица, на котором наверняка отразились и облегчение, и страх.

Шелест юбок, дуновение чистого, молочного запаха от Эмми, тихий шепот: «Я скоро вернусь» – и Джейн снова осталась одна. Она рухнула на кровать. Эмми зажгла для нее свечу, и Джейн смотрела, как тени мелькают по полу, то увеличиваясь, то уменьшаясь, а потом дверь приоткрылась, и раздался голос Эмми, тоненький и отчаянный.

– Я не знаю, госпожа. Она ничего не рассказывает. Но я подумала, что если кто-то и сможет помочь…

Она замолчала, и Джейн услышала холодный голос Иветты:

– Она ранена?

Теперь комнату осветил факел, запахло ромашкой и мятой. Яркий свет резал глаза, и Джейн крепко зажмурилась.

– Кажется, нет, госпожа, – сказала Эмми. – Но я не уверена.

– Закрой дверь. – Голос Иветты по-прежнему был холодным, как лед. Как и ее руки в тонких перчатках, когда она развернула Джейн лицом к себе.

– Протри ей лицо.

Мягкая, влажная ткань, пахнущая шалфеем – теплая, как нежные материнские руки, – прижалась к шее Джейн, потом прошлась вокруг рта, стирая пятна на ее лице, следы ее преступления. Ее греха.

– Джейн, – требовательный голос Иветты и ее ястребиный взгляд пронзили туман в голове Джейн. – Ты больна?

– Посмотрите на ее платье, госпожа, – прошептала Эмми. – Она не больна.

Взгляд Иветты лишь на мгновение оторвался от лица Джейн и метнулся вниз, но этого было достаточно. Глаза матери-настоятельницы заблестели, и она стиснула зубы.

– Иди в мои покои, – велела она Эмми. – Найди снадобье в фиолетовом флаконе. Принеси его сюда вместе с вином из кухни.

Эмми замялась.

– Но, госпожа, я…

– Оставь нас! – резко проговорила Иветта, и Эмми бросилась прочь, оставив Джейн наедине с матерью-настоятельницей и ее пристальным взглядом. Иветта присела на краешек кровати. – Я знаю, у тебя есть свои тайны, Джейн, – тихо сказала она. – Я вижу, что ты напугана и расстроена, но если ты ранена, то должна мне сказать. Я не сумею тебе помочь, если ты ничего мне не скажешь, и всякую рану надо обработать, чтобы не было нагноения.

Джейн покачала головой.

– Я не ранена, госпожа.

– Ты уверена? Потому что есть раны, даже в самых сокровенных местах, которые могут болеть, а могут и не болеть…

Джейн опять покачала головой, но тревога на лице Иветты была такой искренней, что Джейн снова расплакалась. Она знала, о чем сейчас думает мать-настоятельница, и в глубине ее собственного предательского разума забрезжила мысль, что этим можно воспользоваться, но эта мысль только усилила ее чувство вины и стыда. Слова – те слова, которые надо было произнести, чтобы спасти себя, спасти Робина – все никак не приходили. Джейн казалось, что в ней не осталось вообще ничего. Кроме слез.

Иветта сняла перчатку и прижала прохладную, мягкую ладонь ко лбу Джейн.

– Жара нет, хотя ты нездорова, это сразу видно. Целебное снадобье и горячая ванна должны помочь. – Она взяла Джейн за руку и крепко сжала. – Когда будешь готова, – сказала Иветта, и ее голос был словно струя чистой прохладной воды, остудившей поток жарких слез самой Джейн, – ты мне расскажешь, кто тебя обидел.

Джейн яростно покачала головой, от доброты матери-настоятельницы ей стало нечем дышать.

– Это моя вина. Только моя. Я должна была знать…

– Нет, Джейн. – Иветта снова взяла ее за руки и настойчиво проговорила: – Я знаю, ты думаешь, что виновата. Но это не так. Тебя заставили думать, что это ты виновата. Но нет. Помни об этом. Ты ни в чем не виновата.

Джейн шмыгнула носом, как маленький ребенок.

– Это совсем другое.

– Именно так всегда думают женщины. Потому что нас заставляют так думать. Но никто из нас не заслуживает страданий, кем бы мы ни считали себя. Что бы мы ни сделали, по своим собственным представлениям.

Ее доброта чуть не заставила Джейн признаться во всем, признаться и посмотреть, как Иветта себя поведет. Возможно, она сумеет ее простить, возможно, отправит в Кирклейскую обитель, спрячет Джейн там, где Джон с Уиллом никогда ее не найдут.

Но Джейн знала, что нет. Даже пречистая Дева Мария не пощадила бы такую мерзкую грешницу, как она, ту, что стояла в сторонке и не вмешалась, когда невинные жизни обрывались, как нитки на станке неумелого ткача. К тому же Иветта – родственница короля, его двоюродная сестра. Она все расскажет своему брату. Возможно, даже сама выдаст Джейн шерифу. Иветта – одна из них, какой бы доброй она ни казалась, она связана с ними узами благородной крови. Перед лицом этой связи Джейн была никем.

Прежде чем Джейн успела заговорить, в комнату вернулась Эмми.

– Я все принесла, госпожа.

Иветта передала Джейн снадобье, от которого резко пахло уксусом и горькими травами.

– Выпей. Вкус будет не самым приятным, но вино его смоет.

Джейн выпила все до капли, и лекарство обожгло ей горло. Она согнулась пополам от кашля, тошнотворный цветочный привкус обволакивал язык, резал ноздри.

– Потерпи, – сказала Иветта. – Нужно перетерпеть.

– Вот, держи. – Эмми сунула чашу с вином в руку Джейн, и она выпила его залпом. Все что угодно, лишь бы избавиться от этого жуткого привкуса во рту. Горькие травы все еще впивались в язык, как ножи.

– А теперь, Джейн, ты должна мне рассказать, что случилось, – снова проговорила Иветта. – Тебя явно кто-то обидел.

Джейн начала говорить, кашель рвал горло, как острые когти. Ей вспомнился пристальный взгляд Джона, его предупреждение – теперь она знает, что поставлено на карту, – и это воспоминание заставляло ее выдавливать слова, застревавшие в горле.

– Это были разбойники, госпожа. И… дело не только во мне. – Сердце Джейн так яростно колотилось о ребра, что казалось, оно сейчас выскочит из груди. – Они схватили монаха. И мальчика…

– Брата Годрика. Брата Годрика и его служку. – Лицо Иветты сделалось серым, как пепел. – Джейн, ты должна сказать, где это было. Где они их схватили?

Джейн судорожно втянула в себя воздух, отчего ее ложь прозвучала правдоподобнее, а сердце заныло еще сильнее.

– В южной части леса, возле большого дуба. Кажется, это те самые разбойники, на которых охотится шериф. Он схватил одного из них… в церкви. – Голова Джейн закружилась от снадобья матери-настоятельницы, его приторный привкус обволакивал язык, будто ледяная корка, вызывающая онемение. Джейн вспомнила, что сказал монах прямо перед тем, как она подтолкнула его к верной смерти. – И теперь эти разбойники будут мстить, – прошептала она.

Иветта сжала губы в тонкую линию, и морщины вокруг ее рта задрожали от усилий сдержать слова, которые было неприлично произнести настоятельнице монастыря.

– И им все равно, кто пострадает. Кто бы сомневался. – Иветта резко поднялась на ноги и обратилась к Эмми: – Она скоро уснет. Убедись, что ее лицо вымыто дочиста и что ей удобно лежать. Я должна известить шерифа. И наверняка он захочет тебя допросить, когда будешь готова, Джейн.

– Нет! – воскликнули Эмми и Джейн в один голос.

– Нет?

Джейн отчаянно пыталась придумать хоть какое-то оправдание, но Эмми спасла ее от необходимости говорить:

– Прошу прощения, госпожа, но лучше не надо.

– Не надо? Но почему… – Острый взгляд матери-настоятельницы сделался подозрительным. – Вы хоть понимаете, насколько это серьезно? Их надо остановить, пока они не сотворили непоправимого с братом Годриком и мальчиком! Такие люди живут без законов и правил. Если они собираются мстить, то не пощадят никого.

Джейн охватил страх, потому что Иветта была права, вот только Джейн никогда не хватило бы смелости признаться, что нет смысла спешить, ведь Джон с Уиллом и впрямь никого не щадили.

– Нет, госпожа. – Голос Эмми был тихим и кротким и поэтому звучал фальшиво, ведь Джейн знала, что ее подруга вовсе не кроткая. – Дело не в этом, клянусь. Дело в том… – Эмми умоляюще сложила руки. – Ее будут допрашивать, госпожа. Может быть, даже с пристрастием. К ней могут применить силу.

– Применить силу? – Иветта нахмурилась. – Да, конечно. – Ее лицо побелело. – Они пытают свидетелей преступлений.

Эмми выглядела поникшей, испуганной.

– Вы не знаете, как они обращаются с такими девушками, как мы, госпожа. Им вряд ли нужны оправдания и причины.

Мать-настоятельница испустила долгий смиренный вздох.

– Хорошо. Я расскажу шерифу о разбойниках и где их искать, но не скажу, от кого это узнала. Так будет справедливо?

Эмми кивнула.

– Да, госпожа.

– Спасибо, – прошептала Джейн, ее веки закрылись, и она начала погружаться в сон.

– Но, Джейн, – строго и жестко проговорила Иветта. – У меня тоже есть к тебе вопросы. И я хочу получить ответы, когда ты проснешься.

Джейн попыталась кивнуть, но глаза уже не открывались, и голова стала тяжелой, словно набитой свинцом и шерстью, и кровать засасывала ее, как трясина. Последнее, что помнила Джейн, – как Эмми склонилась над ней и прошептала:

– Ты не хотела ничего говорить, и я позаботилась, чтобы тебе не пришлось. – Она едва ощутимо коснулась губами лба Джейн. Поцелуй был невесомым и легким, будто взмах крыльев бабочки, будто воздух. – Я сохраню твои тайны, Джейн. А тебе надо поспать, – добавила Эмми, словно Джейн могла выбирать, спать ей или нет. Зелье Иветты подействовало в полной мере, и она провалилась во тьму, где обитали кошмары, как будто сорвалась в саму преисподнюю.

* * *

Джейн проснулась в постели Иветты, бесстыдно раскинувшись на чистом шелковом белье. Пропитавший всю комнату запах трав был густым и приторным. Во рту стоял кислый привкус, пустой желудок непристойно урчал, словно и не был свидетелем жутких событий вместе с его обладательницей. Лунный свет лился в маленькое окошко спальни матери-настоятельницы, и Джейн ударилась в панику. А вдруг она опоздала со своим сообщением, призванным выманить шерифа из города? Или послание матери-настоятельницы до него не дошло? Сердце наполнилось ужасом. Джейн надо было самой сразу же пойти к шерифу, невзирая на риск. Ей не следовало доверять свободу Робина кому-либо другому.

Внезапно она услышала громкие голоса в коридоре за дверью.

– Черт возьми, и как я тогда их найду? – проревел Уолтер Стерчли.

Джейн попыталась сесть на кровати, сердце бешено колотилось, но голова ощущалась тяжелой, как ведро молока, и с трудом оторвалась от подушки. Что, если шериф войдет в спальню? Он узнает Джейн сразу. Он уже запомнил ее в лицо. Но он же не сможет ворваться в покои дамы, ведь так? Есть вещи, которые не дозволены даже шерифу.

Тем не менее он пришел, а значит, еще не уехал в Ноттингем и не увез с собой Робина Гуда. Робина еще можно освободить.

Но какой ценой? – прошептал внутренний голос, и это был голос матери-настоятельницы, или Эмми, или любой другой женщины, доброй и чистой душой. Такой женщины, которой Джейн никогда больше не стать.

– Мне сказал кто-то из слуг, но я не помню, кто именно. – Голос Иветты был полон фальшивого высокомерия, притворной легкости.

– Черт возьми, женщина! Это важно!

– Я знаю, что это важно. – Мать-настоятельница не могла долго играть эту невинную роль. Она совершенно ей не подходила. – Зачем, по-вашему, я вас позвала?

Уолтер тяжко вздохнул.

– Тот слуга был мужчиной? Женщиной…

– Кажется, это был мальчик. Но на вашем месте, шериф, я бы оставила слуг в покое. Пусть они выполняют свою работу, а вы выполняйте свою. Добычу загнали как будто специально для вас, так что пора на охоту.

– Вот поэтому вы и не на моем месте, – резко ответил Уолтер. – Шериф должен сразу же распознать, что его пытаются заманить в западню!

Джейн услышала тяжелую поступь Уолтера, а затем бормотание Иветты, которая вернулась в покои.

– И совсем не поэтому, глупый мужлан… о, ты проснулась! – воскликнула мать-настоятельница, увидев Джейн. И тут же нахмурила брови. – Надеюсь, я сделала достаточно, Джейн. Надеюсь, что, защищая тебя, я не подвергла опасности невинные жизни.

– Спасибо, – попыталась сказать Джейн, но ее голос дрогнул, и все остальные слова, например «простите меня» и «уже слишком поздно», так и остались невысказанными. Чувство вины захлестнуло ее, словно бурная река, и Джейн еле держалась на плаву. Она могла бы сказать матери-настоятельнице, где разбойники прячутся на самом деле, она отыскала бы дорогу к дому Мука с закрытыми глазами. Но тогда шериф нашел бы их слишком быстро, и они не успели бы освободить Робина. А потом шериф пришел бы за ней.

Мать-настоятельница покачала головой, приняв печаль Джейн за болезнь, потом подошла к столу и смешала в чашке какое-то снадобье.

– Простая вода охладит твою желчь, поэтому я добавила иссоп, мед и согревающую гвоздику для горла. Пей как птичка, маленькими глотками, – предупредила она, вручая Джейн чашку. – Сделаешь один глоток, мысленно повтори «Славься, Мария» пять раз подряд и только потом делай следующий.

Джейн послушно сделала один глоток. Вода успокоила ее пересохший пылающий рот, и ей отчаянно захо- телось выпить все залпом, но она не решилась ослушаться мать-настоятельницу, не сводившую с нее бдительных глаз. Как было велено, она медленно повторила про себя пять раз «Славься, Мария» и только потом сделала следующий глоток.

– Я сказала Эдо, что ты заболела, – продолжила мать-настоятельница. – А Эмми передала весточку твоему парню, который служит на конюшне…

– Бран, – прохрипела Джейн. – Он… – Она с трудом сглотнула, в горло как будто вонзились сотни иголок. – С ним все в порядке?

Взгляд Иветты тут же сделался острым, как у ястреба.

– Он был с тобой, Джейн? Он знает, кто тебя обидел?

Джейн яростно покачала головой, не доверяя своему голосу.

– Джейн, пожалуйста. Я не сумею тебе помочь, если ты ничего не расскажешь. Ты им чем-то обязана? Ты говорила, у тебя есть братья. Они тоже как-то причастны?

– Нет! – Эта мысль была настолько нелепой, что Джейн на миг перестала плакать. – Мой брат – священник!

– Тогда твой любовник? Не конюх, а тот… другой. С которым я тебя видела. – Иветта многозначительно посмотрела на Джейн, и та с ужасом вспомнила, что мать-настоятельница видела Робина возле конюшен. И она была в церкви и наблюдала своими глазами, как Робин бросил вызов шерифу. Хорошо ли она разглядела его в первый раз? Поняла ли, что это один и тот же мужчина?

Пока Джейн разрывалась между молчанием и словами, мать-настоятельница резко бросила:

– Пей. Уже прошло больше времени, чем на пять «Славься, Мария».

Джейн отпила снадобье и почувствовала, что жжение в горле слегка унялось.

– Я не… – начала она, но Иветта резко подняла брови, словно заранее знала, что Джейн собиралась солгать. – Это не…

Сочувствие на лице Иветты боролось с разочарованием.

– Хорошо, Джейн. Я не буду настаивать, не сейчас. Ты поступила по совести. Возможно, спасла человеку жизнь. Но ты явно ввязалась во что-то, во что лучше не ввязываться, – сказала она, и ее взгляд был таким пристальным, что Джейн захотелось сбежать, спрятаться и никогда больше не попадаться на глаза матери-настоятельницы. – Ты скоро поймешь, что красноречивый мужчина – всего лишь блестящая позолота на медном гроше. Он пообещает тебе свободу, пообещает изменить мир ради тебя, достать с неба луну и звезды. Но единственный способ стать по-настоящему свободной – не принадлежать никому. Быть хозяйкой самой себе.

Джейн почувствовала, как в ней поднимается гнев. Иветта ее совершенно не знала. И не знала о том, что происходит между нею и Робином. Но Джейн не могла дать отпор, не могла защитить Робина так, как ей хотелось, ведь ее собственная судьба сейчас висела на волоске, и ей хватило ума это понять. Ей нужно было сыграть в эту игру, ради Робина и ради себя самой. А для этого было необходимо удержать Иветту на своей стороне.

– Я недостойна вашей доброты, госпожа, – сказала она, но слова шли не от сердца. – После всего, что я сделала.

Лживые слова Джейн заставили мать-настоятельницу покраснеть.

– Что за вздор? Я целительница и занимаюсь целительством. Каждый достоин того, чтобы о нем позаботились, когда ему плохо.

– Госпожа, вы очень великодушны, но я не могу…

– Тише, ни слова больше. – Иветта нахмурилась, в ее темных глазах засверкали отблески света свечей. – Я не говорила, что помогаю тебе чисто из милосердия. У меня к тебе есть вопросы, Джейн Кроу, как я и сказала. И я жду, что ты мне ответишь, как только вернешься.

– Вернусь откуда?

Иветта возвела глаза к небу и тяжело вздохнула.

– Тебя хочет видеть Беатрис Стерчли. Шериф поселил свою глупую жену прямо здесь, в королевской усадьбе. Он говорит, что его драгоценной супруге небезопасно оставаться дома одной. Особенно когда у них в погребе заперт преступник.

Джейн чуть не уронила чашку. Дом шерифа. Его погреб. Конечно же, Робина держат именно там. Куда еще шериф мог посадить арестанта, прежде чем увезти его в Ноттингем?

– Почему она хочет видеть меня? – спросила Джейн, сжимая чашку покрепче.

– Полагаю, она тебе доверяет, – усмехнулась Иветта.

– Эдо будет в ярости. Я уже пропустила день.

– Я уверена, что он поймет, – сказала мать-настоятельница, и Джейн согласно кивнула, хотя очень в том сомневалась. – Беатрис Стерчли будет в безопасности под твоим попечением, а ты будешь в безопасности рядом с ней. Под надежной охраной, – добавила она, что одновременно прозвучало и обещанием, и предостережением. Иветта поднялась на ноги, расправила платье и посмотрела в окно. – Я даю тебе шанс, Джейн. Я вижу, что у тебя доброе сердце. И я вижу, что ты в западне, даже если ты этого не понимаешь. Я открываю для тебя дверь, даю возможность спастись. – Она сделала глубокий вдох, словно собираясь с духом, чтобы договорить до конца. – И когда все закончится, когда их поймают, у нас с тобой будет долгий разговор. – Она встретилась взглядом с Джейн, и ее глаза были полны огня и боли. – Мы позаботимся о том, чтобы эти лесные разбойники больше никому не причинили вреда.