Джейн стояла одна на пороге своего старого дома. Именно так она мысленно назвала его теперь: старый дом. Собственно, почему бы и нет? Жена Хью, Филиппа, скончалась на Пасху. Не прошло и недели после похорон, как Сибилла передала весточку в королевскую усадьбу – через наемного гонца, словно деньги уже ничего для нее не значат, – сообщила, что она переехала в город и что Джейн надо бы наведаться в родительский дом и забрать свои вещи, прежде чем их растащат нечистые на руку соседи, заезжие воры и бог знает кто еще. Джейн знала, что братья уж точно не станут туда возвращаться. Ральф забрал все, что мог, когда отправился к Питеру в Ньюарк- на-Тренте, а Адам не хотел ничего от своей прежней жизни, если оно идеально не вписывалось в его новую. По мнению Питера, Адама и, может быть, даже Ральфа, Джейн и Сибилла, которые годами кормили их и одевали, были им только обузой.

Дом стоял на опушке леса, поэтому здесь никогда не бывало светло, но сейчас он казался особенно сумрачным и каким-то зловеще тихим. Холодный очаг был забит серым пеплом, перед ним одиноко валялась брошенная кочерга. С потолка капала вода, барабаня по полу рядом с заброшенным очагом, словно медленная капель ранней весной. На полу собралась лужа, в которой плавало несколько листьев, упавших через дыру в крыше. Раньше они были ярко-зелеными, но теперь побурели от гнили.

В доме осталась какая-то мебель: старые стулья, колченогий обеденный стол. Когда Джейн была маленькой, этот стол ей казался огромным, а теперь вдруг стал крошечным, словно игрушечным. Мебель в доме у Хью наверняка была лучше, и, вероятно, его большой дом согревал далеко не единственный очаг. Старая мамина кровать стояла за обветшалой глинобитной стеной, которую когда-то соорудил отец, чтобы обеспечить себе с женой хоть какое-то подобие уединения. Наверное, в доме остались какие-то вещи Сибиллы – все, что теперь сделалось для нее слишком бедным, а значит, ненужным, – но Джейн даже не стала смотреть. Все равно мамины платья ей не подойдут. Будут слишком короткими и слишком тесными в талии.

Осталось только проверить варенья. Сибилла, конечно, взяла их с собой – зачем пропадать доброй еде? Но когда Джейн начала подниматься в кладовку на чердаке, ее охватило дурное предчувствие. И действительно, ее горшки были брошены, самые старые даже успели покрыться белым налетом плесени. Клубничное варенье с лепестками роз, которое Джейн оставила настояться для сладости, грозило скоро испортиться, если уже не испортилось. Если нет, его еще можно продать. Хотя стоит ли утруждаться: упаковывать эти горшки и везти их в усадьбу на лошади, молясь, чтобы они не разбились в дороге? И зачем мастеру Эдо варенье, которое вот-вот прокиснет? Да и деньги, которые Джейн получит на рынке за эти домашние заготовки, были ничтожны по сравнению с теми деньгами, что она потеряет, если отпросится с кухни на целый день, чтобы съездить на рынок. За тот же день в королевской усадьбе она заработает гораздо больше.

Джейн решила оставить все здесь. Ее утренняя поездка обернулась такой же напрасной тратой времени, как поход на кладбище в надежде поговорить с мертвыми. Она почувствовала себя глупо, что пришла в этот дом. Несмотря на холодное послание Сибиллы, в глубине души Джейн ожидала увидеть, что мать сидит за столом, как это было после внезапного ухода Джона Кроу, сидит и рыдает, что с Хью все-таки не сложилось, что он ее бросил, как бросили все остальные, и что она была дурой, наивной и легковерной. Джейн сказала бы маме, что не надо печалиться, что ее жалованье в королевской усадьбе прокормит их обеих. Что Сибилла будет сыта, и согрета, и свободна от необходимости угождать мужчинам.

Но этого не случилось. Хью сдержал свое слово и женился на Сибилле, и та с радостью отказалась от прежней жизни, словно годы, проведенные с Джейн, ничего для нее не значили. И Джейн понимала, что лучше не навещать мать в Мансфилде. Сибилла не хочет никаких горестных напоминаний о своем низком происхождении, особенно теперь, когда она играла роль заботливой новой жены, что утешает скорбящего вдовца. Сибилла наверняка вывернула свою историю наизнанку, выставляя себя героиней, и в итоге сама поверила в эту ложь, потому что это было ей на руку.

Внезапно Джейн охватила тревога, словно старый дом рушился прямо вокруг нее, и ей нужно было бежать: куда угодно, лишь бы подальше отсюда, подальше от пыли, плесени и испорченного варенья, от былой злости и грусти, что грозили ее раздавить. Ей бы следовало вернуть лошадь Брану, но Джейн не хотела возвращаться в усадьбу, где она снова исчезнет, превратится в еще одну серую мышку, шуршащую под ногами у знатных вельмож, в невидимку, которую так же легко позабыть, как ее забывали здесь, дома. В город тоже нельзя, потому что она не одета для города. Утром она надела лишь длинную рубаху, чулки и старые сапоги брата, и Эмми посмеялась над ней за то, что она щеголяет в «мальчишеском наряде», но это была самая обычная крестьянская одежда. Джейн носила такую одежду всю жизнь и надевала платье, только когда ходила на рынок или в церковь. Ее удивляло, что Эмми этого не понимает и мнит себя чуть ли не знатной дамой, хотя она, как и Джейн, происходила из скромной крестьянской семьи, кормившейся от земли.

Джейн вдруг поняла, что есть лишь одно место, где ей действительно хочется быть. Место, где она ощущает себя хоть кому-то нужной. Робин сказал, что она вольна приходить в Шервудский лес, когда ей захочется. Зачем тебе Бран, если ты можешь прийти сама? – сказал он. – Ты свободная женщина, разве нет? У тебя есть свои мысли и свои чувства.

При одной только мысли, что она снова увидит Робина, будет стоять рядом с ним под сенью деревьев у святилища Девы Марии и слушать, как ветер колышет ракушки в ветвях, в сердце Джейн поселилось пронзительное томление, и ее потянуло в лес, как на веревке. Это не любострастие, сказала она себе. Это искра, которую в ней зажег Робин, словно крошечный тлеющий уголек в очаге, полном пепла. Робин дал ей надежду. Надежду, что в ее жизни может быть что-то больше, чем есть сейчас, что она сама может стать кем-то большим, чем прежде. Словно она всю жизнь провела в темном подвале, среди пыли и паутины, дыша спертым воздухом, а потом пришел Робин и велел ей поднять глаза, и там, наверху, совсем рядом – кажется, протяни руку, и можно дотронуться – сияло яркое солнце.

Прежде чем в ее бешено колотившемся сердце поселилось сомнение, Джейн вскочила на лошадь и погнала ее на север. Ей вспомнились все долгие ночи в темной комнате в королевской усадьбе, где она лежала без сна под тихое похрапывание других девушек из прислуги и лелеяла тайные мысли о гибком теле Робина, о его легких прикосновениях к ее руке, о его губах, скользящих по ее подбородку. Щеки обдало жаром, и Джен резко остановила лошадь. Ее решимость разом сошла на нет при виде деревьев, отмечавших границу лагеря Робина. А вдруг она тоже лгала себе, как Сибилла, и выдумывала красивые истории, в то время как ее сердце попросту жаждало чего-то грязного, низменного и порочного?

Но назад уже не повернешь, потому что среди деревьев мелькнула чья-то плотная тень. Кто бы ни был дозорным, он заметил Джейн.

– Стой, кто идет!

У Джейн екнуло сердце. Это был сам Робин.

Ее мысли бешено завертелись в поисках предлога, зачем ей было ехать в Шервудский лес совсем одной. На прошлой неделе она передала через Брана, что один из монахов аббатства Святой Марии, брат Годрик, вернулся в королевскую усадьбу. Напившись эля, он проговорился, что аббат пытается оспорить решение шерифа и вновь захватить земли сэра Ричарда. Произошло ли с тех пор что-то важное, о чем можно было бы рассказать? Но ее разум словно оцепенел, когда из-под сени деревьев ей навстречу вышел Робин.

Они молча смотрели друг на друга: Джейн верхом на старушке Молли, нервно переступавшей копытами по земле, Робин в зеленом плаще, что развевался на легком ветру и шуршал вместе с листьями, словно он тоже был частью леса. Его молчание и настороженный взгляд встревожили Джейн. Ей подумалось, что Робин, возможно, сердится на нее, что она заявилась без приглашения, и снова мысленно отругала себя, краснея от унижения.

Но недоумение на лице Робина тут же сменилось искренней радостью.

– Джейн! У тебя все хорошо?

Джейн не знала, что на это ответить.

– Я… да, милорд, – пробормотала она, слишком быстро и слишком нервно. – У меня сегодня свободный день, я оказалась неподалеку и подумала… я подумала, что, возможно, найду здесь Брана. – Она мысленно отвесила себе подзатыльник. А что, если Бран будет здесь? Что, если она ошиблась насчет его планов? Что он скажет, если узнает, что она поехала к Робину без него?

– Он сказал, что собирается к нам, когда одолжил тебе лошадь?

Слова Робина пронзили ее, как стрела в сердце. Он понял, что она все это выдумала, но что ей еще оставалось, кроме как держаться за свою выдумку?

– Я подумала, что он, возможно, закончит с делами пораньше, а я как раз заезжала в мой старый дом, тут неподалеку…

Робин улыбнулся, слушая, как она запинается и путается в словах, и галантно протянул руку, помогая ей спуститься с лошади.

– Здесь тебе всегда рады, Джейн. Тебе не нужны никакие причины. Это такое же убежище для тебя, как и для нас.

Она взяла его за руку и чуть не расплакалась от благодарности, что он спас ее от ее же самой. Его ладонь была горячей, но пальцы холодными, словно от волнения. Конечно же, ее собственная рука была влажной и вялой, как снулая рыба – после поездки по лесу, но в основном от неловкости за собственную глупость.

– Ты приехала в особенный день, Джейн. – Робин положил руку ей на поясницу, отчего по всему ее телу прошла волна жара. Как всегда, он смотрел ей в глаза, но сегодня его улыбка была почти хищной. – Ты готова к игре, Джейн? Ты поэтому здесь?

Ей стало трудно дышать.

– К какой игре?

Под его пристальным взглядом у нее подогнулись колени. Дыхание сбилось. Неужели он понял, что привело Джейн сюда? Неужели он видел ее такой же блудницей, какой была ее мать?

Его глаза широко распахнулись, словно он собирался открыть ей секрет.

– Теперь, когда ты одна из нас, ты должна быть всегда готова к приключениям, Джейн. – Он отстранился, убрал руку с ее поясницы и принялся привязывать Молли к ближайшему дереву, больше не глядя на Джейн. Она поняла, что снова может дышать. Что за глупости лезут ей в голову? Конечно, Робин имел в виду вовсе не это. О чем она думала?! Она пыталась перевести разговор на другое, пока Робин вглядывался вглубь леса, словно что-то искал.

– Это правда, что сэр Ричард еще не расплатился с тобой? – спросила она, потому что Бран жаловался на это, когда они были вместе в последний раз.

Робин рассмеялся.

– Это правда, хотя я и просил его не беспокоиться. Боюсь, наш сэр Ричард обратился к благим делам. Он рожден вовсе не для разбойничьей жизни. Не то что мы.

– Тебе не хочется вернуть деньги?

– Я верну их по-своему. – Робин по-прежнему всматривался вглубь леса. Облегчение Джейн оттого, что теперь его пристальный взгляд направлен не на нее, сменилось странной неловкостью. – Наш добрый сэр Ричард набирает бедняков себе в йомены, снабжает их острыми мечами, одеждой, хлебом и элем. Это достойное дело, и я предпочту получить деньги с кого-то другого. С того, кто потратит их без пользы.

– Похоже, он собирает армию, – сказала Джейн, пытаясь понять, что именно Робин высматривает в лесу.

Он повернулся к ней.

– Возможно, так оно и есть. Признаюсь, я об этом не думал. Но если возникнут какие-то сложности в его деле, он будет сражаться за свои земли. Он больше их не потеряет, если кровью можно будет спасти то, что не получится спасти деньгами. – Он подошел к ней вплотную, пугающе близко, и всмотрелся в ее лицо. – Ты мудрая женщина, Джейн. Как ворона, имя которой ты носишь. Паришь над нами и видишь, как мы разбегаемся, словно крысы.

Она сжала губы, стараясь не рассмеяться.

– Значит, теперь я ворона? Я думала, я полевая мышь.

– Может быть, вместе со сменою времен года переменилась и ты сама. Или… – Его взгляд буквально вонзился в нее, и она попыталась смотреть на кончик его носа. Острый, как наконечник стрелы. – Или, может быть, я изначально не разглядел тебя целиком. Возможно, в тебе слишком много всего, чтобы увидеть все сразу. Как в древних богах. Ты знаешь о древней богине мудрости, Джейн?

Она покачала головой и все же заставила себя встретиться с его пылающим взглядом. Его глаза были как у крадущегося за добычей кота, зрачки стали такими огромными, что почти поглотили всю зелень.

– Минерва, так ее называли. Богиня мудрости и войны.

– Богиня войны? – тихо переспросила Джейн, очень остро осознавая и свое сбившееся дыхание, и дыхание Робина, и то, как выдыхаемый ими воздух смешался на тесном пространстве между ними. – Значит, мне придется учиться владеть копьем, как какой-нибудь амазонке?

Он протянул руку к ее щеке, но не прикоснулся, а лишь убрал прядку волос, упавшую ей на лицо. Джейн подумала, что ее волосы наверняка растрепались после поездки верхом по лесу. Она с трудом подавила желание их пригладить.

– Минерва беседовала с людьми, открывала им тайны мира, говорила о силе, таящейся в них самих, и о слабости их врагов, которые видела только она. И Минерва, и другие древние боги… – Он провел пальцем по коже у нее за ухом, прямо под влажными от пота волосами, и по всему ее телу прошла сладкая дрожь. – Они посылали птиц, чтобы вдохновлять своих героев.

– Птиц, таких как малиновки[5]? – спросила Джейн, стараясь обратить все в шутку, стараясь не утонуть в его взгляде.

– Таких как вороны. – Он мягко опустил руку, коснувшись костяшками пальцев ее подбородка. – Но сейчас не время для старых сказок. Ты слышишь? – Он отступил от Джейн, и она покачнулась, словно стояла на краю пропасти. – Стук лошадиных копыт вдалеке. Скоро он будет здесь.

Джейн одарила его улыбкой, которая, как она надеялась, смотрелась мудрой, как у древней богини.

– Кто будет здесь?

– Наш особенный гость, – прошептал Робин, глядя на нее с дразнящей улыбкой.

– Тогда я лучше пойду. – Она оглядела свою мальчишескую рубаху, чулки и старые сапоги. – Я не одета к приему гостей.

– Ты одета почти идеально. Но уйти или остаться – решать только тебе. – Теперь в его взгляде читался вызов.

– Ну, тут надо подумать. – Джейн очень старалась, чтобы ее голос не выдал волнения. – Что это за человек? Возможно, ему не стоит видеть меня здесь?

– Тут надо подумать, – передразнил ее Робин, изобразив тонкий девичий голосок. Джейн внезапно почувствовала раздражение. Он вел себя как влюбленный и явно пытался ее обольстить, а теперь вдруг обращается с ней, как один из ее братьев. Видимо, Робин заметил, как она изменилась в лице, потому что снова понизил голос: – А что за человек ты сама, Джейн? Кто ты на самом деле? И вправду ворона? Или робкая мышка, которая ждет, когда ее сцапает хищник?

Стук копыт сделался громче. Скоро бежать будет поздно.

Теперь из леса доносилось еще больше звуков: топот ног, громкий смех, чьи-то зловещие стоны. Робин сорвал с себя плащ и сунул его в руки Джейн.

– Надень, вороненок, – сказал он с лукавой улыбкой. – Не снимай капюшон. Спрячь лицо. – Он направился в сторону звуков. – Иди за мной, когда будешь готова.

С бешено колотящимся сердцем Джейн запихала свой собственный плащ в седельную сумку и накинула на себя плащ Робина, купаясь в его аромате: древесного дыма, душистых листьев и острого мужского пота. Она невольно поежилась, но не от холода. Выезжая из королевской усадьбы по утреннему холодку, она захватила с собой простой платок, чтобы не застудить голову, и теперь повязала его на лицо, как в тот раз, когда разбойники заманили в засаду шерифа, и опустила на лоб капюшон, так что остались видны только глаза. Сердце глухо стучало в груди. Вряд ли это снова будет шериф, да? Второй раз она просто не выдержит.

Первым, что услышала Джейн, догнав Робина, был гневный крик Джона:

– Я тебе сразу сказал, это глупая затея! Разберись с ним по-быстрому, да и дело с концом!

– А как же веселье? – Робин дразнил его точно так же, как дразнил Джейн.

– Засунь это веселье себе в… – Джон обернулся, услышав, как подошла Джейн, нарочно топая как можно громче, чтобы разбойники не подумали, что она за ними шпионит. – О черт! И она тоже здесь? – Ярость на лице Джона сменилась таким отвращением, что Джейн едва не попятилась и не сбежала. – Как будто одной глупости тебе мало!

– А что такое? Или ты пожалел для нее угощения, старина? – ухмыльнулся Робин. – Джейн, я тебе говорил, что у нас будет пир?

– Засунь этот пир себе в зад! – Джон пошел прочь, ругаясь на чем свет стоит.

– Что-то не так? – спросила Джейн, и платок приглушил ее голос. – Может, мне лучше вернуться в усадьбу?

– Теперь уже поздно. – Робин с радостным видом приложил палец к губам. – Игра началась. Значит, будем играть. Если тебе хватит смелости.

– Хватит смелости для чего?

Он придвинулся ближе и что-то сунул ей в руку.

– Вот, возьми, – сказал он, сверкая глазами. – Держи при себе.

А затем он исчез, растворившись среди деревьев. Джейн опустила глаза и увидела, что держит в руке длинный тонкий кинжал из полированного серебра, украшенный гравировкой в виде переплетающихся узлов. Рукоять, которую обвивали какие-то странные змеи, словно стремящиеся проглотить лезвие, была сильно потертой. Ее часто держали в руках – он держал ее в руках, – а теперь отдал ей. Но для чего?

Джейн побрела вслед за Робином. Выбравшись из-под сени деревьев, она увидела группу мужчин: Мука, Уилла, Тука и кого-то еще. Кто-то со связанными руками и ногами, в длинной сутане с капюшоном. В монашеской сутане.

Вот тогда Джейн порадовалась и маске, и плащу, и всему, что скрывало ее лицо и заглушало голос, потому что она громко ахнула, когда поняла, кто их «гость». Прямо у ее ног, связанный, как рождественский поросенок, с глазами, широко распахнутыми от страха, сидел брат Годрик, тот самый монах, которому вечером накануне она подавала соленую сельдь в королевской усадьбе.