Брату Годрику заткнули рот грязной тряпкой. Руки связали так туго, что плечи едва не вывернулись из суставов. Над левым глазом красовался огромный синяк. Его ряса задралась над связанными ногами, покрытыми вьющимися черными волосами и кровавыми ссадинами. В своих путах он даже не мог сидеть прямо, и, чтобы он не заваливался набок, его прислонили спиной к дереву.

Джейн стало дурно. Она попыталась замедлить дыхание и мысленно отстраниться от происходящего. Как будто это ее не касалось. Как будто она здесь ни при чем. Но если бы не она, Робин никогда не узнал бы о визите монаха в королевскую усадьбу. Он никогда не узнал бы о планах аббата. Именно сведения, которые Джейн передавала Робину, и привели к этому мгновению в лесу, где брат Годрик был избит и унижен. Служитель Божий, он попал в руки к разбойникам, которые с ним обращались как с обыкновенным преступником – и все из-за нее.

Сердце Джейн сжалось от страха. А вдруг Бог накажет ее за это? Раньше она не задумывалась ни о рае, ни об аде. Она верила, что если исправно читать молитвы и не слишком много грешить, то все будет хорошо. Она не совершала ничего такого, что требовало бы серьезного покаяния. До сегодняшнего дня.

Джейн поежилась, благодарная за маску и плащ, хотя запах мускусного пота Робина, раньше казавшийся таким приятным, теперь стал удушающим и тяжелым Она едва слышно прошептала молитву Деве Марии, вспоминая Ее портрет под пологом леса, окруженный ракушками и небольшими подношениями. Наверняка все это происходит не просто так. Возможно, небеса наказали Джейн за ее похотливые чувства к Робину. Может быть, ничего этого не случилось бы, если бы она не примчалась сюда, как зайчиха, обезумевшая от весны.

Джейн попыталась успокоиться. Если она запаникует… если Робин и его люди увидят, как она паникует… Да, они приняли ее в свой круг, но это мужчины, у которых есть тайны, мечи и ножи. И ей постоянно придется доказывать свою силу духа и воли. Она была не уверена, что они собираются убить монаха, но они причинили ему боль, и, если они сотворили такое со слугой Божьим, даже страшно представить, что они сделают с обычной служанкой.

Малютка Джон хмуро стоял рядом с братом Годриком, возвышаясь над ним подобно чудовищному великану. Мук и Уилл тоже прятали лица под плотной тканью, как сама Джейн, но Робин, Тук и Джон были без масок. Это беспокоило Джейн. Что бы они ни собирались сделать с монахом, они не ждали ответной мести.

– Выньте у него кляп, – велел Робин. Тук наклонился и вытащил тряпку изо рта у монаха. – Давайте послушаем, что он скажет.

Брат Годрик затряс головой, как мокрый пес, хрипло дыша и отплевываясь.

– Где-то я тебя видел, – сказал он Туку. – Сарацин сэра Ричарда. – Он вытер рот о плечо, его карие глаза были красными и воспаленными, но в них читалась упрямая дерзость. – Так вот как сэр рыцарь доказывает свою доблесть? Подвергая мучениям святых людей?

Робин опустился перед ним на колени и произнес с мягкой насмешкой в голосе:

– Добрый монах, ты едва ли святой человек. Не такой сытый и пьяный, как ты.

Лицо Робина, его до жути спокойная улыбка, казалось, насторожили монаха. Его гнев уступил место леденящему страху.

– Послушай, – пробормотал он, – можешь передать сэру Ричарду, что я не поддерживаю планы аббата. И не в моих силах ему помешать. На самом деле, я…

– Мой добрый монах, – сказал Робин, грубо щелкнув брата Годрика по носу, словно тот был непослушным ребенком, – ты слишком легко выдаешь все свои тайны. Не порть нам игру.

Джон застонал в голос.

– Сперва отобедай с нами, выслушай нашу историю, прежде чем называть нас наемниками. – Робин резко поднялся, и монах вздрогнул. – Я никому не слуга, и уж точно не сэру Ричарду. Сэр Ричард – истинный рыцарь, благородный и добрый сердцем. Он никогда не дал бы мне дозволения сделать нечто подобное.

Робин стоял к монаху спиной и поэтому не видел, как краска сбежала с его лица. Но Джейн все видела.

– Нечто подобное чему? – спросил брат Годрик, и в его голосе больше не было вызова. – Кто ты такой, черт возьми?

– Слышите, как он ругается? – усмехнулся Уилл. – Поистине святой человек. Они все одинаковы, да, хозяин? Кучка алчных лжецов, которые грешат, как дышат.

– Что вам от меня нужно? – спросил монах. – Денег? Так вы самые обыкновенные бандиты?

Уилл наклонился и со всей силы ударил его по лицу. Джейн невольно поморщилась.

– Следи за своим языком, монах!

– Тише, тише, Уилл Скатлок, – сказал Робин. – Разве так следует обращаться с гостями?

Джейн заметила, как нахмурился Джон, и его лицо покраснело от гнева, ведь Робин назвал монаху имя Уилла. Его полное имя. Ей сразу вспомнилось предостережение Джона: разберись с ним по-быстрому, да и дело с концом. Тошнота подступила к горлу, и Джейн попыталась ее побороть, но земля закачалась у нее под ногами, словно она стояла на шаткой лодке. Вряд ли Робин послушает Джона, ведь правда? Они же не станут хладнокровно убивать человека, которого затащили вглубь леса? Если Робин затеял такую игру, то зачем же так долго тянуть?

Будь я и вправду древней богиней, в отчаянии подумала Джейн, я шепнула бы Робину повеление прекратить эту игру. Я велела бы ему убраться из Шервудского леса и бежать как можно дальше, пока между ним и законом не встанет дюжина лесов.

Лес застыл в тишине, даже птицы не пели, словно ждали, что будет дальше. Когда Джейн уже собиралась сбежать, гадая, не выстрелят ли ей в спину из лука, Робин вдруг поклонился монаху, широко раскинув руки.

– Клянусь, добрый монах, я говорю чистую правду. Я приглашаю тебя разделить с нами хлеб и вино. Если ты человек честный, возможно, мы сможем друг другу помочь.

Лицо Годрика застыло. Он увидел перед собой путь к спасению, если он поведет себя правильно. Его щеки вспыхнули румянцем внезапной надежды.

– Ну… – Он издал фальшивый, дрожащий смешок, словно хотел показать, будто он совершенно спокоен, даже будучи привязанным к дереву, словно норовистый гончий пес. – Как я, по-твоему, буду есть со связанными руками?

– Твоя правда! – Робин кивнул Уиллу. – Развяжи нашего гостя, Уилл. Я принесу ему таз омыть руки. А ты, Мук… – сказал он, и Мук поморщился при звуках своего имени, хотя это было всего лишь прозвище. – Принеси хлеб, сыр и вино.

– Это глупая затея, – пробормотал Джон себе под нос, но достаточно громко, чтобы его услышали все. Джейн хотелось провалиться сквозь землю. Что поручит ей Робин? И назовет ли по имени, как всех остальных? Если да, то ей можно проститься с работой в королевской усадьбе. Брат Годрик не видел ее лица, но он знал ее имя. Он запомнит все, что сейчас происходит в лесу: все их лица и имена, все, что он здесь пережил.

– Этот монах нам не опасен, – сказал Робин. – Ведь правда, добрый монах? А если я ошибаюсь, наши стрелы уж точно быстрее его ног. Малютка Джон, принеси таз, чтобы наш гость мог умыться.

Джон зарычал, когда Робин назвал его по имени, а Джейн чуть не ахнула вслух. А потом она вдруг поняла, что Робин обращался вовсе не к Джону. И вообще на него не смотрел.

Он смотрел на нее.

– Принеси таз, Джон, – повторил Робин, не сводя с нее глаз. – И поторопись.

Джейн изумленно уставилась на него из-под капюшона. Глаза настоящего Малютки Джона широко распахнулись, когда он раскусил хитрость Робина, и при этом он выглядел таким возмущенным, словно вот-вот взорвется и потребует свое имя назад.

– Малютка Джон. – Монах рассмеялся, словно они с Робином вдруг заделались лучшими друзьями. – Он и вправду слегка маловат.

– Мал, да удал, – сказал Робин. – Он воткнет меч тебе в глотку быстрее молнии, хотя соображает чуток туговато. Ну же, Джон! – крикнул он.

Стряхнув с себя оцепенение, Джейн бросилась к умывальному тазу, который Мук оставил рядом со свежим сыром, ранними весенними ягодами и буханкой хлеба. Она подняла таз и поставила его к ногам монаха, стараясь согнуться как мужчина, а не как женщина: неловко сгорбившись, а не изящно присев. Она натянула рукава на руки, скрывая их от монаха, и молилась, чтобы он не заметил, что ее руки трясутся так сильно, что вода в тазу плещется, словно бурное море.

– Спасибо, добрый человек, – сказал брат Годрик.

Джейн отступила подальше, опасаясь, что он заметит что-нибудь подозрительное, если она подойдет слишком близко, что-нибудь, что могло ее выдать.

Закончив смывать с рук кровь и грязь, брат Годрик подхватил таз и вылил воду себе на голову, чтобы умыть и лицо тоже. Джейн протянула ему чистую тряпку. Монах вытер лицо и ухмыльнулся, глядя на нее.

– Он еще и молчаливый, как я погляжу.

– Это печальная история, – мрачно проговорил Робин, но подмигнул Джейн, так, чтобы не видел монах. – Люди шерифа отрезали ему язык.

Брат Годрик вновь побледнел.

– Боже правый… я… – Он перевел пораженный взгляд с Робина на Джейн, и Уиллу с Туком пришлось отвернуться, чтобы не рассмеяться.

Лицо Джейн горело под маской. Слезы обожгли глаза, так внезапно и глупо, будто с нею и вправду случилась такая беда. Она в самом деле выставила себя дурой. Что сказал бы на это Бран, будь он здесь? Он бы точно ее задразнил. Сокрушался бы, что ей и впрямь не отрезали язык, каждый раз, когда она начинала его бранить. Эта мысль разозлила ее еще больше.

Но Робин только пожал плечами, словно речь шла об отрезанной пряди волос.

– Жизнь – тяжелая штука, монах, за пределами ваших аббатств, замков и поместий. Но и здесь, в лесу, пировать мы умеем.

Джейн была так напугана, что только сейчас обратила внимание на запах жареного мяса, что просачивался сквозь маску и кровь у нее во рту. Она прикусила себе щеку до крови, пытаясь не заговорить, словно хотела сама откусить себе язык, превратив слова Робина в правду.

– Пир, поистине дивный для лесных людей. – Брат Годрик отломил себе большой кусок хлеба.

– Ешь и пей сколько хочешь, монах, – сказал Робин. – Считай это платой за твой тяжелый путь сюда, к нам.

Сначала они ели молча. Джейн убрала с лица платок, но повернулась спиной к Годрику. Кусок не лез в горло. Она смогла съесть лишь чуть-чуть хлеба и сыра. В основном она пила вино, пока в голове не настало блаженное отупение, сгладившее все острые углы.

Когда монах хорошо угостился и выпил вина, Робин спросил:

– И в каком же аббатстве ты служишь, добрый монах?

– В аббатстве Святой Марии, – ответил брат Годрик. – Но это не значит, что я поддерживаю аббата…

Робин моргнул, словно слова монаха не значили ничего, но Джейн поняла, что они значили очень многое. Она видела точно такое же сосредоточенное выражение на лице Робина, когда он натягивал тетиву на состязании по стрельбе в доме шерифа.

– Значит, ты всей душой предан Пречистой Деве?

– Да, конечно, – ответил монах. – Дева Мария была женщиной доброй, скромной и честной, не то что нынешнее женское племя. Она знала свой долг.

– В самом деле. Говорят, Дева Мария распознает ложь еще до того, как та сойдет с языка, и что Она отвращает свой лик от нечестивых лжецов, ибо слова их молитв жгут Ее уши, как пчелиные жала.

– Вот потому-то она и не внемлет женским молитвам, – поддакнул брат Годрик. – Только молитвам совсем юных девочек, лишком чистых, чтобы прыгать по мужским постелям, а потом этим хвалиться. – Он от души рассмеялся собственной шутке, и некоторые из людей Робина тоже расхохотались, хотя никто не взглянул в сторону Джейн. Она сделала долгий глоток вина. И вправду смешно, подумала Джейн, что этот монах так восторженно отзывался о женщине, которую никогда в жизни не видел, и относился с таким презрением к женщинам, которых видел каждый день.

Брат Годрик почувствовал, что разговоры о Деве Марии приятны его пленителям.

– Я слуга Пресвятой Девы, – добавил он с излишним пылом. – Как пристало всем нам. Я служу Ей каждый день. Я действую и говорю от Ее имени, во всем и всегда.

– Я тоже, добрый монах. – В голосе Робина вновь зазвучала насмешка. – И какую же должность ты занимаешь в аббатстве на службе у Пресвятой Девы?

– Я… э… – Монах внезапно стушевался. – Я главный келарь аббатства и заведую винными погребами. – Он смущенно поднял взгляд, будто все знали, что разливать вино за трапезой вряд ли может считаться достойным служением Деве Марии.

– Значит, здесь тебе будут рады всегда, – пошутил Тук. – Особенно если в следующий раз ты захватишь для нас монастырского вина.

Все рассмеялись, кроме Джейн и настоящего Малютки Джона, который не проронил ни единого слова с самого начала пира, словно и сам лишился языка. Он мало ел, но зато пил непрестанно, недобро поглядывая на Робина и на Джейн, словно они были змеями, что подбирались к его ногам, и он собирался прибить их на месте.

Улыбка Робина то появлялась, то исчезала так же быстро, как рябь на поверхности пруда.

– Интересно, что думает Дева Мария о людях, которые служат Ей так по-разному. Что, если эти служения будут противоречить друг другу? К примеру, бедняк месит тесто своими руками, а богач забирает хлеб в качестве подати и прячет его у себя? Как, по-твоему, кому из них больше благоволит Пречистая Дева?

Монах отломил еще один кусок хлеба и положил на него толстый ломоть сыра, но Джейн видела, что вопрос Робина его раздосадовал. Он сдвинул брови, пытался понять сквозь туман опьянения, в чем тут подвох. И еще она видела, что Робин был в настроении поиграть со своей добычей и только что выпустил когти. Джейн отставила свой кубок с вином, вдруг пожалев, что она не пила чистую воду.

– Ты не сказал мне, кто ты такой, – проговорил монах вместо ответа. – И как ты сам служишь Деве. – Он сунул в рот хлеб, и ему на подбородок посыпались крошки.

На лице Робина не дрогнул ни единый мускул, он продолжал сидеть на земле, небрежно обхватив рукой согнутое колено.

– Что бы ни повелела Пречистая Дева Робину Гуду, он всегда готов Ей услужить.

Монах подавился и принялся кашлять, пока Тук не хлопнул его по спине.

– Ты… – наконец выдавил брат Годрик, глотнув вина. – Ты…

– Я хозяин Шервудского леса, – важно произнес Робин, словно восседал на троне, а не на голой земле. – Добро пожаловать в мое королевство.

– Я просто… – Голос монаха стал хриплым, и он снова прокашлялся, ударив себя кулаком в грудь. – Я думал, ты не настоящий. Я думал, шериф гоняется за выдумкой.

– Ну, вот он я. Настоящий, как те пороки, что манят грешников. Хотя… – Робин лениво провел пальцем по земле. – В последнее время я думаю, уж не разгневал ли я Деву Марию. Видишь ли, я ссудил денег доброму сэру Ричарду под Ее поручительство, но пока что не видел ни пенни из возвращенного долга. Уже несколько месяцев. – Он склонил голову набок. – Может быть, ты принес мне эти деньги? Раз уж ты облечен благодатью Пресвятой Богоматери, действуешь и говоришь от Ее имени.

Уилл усмехнулся, наконец сообразив, в чем суть игры.

– Он из аббатства Святой Марии, верно, хозяин?

Монах побагровел от злости и уязвленной гордости, потому что он тоже понял подвох.

– Клянусь Богом, это не мой долг, – сказал он. – Я ничего тебе не обещал.

– Но сэр Ричард назвал Деву Марию своей порукой, – медленно произнес Робин, словно пытаясь найти решение сложной задачи. – А ты – слуга Святой Девы. Ее главный келарь, ни много ни мало, служишь ей во всем и всегда. Ты же сам так сказал, разве нет?

– Да, я так сказал. – Монах нахмурился и опустил взгляд, словно подсказка, как выйти из этого затруднительного положения, копошилась среди насекомых в земле у него под ногами. – Я так сказал, добрый человек, но, видишь ли…

– И ты как служитель Ее аббатства выступаешь посланником Пресвятой Девы, действуя от Ее имени, разве нет?

– Послушай, дружище…

– Для тебя «мастер Робин», монах, – холодно отозвался Робин. – Только близким друзьям дозволяется обращаться ко мне так вот запросто. А ты мне не друг, хоть я и делил с тобой хлеб и вино. Значит, ты говоришь, что пришел сюда не как посланник Пречистой Девы, чтобы вернуть мне долг?

– Нет, – твердо ответил монах. – Но, если ты меня освободишь, я уверен, что сумею устроить, чтобы тебе передали…

– Ты точно уверен? – перебил его Робин. – Что у тебя в седельных сумках?

– Да всего пара шиллингов. – Глаза брата Годрика забегали, выдавая ложь.

– Что ж, – весело произнес Робин, – если это все средства, что тебе выдали на долгую дорогу обратно в аббатство, тогда мне, наверное, придется ссудить деньгами тебя. – Он ухмыльнулся, и все рассмеялись, кроме Джона и Джейн, которые знали, к чему все идет. – Но если мы найдем больше, эти деньги по праву достанутся мне.

– Ну… – Монах покраснел еще гуще. Лжец из него получился неважный. – Как на грех, моя лошадь сбежала. Если бы твои люди ее не спугнули…

– Твою лошадь поймали тогда же, когда изловили тебя самого. Разве тебе не сказали? – Робин цокнул языком, покачал головой и обратился к Джону: – Очень нехорошо, Гринлиф, заставлять человека тревожиться о его лошади во время такой дивной трапезы. – Он кивнул в сторону Джона. – Это Рейнальд Гринлиф, если он не представился. Он сегодня какой-то сердитый. Не любит, когда ему поручают бегать по лесу. И не любит монахов.

Джон нахмурился, глядя на Джейн, но, к его гневу, казалось, прибавилось что-то еще, что-то, похожее на беспокойство.

– Давай-ка, Малютка Джон. Проверь вещи этого человека и поведай нам правду. Если там и впрямь всего несколько шиллингов, я не трону ни пенни. Больше того, я отсыплю ему серебра на дорогу.

Я? Джейн чуть не произнесла это вслух, но вовремя спохватилась, указала пальцем себе на грудь и подняла брови.

– Да, ты, Джон. И поторопись. Я уверен, что нашему гостю не терпится вернуть мне долг.

Джейн встала и, чуть пошатываясь после выпитого вина, побрела на поиски лошади брата Годрика. Бедняжка была напугана и, скорее всего, голодна. Она настороженно смотрела на Джейн, нервно переступая копытами по земле. Джейн ласково заворковала, успокаивая ее, повторяя слова, которые Бран говорил, когда хотел, чтобы лошади чувствовали себя в безопасности:

– Тише, тише. – Она погладила лошадь по гриве. – Все хорошо.

Лошадь заржала, тряхнув головой. Джейн решила, что как только закончит с поручением Робина, то непременно принесет ей хлеба.

На первый взгляд кошелька не было видно. Монах был неглуп. Но Джейн знала, где всадники прячут свои богатства – Бран ей рассказывал. Богатые мужчины, желающие путешествовать в безопасности, делали в седлах маленькие тайники для хранения ценных вещей. Продолжая ласково разговаривать с лошадью, она провела рукой под седлом, но ничего не нашла.

Может быть, в седельных сумках? Они свисали по обе стороны от седла, добротные, плотные, из овечьей шерсти и дубленой кожи – и гораздо шире обычных. Тяжеловаты для лошади. Да и сам тучный монах тоже добавлял веса, что наверняка замедляло его путешествие. Неудивительно, что он не смог скрыться от Джона и остальных людей Робина, когда те подловили его в лесу.

Джейн ощупала подкладку седельных сумок, которая топорщилась так, словно была соткана из камней, а не из льна. Что-то было под нею припрятано, и Джейн сомневалась, что это четки. Да, у нее под рукой обнаружился распущенный стежок, свисающая петлей нитка. Джейн воспользовалась ножом, который дал ей Робин, и распорола подкладку. Просунула пальцы внутрь, нащупала что-то твердое и вытащила на свет. Кошелек, туго набитый монетами. Значит, вот где монах спрятал деньги.

Джейн заглянула в кошель и ахнула. Там было явно побольше, чем несколько шиллингов. И под подкладкой лежало что-то еще. Может, там спрятано два кошелька – или больше?

Джейн сняла сумки с седла и аккуратно выложила на землю пожитки монаха: чистое исподнее, кувшинчик с вином и богато украшенный золотой кубок, который сам по себе мог бы покрыть большую часть долга Робина. Опустошив сумки, Джейн разрезала швы на подкладках сгорая от любопытства.

Кошельков было много. Седельные сумки монаха были набиты монетами. Джейн могла бы забрать эти деньги и лошадь, уехать в другое графство, подальше отсюда, и жить там как герцогиня, если бы у нее хватило смелости. При виде всех этих денег в дорожных сумках монаха у нее в голове все сразу встало на свои места. Она больше не сомневалась в Робине. Вот оно, перед ней: подтверждение, с каким предательством он боролся и ради кого. Жалкие крохи еды в ее старом доме, испорченное варенье и заплесневелый пол, дырявая крыша и крошечный огородик, урожая с которого не хватало на зиму, – вот и вся ее жизнь. Все, что она знала с рождения. А вот монах, перед которым ей приходится склонять голову и прислуживать ему за столом, и его седельные сумки, где спрятано столько денег, что их хватило бы накормить Джейн и всех ее братьев на десять жизней вперед. Он прибрал их для себя. Для себя и своих братьев, этих людей, утверждающих, что они отдают Господу все, чем владеют.

И у брата Годрика хватило наглости называть женщин лживыми.

Джейн все еще кипела от злости, когда услышала свое имя – вернее, имя Джона, – которое выкрикнули с поляны, где мужчины доедали мясо и допивали вино. Робин звал ее обратно. Брат Годрик, должно быть, обливался холодным потом под своей рясой, если только не считал Джейн слишком глупой, чтобы найти его деньги. Возможно, именно так он и думал. Почему бы и нет? Такие, как Джейн, всегда считались глупцами, разве не так? Глупцами, что кланялись и раболепствовали перед слугами Божьими, которые сгребали все деньги от церковных сборов и везли их в свои аббатства, спрятав под подкладкой седельных сумок. Она злилась на Уилла за его гнусные слова о духовенстве, но он говорил чистую правду. Возможно, не о скромных священниках низшего ранга – таких, как ее брат, – а об аббатах и иже с ними, ходивших по лепесткам роз и восседавших на золотых тронах. Джейн с гневом подумала о том, как усердно она трудилась, чтобы Адам смог принять свои обеты, и как усердно трудился он сам, подчиняясь воле жадных людей вроде Годрика и отца Симона, потому что все верили, что Бог избрал их править миром.

Джейн сама удивилась огню, разгоревшемуся в ее сердце. Но этот огонь помог ей почувствовать себя Малюткой Джоном, настоящим разбойником из Шервудского леса. В каком-то смысле этот маскарад ее освободил. Ярость, которую ей приходилось душить в себе, будучи служанкой Джейн, призванной всем угождать, теперь могла вольно гореть под маской, скрывающей ее лицо, и никто не подумает о ней плохо. Уж точно не Робин и не его люди.

Джейн вернулась в разбойничий лагерь и с большим удовольствием наблюдала, как взгляд монаха метнулся к седельной сумке у нее за плечом, к кувшину вина и золотой чаше у нее в руках. Пусть брат Годрик дрожит, будто мышь. Как дрожал, когда Робин назвал свое имя. Теперь у Джейн тоже была эта сила: сила, способная лишить врага мужества, – и она ощущала ее как удар молнии, пронзивший ее насквозь.

Она позволила себе насладиться мгновением злорадного предвкушения. Она встретилась взглядом с Робином, и в его глазах читалось явное одобрение. А затем Джейн вывалила содержимое седельной сумки прямо на скатерть, расстеленную на земле, как сделал сэр Ричард на пиру в королевской усадьбе. Кошельки монаха раскрылись, монеты рассыпались с громким звоном.

В благоговейном молчании люди Робина наблюдали, как последняя монета скатилась со скатерти на траву. Джейн швырнула на землю пустую седельную сумку и скрестила руки на груди, возвышаясь над монахом, словно она и вправду была Малюткой Джоном.

Уилл присвистнул.

– Долг сэра Ричарда выплачен, и сама Дева Мария о том позаботилась.

Монах в ужасе поднял глаза на Джейн.

– Как ты..? – начал он хриплым шепотом.

– Малютка Джон видит все, что сокрыто, – сказал Робин. – Вмиг вычисляет любые секреты, да, Джон? Как ворон, высматривающий добычу.

Настоящий Джон презрительно фыркнул. Джейн не могла говорить, поэтому снова встретилась взглядом с Робином и улыбнулась под маской.

Годрик попытался объясниться, все так же хрипя и волнуясь:

– Послушай, добрый человек, – начал он. – Это не мои деньги. Это налоги, собранные в Мансфилде. Это деньги аббатства. Деньги для церкви. Они пойдут на богоугодные дела. Во славу Девы Марии! Ты же не станешь грабить саму Богородицу!

Робин присел на корточки перед монахом, так близко к ногам Джейн, что она ощутила тепло, исходившее от его тела.

– И на какие же богоугодные дела пойдут эти деньги, мой добрый монах?

– На… на помощь бедным! – выпалил брат Годрик, но выдал себя в головой, покраснев до корней волос.

– Я и хотел бы тебе поверить, – тихо произнес Робин, – но один раз ты уже мне солгал. Насчет своих денег. Ты ел мое мясо и хлеб, но гость из тебя нехороший, твой язык полон лжи. И как же мне тебе верить, когда ты пойман, как крыса в лапах кота, и у тебя есть причины солгать мне снова? Откуда мне знать, что эти монеты пойдут именно на помощь бедным, а не на то, чтобы набить твое жирное брюхо и наполнить твой погреб отменным вином? Разве так служат Пречистой Деве? Разве тебе не положено восстановить Ее доброе имя и подтвердить Ее добродетель вместо того, чтобы запятнать их невыплатой долга, за который Она поручилась?

– Это не мой долг! – крикнул монах, но он понял, что все кончено. Какую бы он ни затеял игру, Робин не поддастся на его уловки, и, стало быть, он уже проиграл.

– Но и не твои деньги, – произнес Робин, поднимаясь. – Это деньги Девы Марии, как ты и сказал, а Она – честная женщина, как ты тоже сказал. Как истинный рыцарь Пречистой Девы, я буду считать Ее долг возмещенным, как того требует учтивость. Мук, наполни-ка наши кубки вином доброго монаха. Клянусь знамением, которое Дева Мария ниспослала мне сегодня, я готов одолжить любые деньги всякому достойному человеку под Ее поручительство.

– Да уж, истинный рыцарь Пречистой Девы, – фыркнул монах, – чтобы мне провалиться! Ты мог бы сам взыскать долг с сэра Ричарда! Ты мог бы простить ему этот долг! Нельзя говорить об учтивости, когда приглашаешь кого-то с тобой отобедать лишь для того, чтобы его ограбить. Ты же самый обычный вор!

Джейн почувствовала, как в ней снова вскипает ярость. Кто он такой, чтобы называть их ворами, когда сам разъезжает со всей десятиной, собранной с честных людей и припрятанной в седельных сумках, где монеты звенят о золотую чашу? Ей вспомнился украденный бочонок вина и как Милона избили за эту пропажу, но теперь она больше не злилась на Робина. Робин не взял бы вино, если бы знал, что за то пострадает невинный, она была в этом уверена. Он хотел просто плюнуть в глаза лорду Алану и всем дворянам. Но брат Годрик должен был знать, как тяжело будет крестьянам, которые отдают свои деньги на нужды церкви. Деньги, которые он украл для себя и своих братьев в аббатстве. Он должен был понимать, что морит людей голодом, чтобы наполнить свою мошну.

Похоже, слова брата Годрика возмутили всех. Джон нахмурился, а Уилл поднял кулак, и только Робин оставался спокойным, лишь с досадой цокнул языком.

– Скатлок, если ты ударишь его еще раз, то выставишь нас всех невоспитанными грубиянами, так что давай-ка не будем доказывать его правоту. Лучше покажем ему зеркало, чтобы оно отразило его же слова. Он украл эти деньги у жителей Мансфилда не ради доброго имени Девы Марии, а чтобы спрятать в своем подвале. Мы лишь возвращаем украденное добро на законное место.

Сердце Джейн переполнилось радостью. Робин сказал именно то, о чем думала она сама.

– И ты так вот просто вернешь людям деньги? – с вызовом проговорил брат Годрик.

– Эти деньги пойдут на их благо и пользу, – сказал Робин, – о чем должна была заботиться церковь. – Широким жестом он указал на окружающие их деревья. – Вот единственный замок, который мне нужен, другого у меня нет, и ты, добрый монах, видишь на мне мою единственную пару сапог. Будь я вором, как ты говоришь, я бы оделся получше, уж поверь мне на слово. Но здесь, – Робин понизил голос, – здесь мы следуем старым обычаям, обычаям Шервудского леса. Мы всегда рады оказать помощь тем, кто терпит страдания, и тем, кто чист сердцем. Но алчным лжецам и ворам спуску мы не даем. – Он сжал кулак.

– И как я понимаю, мне уже можно уйти, – сухо проговорил монах, – раз вы забрали все мои деньги. Или вы не только воры, но еще и убийцы?

– Ты хотел сказать, деньги Девы Марии, – поправил его Робин. – Теперь, когда наши тайны раскрыты, мой добрый монах, и ты отказался от всей своей лжи, мы снова равны. Твои карманы так же пусты, как и наши. Так что можешь просить меня об одолжении или о чарке вина или можешь взять свою лошадь и ехать домой.

Джейн видела, как на лице брата Годрика отразилась целая гамма эмоций. Он явно раздумывал, не удастся ли ему вернуть хотя бы часть своих денег. Но разум взял верх. Настороженно оглядевшись по сторонам, он поднялся на ноги.

– И это все?

– Конечно. – Робин отвесил ему поклон. – Если только ты сам не захочешь остаться и выпить с нами еще.

Монах фыркнул.

– Ей-богу, я мог бы пообедать дешевле в лучшей таверне в Блайте.

Он разгладил рясу и, бросив на Джейн злобный взгляд, поднял с земли пустые седельные сумки.

– Но мы не можем отправить тебя одного, – сказал Робин, и монах замер. – Мои люди завяжут тебе глаза и проводят обратно в город. Я не хочу, чтобы ты отправил шерифа в мой замок.

Уилл привел лошадь монаха, и они с Туком привязали сумки к седлу, положив обратно только смену исподнего, а золотой кубок оставив себе.

– Малютка Джон, – обратился Робин к Джейн, – завяжи монаху глаза и свяжи ему руки потуже. И вы с Уиллом проводите его через лес.

Джейн сделала, как было велено, и Уилл взял поводья, как только они вдвоем неловко усадили брата Годрика на лошадь.

– Передай от меня поклон своему аббату, – крикнул Робин им вслед. – Скажи ему, я буду рад угощать его монахов обедом хоть каждый день. За отдельную плату, само собой.

Судя по солнцу, было еще только три часа дня, но лес наливался тьмой быстрее неба, и тени сгущались среди деревьев. Лицо Уилла было непривычно пустым, таким же пустым, как лицо Робина, когда он замышлял очередную игру.

– Робин Гуд, – произнес Годрик дрожащим голосом. – Никогда не думал, что увижу его лицо. В аббатстве о нем говорят как о демоне ночи.

Джейн нахмурилась. Монахи наверняка говорили так просто со зла. Им не нравилось, что их грабят, вот они и выставляли Робина в черном свете. Но в душе у нее поселился крошечный червячок сомнения. Она подумала о собственном гневе, обуявшем ее, когда она нашла деньги брата Годрика, спрятанные под подкладкой. Будь она настоящим Малюткой Джоном, большим и сильным мужчиной, лесным разбойником, она схватила бы монаха за горло и…

– Сдается мне, ты читал правильные молитвы, монах, – съязвил Уилл. – На этот раз демон тебя пощадил.

– Да, наверное, – ответил Годрик. – Или вы двое сейчас заведете меня в чащу леса и тихо прикончите, чтобы вашему хозяину не пришлось пачкать руки.

Джейн застыла на месте, и ее ладони внезапно вспотели.

– Робин велел проводить тебя в город, монах. А значит, тебе ничего не грозит, – сказал Уилл.

– А если бы он повелел меня убить? – спросил Годрик.

– Измени свои привычки, – усмехнулся Уилл, – и тебе никогда не придется об этом узнать. – Они вышли на широкую тропинку. Уилл остановил лошадь, привязал поводья к ближайшему дереву и сказал брату Годрику: – Оставайся здесь. Мне нужно поговорить с Малюткой Джоном.

– Как будто я мог бы уехать. – Годрик поднял связанные руки.

Уилл отвел Джейн подальше, чтобы монах их не услышал.

– Сумеешь найти дорогу обратно?

Джейн кивнула.

– Да, но…

Уилл не дал ей договорить.

– Тогда возвращайся в лагерь. Будет быстрее, если я сяду к нему в седло.

Джейн неуверенно посмотрел на него.

– Уилл, ты же не станешь…

– Чего я не стану? – Уилл медленно улыбнулся. – Теперь ты волнуешься за монаха?

– Я просто подумала… – У Джейн дрогнул голос. – Он же благополучно вернется домой, правда?

Уилл пристально посмотрел на нее.

– Моя мама всегда говорила мне, Малютка Джон, что не стоит задавать вопросы, на которые я не хочу получать ответ.

– Но Робин не станет…

– Робин велел мне отправить монаха домой. Но если бы он велел что-то другое, я бы исполнил все в точности. И если бы он вообще ничего не сказал, но я был бы уверен, что монах угрожает его безопасности, я бы не стал сомневаться. Это и есть преданность. – Глаза Уилла потемнели, густые брови сошлись на переносице. – Тебе надо выбрать, кому ты верна: старой прогнившей церкви или хозяину Шервудского леса. У нас здесь нет места трусам.

Он шагнул к Джейн с угрозой в глазах, и она невольно попятилась. Ее сердце бешено заколотилось от страха.

– Да, конечно, – тихо проговорила она. – Робину лучше знать.

– Это точно, и тебе стоит об этом помнить. А теперь возвращайся, пока не стемнело. – Он ухмыльнул- ся. – В этом лесу полно разбойников и бандитов. Всякое может случиться.

Джейн наблюдала, как Уилл крадется обратно к брату Годрику и садится в седло у него за спиной. Она смотрела им вслед, пока они не скрылись из виду. Сегодня Робин сыграл в свою собственную игру, причем сыграл честно и справедливо. Но Джейн ни капельки не сомневалась, что, если бы Джон и Уилл Скатлок добились своего, брат Годрик потерял бы в Шервудском лесу гораздо больше, чем деньги и золотой кубок.