Поппи проснулась в четверть восьмого, вместе с рассветом. Она встала, надела золотое змеиное кольцо сестры и натянула через голову свое новое красное платье. Вчера вечером у Джетты со Стефаном была вечеринка с барбекю, они допоздна сидели на улице, и теперь, когда Поппи спустилась босиком вниз, по пустым бутылкам в кухне – не говоря уже о головной боли – ей было очевидно, что они, похоже, перепили.

Поппи написала Джетте и Стефану благодарственное письмо на обратной стороне конверта, оставила его на кухонном столе и ушла. Она прошла вдоль канала, потом зашагала по улицам Северо-восточного Лондона. Прогулка ее очень освежила. Субботним утром большинство людей еще спало. Поппи подпевала плейлисту, который составила в Девоне и назвала «Бурные моменты» – в честь песни Джесси Уэр, которую они с Маргаритой считали «своей». В Ньюингтон-Грин она купила пионы у цветочника, который только что открыл ставни своего магазина.

В квартире сестры было тихо. Поппи повесила пальто на пустой крючок в коридоре. В кухне она включила свет и увидела на столе ключ Джейка.

– Ну ладно, он уехал, – сказала она, выдыхая. Поппи сняла с пионов коричневую бумагу, в которую они были завернуты, достала стеклянную вазу с верхней полки над раковиной и наполнила ее водой из крана, а потом принялась менять пионы в вазе местами, пока не получилась композиция, которая ей понравилась. – Не за что. Я решила, тебе будет приятно, – произнесла Поппи, поднеся вазу к спальне Маргариты и открыв дверь.

Постель была застелена. Поппи подошла поближе и увидела, что постельное белье выстирали и погладили, но в остальном все выглядело точно так же. Она поставила цветы на туалетный столик. Через лепестки ей видно было собственное отражение, и осколки лица сестры тоже.

– Ну и что он тут творил? – произнесла Поппи. – Хочу ли я это знать?

Она скинула кроссовки и легла на кровать, полежала на спине, сложив руки на животе, глядя на шарообразную стеклянную люстру, свисавшую с потолка. Потом Поппи повернулась на бок, закрыла глаза и представила, что Маргарита лежит рядом. Прошел целый год с тех пор, как она заболела. Поппи вспомнила тот день, когда сестра рассказала ей, что на самом деле с ней происходит, – они гуляли вдоль канала, на Маргарите был пастельный комбинезон, волосы завязаны в хвост атласной лентой. Они свернули в Спрингфилд-парк и ступили в густую траву.

– Я тебе говорила, что у меня в последнее время боли? – спросила Маргарита. Она приподняла темные очки, потом сняла их, но на Поппи не смотрела. Запрокинув голову, она глядела на ветки огромного дуба, а ладонь положила на кору.

– Нет, – отозвалась Поппи. – Смотри, бабочка! – Она показала на капустницу, порхавшую возле ее лица. Капустница покружила, потом на пару секунд села ей на плечо.

– Ну так вот, у меня боли. И я устаю.

– У всех бывают боли, все устают.

– Ну… я сходила к врачу, Поппи. Сделала тесты. И знаешь, в чем оказалось дело? – Маргарита повернулась к ней.

Это первое мгновение смерти было выжжено на поверхности души Поппи, оставило на ней такой глубокий шрам, что он изменил ее сознание и течение ее жизни. Лежа на кровати сестры, Поппи вспоминала тот разговор как что-то вроде тех детских домашних видео, только тут они были взрослые. Крупный план руки Маргариты. Желтая трава. Птицы поют необычайно громко. За ними лает чья-то чертова собака. Маргарита кладет Поппи ладони на щеки, и Поппи чувствует на коже все кольца сестры, видит все ее веснушки, поры на коже, бледные и темные. И болезнь, начало смерти Поппи тоже видит. Она это видит. Не безобразие, не отраву, просто конец жизни.

Болезнь развивалась быстро. Приходилось принимать меры. Паллиативный уход. Через две недели после того разговора тело Маргариты было уже истерзано. Четыре недели – и ее не стало. Поппи всегда казалось, что от диагноза сестры до ее смерти прошел примерно месяц. Но теперь у нее появилась другая теория – теперь ей казалось, что Маргарита узнала свою судьбу гораздо раньше и скрывала это от нее, от всех, и именно поэтому переспала с Сэмом.

Это была такая невыразимая гадость ради высшего блага, которая могла прийти в голову только ее сестре. Чтобы защитить Поппи от боли потери, она придумала альтернативный ход – причинить ей другую боль. Что, если избавление от Сэма было только бонусом? Этакое варварское самопожертвование и ментальное насилие со стороны Маргариты – переспать с Сэмом, зная, что больна, чтобы, когда Поппи об этом узнает, ей пришлось бы возненавидеть сестру. Может быть, она надеялась, что гнев Поппи выжжет горе, что горечь заставит ее двигаться вперед и прочь от нее. Маргарита не хотела, чтобы Поппи по ней скучала, чтобы игнорировала собственную жизнь. Хотела, чтобы Поппи не смотрела назад, не зацикливалась на потере единственной сестры, чтобы двигалась вперед и думала о себе. Но болезнь прогрессировала слишком быстро, и она не успела сказать Поппи про Сэма, а Джетта не смогла.

Поппи могла бы ненавидеть сестру по сотне разных причин, но причин, по которым она никогда бы не стала этого делать, было в миллион раз больше. Когда в детстве из-за Маргариты они влипали в какие-нибудь проблемы, она всегда брала вину на себя. Никогда не отворачивалась от ответственности. Она присматривала за Поппи, яростно ее защищала, а Поппи иногда сваливала все на сестру – как когда познакомилась с Джейком.

Поппи считала, что солгала и обманула его потому, что сестра повлияла на нее и подтолкнула так поступить. Она использовала Маргариту как щит, как козла отпущения, как оправдание плохого поведения. Маргарита была дьяволом, а себя она поставила на место святой. Именно на Маргариту она сваливала потерю интереса к Сэму, хотя на самом деле давным-давно осознала, что тот ей не подходит. Всю свою жизнь все трудное или неприемлемое Поппи списывала на влияние сестры, ни в коем случае не на собственные желания и идеи. Это Маргарита была плохая. Храбрая. Интересная. Соблазнительница. Центр внимания. Красавица. Злая сестра. И возможно, поскольку их было двое, Поппи обращала внимание только на контрасты, игнорируя сходства и то, как они все время влияли друг на друга.

Поппи посидела, зарывшись босыми ногами в ковер, потом встала и подошла к длинному зеркалу. Посмотрела на себя. Посмотрела на сестру. Последние несколько месяцев она думала, что все, что в ней есть притягательного, – это Маргарита, все гневное, яростное, сильное и неправильное в ней – это тень, отброшенная ее сестрой. Но на самом деле все было не так. В Поппи горел свой собственный огонь, и он шел из ее собственного сердца. Сестры выглядели как одна девушка, одна женщина, но были одновременно совсем разными и более похожими, чем обе себе представляли. Они пересекались – все чаще и чаще. Регулярно. Все больше по мере того, как расходились в разные стороны.

Поппи повернулась, подошла к окну и посмотрела на мир снаружи. За пределами Лондона были море и горы. Страны, о которых она никогда даже не думала, лица, которых не представляла, вкусы, зрелища. Объятия малышей. Творчество, которым ей еще предстояло заняться, фотографии, которых она еще не сделала. И любовь – она это уже знала, уже чувствовала. Невероятно, насколько ей везло, насколько она до сих пор могла изумляться жизни вокруг. Первый год горя так многому ее научил, и Поппи познала себя по-новому. Ее жизнь стала ярче именно из-за смерти сестры. Для Поппи было честью и случайностью, что именно она из них двоих до сих пор живет, дышит и танцует, и в память о сестре она будет жить каждый день за двоих, пока они снова не встретятся.

В дверь позвонили, и Поппи спустилась встретить агента по недвижимости. Она провела его по квартире, и агент уверил ее, что квартиру с руками оторвут. Ему все очень понравилось.

– С руками оторвут, миссис Грин! То есть, простите, мисс. – Поппи пожала ему руку, и он сказал, что свяжется с ней. Она попрощалась с ним на улице, а на противоположной стороне дороги стоял Джейк в шортах, футболке и кепке с надписью «Я феминист».