Поппи почти не спала ночью – в голове у нее крутились темные мрачные мысли. Окна она на ночь не закрывала, так что теперь смотрела на занавески, которые вдыхали новый день, словно легкие. За стеной спальни мать на кухне готовила завтрак: щелкал электрочайник, постукивали дверцы шкафчиков, холодильник издал гудок, когда она открыла его, чтобы достать молоко. Потом она выгрузила посудомойку, выпустила кошку.

Поппи перевернулась и посмотрела на свой телефон на прикроватном столике – он лежал там выключенный всю неделю. Она пододвинула его к себе и нажала боковую кнопку, так что экран ожил. Пропущенные звонки. Сообщения. Джетта. Сэм. Стефан. Бетти. Клиенты. Друзья. Но от Джейка ничего. Совсем ничего. Поппи тихонько охнула. Она надеялась, он извинится, что-нибудь пообещает. Если бы она действительно была ему небезразлична, он бы так не сдался.

Она нажала на фотографию в его профиле в мессенджере. Джейк и Билли сидели рядом на деревянной скамье за садовым столом; снимок сделал кто-то, сидевший напротив них. День был летний. Судя по еде, стоявшей перед ними, это было барбекю. Поппи сделала лицо Джейка покрупнее; похоже, он из тех ужасно бесящих людей, которые хорошо выглядят до тех самых пор, пока не постареют. Ей отчаянно хотелось перестать о нем думать, но она непрерывно прокручивала в голове все, что между ними произошло, особенно поцелуи. Поцелуи. Господи. Эти поцелуи. Она никогда еще настолько не хотела заняться с кем-то сексом. Но слава богу, что не занялась, потому что теперь она его ненавидела. Искренне ненавидела. Так ведь? Поппи не очень понимала, где проходят границы – как отделить ненависть от горя, стыда, боли, гнева и всепоглощающей любви.

Поппи выключила телефон, не открывая сообщений, уронила его на пол и развернулась обратно к окну. Она переключилась на стук чаячьих лап на крыше и закрыла глаза, подтянув белое одеяло с маленькими розовыми розочками под самый подбородок. Вот-вот войдет мать – когда Поппи была подростком, ее страшно бесило, что только она проснется, а за дверью уже мама, спрашивает, не проснулась ли она.

Дверь скрипнула и приоткрылась.

– Поппет?

– Да.

– Ты проснулась?

– Проснулась, да.

– Как спала?

– Хреново.

– Ох, и что же нам с этим делать?

– Купить валиум в даркнете.

– По «Радио Четыре» говорили, что синий свет от мобильных телефонов мешает выработке гормонов сна. Телефон излучает… – Последовала пауза; Поппи понимала, что мама пытается вспомнить конкретику. Наконец она закончила фразу: – Вредные лучи.

– Мам, у меня неделю как выключен телефон. Уверяю тебя, дело не в синем свете.

– Кстати, вечером, когда ты уже легла, позвонила Джетта. Она совсем отчаялась. Я ей обещала, что ты сегодня с ней свяжешься.

Поппи раздраженно выдохнула, напрягая при этом все мышцы живота.

– Я же говорила, не хочу ни с кем разговаривать.

– Я обещала сегодня отвезти в церковь цветы дамам, которые там всё украшают. Сходишь со мной? – У матери Поппи был дар избирательного слушания. – Надо тебя вытащить из дома.

– Нет, спасибо.

– Ты ведь сказала «да»?

Поппи что-то буркнула и перекатилась лицом к матери, чтобы выразить взглядом всю полноту своего неудовольствия. На маме был длинный халат, кремовый с летевшими по ткани темными птицами. Маргарита привезла этот халат из Индии. Поппи тоже достался халат – светло-желтый, с золотистыми тиграми на разных стадиях прыжка.

– А где мой халат?

– М-м? – Мама уже отворачивалась.

– Мой халат с тиграми. – Поппи села. – Где он?

– Посмотри в комнате Маргариты, дорогая. Вещи все еще иногда путаются.

Поппи натянула треники и футболку, которые вчера бросила на пол, прямо на голое тело. Пучок волос ночью сполз с затылка; он обвис и криво торчал вбок. Поппи подергала его туда-сюда, возвращая на место. Кажется, с приезда в Девон она ни разу не причесывалась. Волосы у нее были такие грязные, что, наверное, если снять резинку, так и останутся в пучке. Иногда она чистила зубы, а пару вечеров назад пролежала в ванне больше двух часов, но этим и ограничивалась ее личная гигиена и забота о себе. От такой роскоши, как дезодорант и увлажняющий крем, она отказалась. У Поппи было ощущение, что она вся засохла, заскорузла и потрескалась, что она выглядит лет на шестьдесят, поседела, что кожа у нее покрылась пятнами – но, как ни странно, ей даже нравилось превращаться в старушенцию. В женщину на переломе.

Раньше в спальне Маргариты вовсю играла бы музыка, по которой можно было угадать, в каком она настроении. Несмотря на тишину, Поппи постучала – сила привычки, – а потом повернула ручку двери. Посмотрела на плакаты Blur и Blondie. В коробке под кроватью до сих пор лежали Барби. На полках стояли учебники и папки-скоросшиватели. И лежали палетки теней для глаз – куча оттенков, которые никто никогда не использует до конца, и эти тени переживут их всех.

Поппи подошла к платяному шкафу и распахнула его. На обратной стороне дверцы висел ее халат.

– Ах ты стерва, – прошептала она, накинула на себя халат поверх одежды и обернулась на аккуратно прибранную кровать.

На кухне Поппи поела вместе с отцом домашние мюсли. Они соблюдали взаимоуважительное молчание. Отец читал статью про глубоководную рыбную ловлю, а Поппи разглядывала буфет – все его полки были забиты открытками, приглашениями, квитанциями, горшками с отвертками, пилками и фломастерами, большей частью без колпачков. Вошла мать в джинсах, белой футболке и синей рубашке нараспашку. Она уложила волосы, но одну бигуди забыла снять, и та так и болталась.

– Так что, поедешь со мной в церковь, Поппет?

– Ну, наверное… – сказала Поппи. Кроме долгих прогулок по пляжу со старой отцовской камерой, она не делала ничего. Вчера, например, весь день просидела на полу в кладовке, прячась от жизни.

– Тогда иди оденься, дорогая.

Поппи посмотрела на халат.

– А давай сделаем вид, что это домашнее платье. – Она встала и осторожно вынула из волос матери бигуди, потом положила его на стопку каталогов на кухонном столе.

– Да и т-так н-нормально. С н-ней все н-нормально. П-пусть т-только обуется, – сказал отец, глядя на Поппи с полуулыбкой. В его лице Поппи увидела Маргариту и отвернулась.

Церковь была недалеко, но ехали они медленно: «лендровер» был нагружен срезанными цветами и ветками. Они стояли в ведрах с водой, и Поппи слышала, как эта вода периодически выплескивается.

– Что происходит, Поппет? Откуда такая тоска? – спросила мать Поппи. Этого следовало ожидать.

– В смысле? – Поппи оперла подбородок о ладонь и разглядывала обочины знакомой с детства улицы.

– Мы очень рады, что ты приехала, но надолго ли ты собираешься остаться?

– Мама, мне некуда идти! – выдохнула Поппи.

– Но что случилось? Может, все-таки расскажешь нам?

И что Поппи могла сказать родителям? С чего хотя бы начать? Сестра ее предала, а потом бросила. Карьера зашла в тупик. Бывший жених, с которым она прожила много лет, оказался отвратительным, да и сама она так себе. И вдобавок ко всему этому Джейк разодрал ее сердце на части. Прогнал через соковыжималку.

– Поверь мне, мама, все действительно ужасно.

Они въехали на забитую церковную парковку.

– Похоже, хор уже репетирует. – Мама осторожно припарковала «лендровер» и повернулась к Поппи. На ее морщинистом лице гладкими островками выступали высокие скулы. – Ну, я тебя слушаю.

– Лучше тебе не знать, мама. Уж поверь.

– Я так понимаю, ты порвала с Сэмом и выехала из квартиры, и если ты хочешь именно этого, то пожалуйста. Мы-то только одного хотим, Поппи: чтобы ты была счастлива. – Мать достала из бардачка помаду, опустила зеркало и аккуратно накрасилась. Она сжала губы, потом предложила помаду дочери, будто губки как у кинозвезды могли ей помочь.

Поппи взяла помаду и, не глядя в зеркало, нарисовала себе широченную клоунскую улыбку.

– Ну как?

– Поппи! – Мать выхватила у нее помаду. – Не веди себя как ребенок!

Но Поппи хотела вести себя именно как ребенок. Она не хотела больше быть взрослой и самостоятельно справляться со всеми чудовищными сложностями жизни.

– Мама! Ну ладно, ну хорошо! Маргарита переспала с Сэмом, прямо вот занималась с ним сексом!

– Ох, дорогая, я очень сочувствую. – Мать убрала помаду в сумку и достала клетчатый платок. – Ну, тогда понятно, почему ты больше не хочешь замуж, хотя, если бы ты решила попробовать обсудить это с ним и решить проблему, я бы тоже тебя поддержала. – Она послюнила платок и попыталась вытереть лицо Поппи.

– Что-что? – Поппи выхватила платок и кинула его на заднее сиденье. – Нет! Ты в каком вообще веке живешь? Я его ненавижу! А что до нее, ну… – Поппи горько хохотнула. – Поздравляю, ты вырастила стерву и садистку. И знаешь что… может, хорошо, что ее больше тут нет. Может, хорошо, что она…

– Поппи! – закричала мать, и Поппи вздрогнула. На долю секунды ей показалось, что мать ее сейчас ударит. – Возьми себя в руки. Постыдись говорить такие вещи. Мне вот сейчас за тебя стыдно. – Мать отстегнула ремень, открыла дверь и вышла из машины. Когда она снова обернулась к Поппи, на лице ее было что-то ужасное – это пугало, но одновременно, как ни странно, бодрило, потому что Поппи заставила мать повести себя так, как на ее памяти мать себя не вела никогда в жизни.

– Я тебе скажу то же самое, что мне пришлось сказать твоей сестре… – Мать говорила твердо, но голос ее чуть-чуть срывался. – Лучший совет, который я когда-либо получала, – это прощать обиды. Вне зависимости от того, сожалеет ли обидевший тебя человек. Извинился ли он и извинится ли когда-нибудь. Прощать надо просто потому, что наши собственные души заслуживают покоя.

– Ты вообще слышала, что я сказала? – Поппи трясло. У нее было такое ощущение, что ее затянуло в параллельную вселенную. Семья ее уплывала куда-то вдаль. – Маргарита трахнула моего бойфренда. Специально. Преднамеренно. А она его ненавидела, так что не то чтобы…

– А ты слышала, что сказала я, Поппи? Единственное, что ты можешь изменить в этой ситуации, – это твои эмоции. – Мать всегда была стоиком. – Маргарита не сможет жить свою чудесную жизнь дальше, но ты-то можешь. Так что тебе нужно отпустить эту ситуацию. – Мать поддернула по очереди рукава рубашки. – Так, ну сотри уже с себя эту помаду, пожалуйста, и помоги мне выгрузить цветы.

Поппи демонстративно отвернулась – не собиралась она никуда идти. Даже ремень не стала отстегивать.

– Хорошо, – сказала мать и закрыла дверь.

Поппи наблюдала в зеркало заднего вида за тем, как ее мать с трудом тащит в церковь ведра со срезанными цветами. Легко ей говорить про прощение – она с рождения в психологически привилегированном положении, вечно совершенно, сверхъестественно спокойна. И потом, что вообще мама знает о прощении? Никто ее никогда не обижал, вся ее жизнь как очаровательное стихотворение. Да и Маргарите разве кого-нибудь приходилось прощать? С какой стати мама вообще это сказала? «Мне пришлось сказать твоей сестре…» Если где-то что-то бурлило, Маргарита всегда оказывалась в центре шторма.

Поппи опустила зеркало. Помада у нее на лице засохла, и это было неприятно. Она чувствовала себя как Джокер, только хуже. Поппи облизнула пальцы и начала тереть лицо.

Вернулась мать и открыла багажник.

– Я купила лаванды посадить на могиле твоей сестры, сходишь со мной? – Ни на лице, ни в голосе у нее не чувствовалось раздражения. Она снова стала мягкой и доброй.

– Нет, – ровно сказала Поппи. В церкви уже запел хор, она слышала, как взмывают ввысь их голоса. Поппи узнала «Панис Ангеликус». Они с сестрой обе были в хоре и пели этот гимн в школе.

– Ты когда последний раз была у нее на могиле? Мы уже поставили памятник. Сходи со мной, пожалуйста.

– Я сказала – нет, мама.

Поппи так и сидела пристегнутая на пассажирском сиденье, глядя, как мать выходит с парковки и пробирается между мертвецами. У могилы Маргариты она опустилась на колени, взяла лопату и подсадила лаванду к другим цветам – она превратила могилу Маргариты в настоящую клумбу. Поппи видно было, как колышутся белые ромашки, синие васильки, желтые люпины и розовые космеи. Еще мама растила там плетистую розовую розу, которая должна была обвить памятник. Поппи сидела и смотрела, как она обрезает цветы, как прибирается и копошится там, где спит ее старшая дочь.

Когда они вернулись домой, отец Поппи стоял на ступеньке с переносной трубкой домашнего телефона.

– Это Д-джетта, – сказал он, когда Поппи открыла дверь машины.

– Я перезвоню, – крикнула Поппи. Перезванивать она не собиралась.

– Вот она, – произнес отец, спускаясь, и сунул трубку ей в руки.

Поппи прошла мимо него через кухню к себе в спальню. Закрыла дверь.

– Алло?

– Ох, Поппи! Я так беспокоилась. Как у тебя дела?

– В целом жизнь чудесная и все отлично, поболтаем в другой раз, пока!

– Поппи, ну пожалуйста! – взмолилась Джетта. – Ты не можешь вот так убежать и не отвечать. Не можешь меня игнорировать. Я очень беспокоюсь.

– Я могу делать, что хочу, – резко сказала Поппи и села на кровать.

– Можно тебя повидать? Я бы завтра первым же поездом приехала.

– Нет. – Поппи нужно было больше времени. Она пока еще не решила, насколько именно больше.

– А с Сэмом ты поговорила? – На заднем плане было слышно, как дочь Джетты чего-то от нее хочет. – Иди спроси папу, – сказала Джетта другим тоном.

– Нет, – повторила Поппи.

В прошлую субботу в полчетвертого утра Поппи ушла из квартиры Маргариты, ушла от Джейка и села на ночной автобус до вокзала Паддингтон. Где-то в пять утра, когда она сидела замерзшая на тротуаре у «Макдоналдса», она оставила сообщение на автоответчике Сэма, поблагодарив его за информацию о предательстве и уведомив, что теперь знает, что он сделал. Потом пошли утренние поезда, она купила билет и уехала из Лондона. Сэм прислал ответ на следующий день. «Понятия не имею, о чем ты. Похоже, у тебя все спуталось в голове. Обсудим лично, когда вернусь».

– Он ни в чем не признался. И честно говоря, не знаю, признается ли. – Поппи предвидела новую ложь. – Наверное, скоро надо будет съездить в квартиру. Забрать вещи. Так что придется, очевидно, последний раз все проговорить. Не знаю, что из этого выйдет. Вряд ли Сэм все закончит без ссоры.

– Не хочешь – не езди, – отозвалась Джетта. – Твои вещи могу забрать я. Мы вдвоем со Стефаном.

Поппи игнорировала Джетту, потому что хотела ее наказать, но успела соскучиться по подруге и теперь осознала, что простит Джетту. Что хочет ее простить не только потому, что Джетта очевидно сожалеет о своем поведении, а душа Поппи требует покоя, но еще и потому, что та поступила так, как поступила, думая, что действует в ее интересах, что так она причинит ей меньше всего вреда.

– Так вы поэтому с Маргаритой в прошлом году разругались? – спросила Поппи. Вопрос прозвучал шепотом. – Из-за того, что случилось с Сэмом?

– Ну конечно! Господи, Поппи, это было ужасно. Просто кошмарно. Я ей сказала, что, если она это сделает, нашей дружбе конец, и ее это страшно возмутило. Мы наорали друг на друга, и я тогда правда думала, что мы больше никогда с ней не будем разговаривать. Хотела бы я, чтобы она не делилась со мной вообще всем подряд. И при этом ожидала, что я буду каждый раз с ней соглашаться.

– Не могу себе представить, о чем она вообще думала, – сказала Поппи, нахмурившись и запустив руку в волосы. Она пыталась найти хоть каплю рациональности в плане сестры. – Это как-то бессмысленно.

– Конечно. Конечно, бессмысленно. Но ей казалось, что смысл есть. Она была совершенно убеждена в своей правоте. Настолько, что готова была сделать больно тебе, испортить дружбу со мной. Господи… – Джетта вздохнула, явно вспоминая, как это все было ужасно. – Все лето, пока мы с ней не разговаривали, я ждала, что ты позвонишь и будешь мне в ужасе рассказывать про них с Сэмом. А потом ты позвонила и заговорила совсем не про Сэма. – Джетта помолчала; Поппи вспомнила тот день и тот звонок. Она понимала, что они с Джеттой обе вернулись мыслями в тот летний вечер. – В больнице мы все об этом, конечно, забыли и сплотились. Но однажды, когда тебя рядом не было, она сказала мне, что сделала это, переспала с ним. Только тебе сказать не смогла, а потом стало уже слишком поздно. Она попросила, чтобы тебе рассказала я после ее смерти. Заставила меня пообещать. На смертном, черт побери, одре. – Теперь Джетта уже просто плакала. – И я ей соврала, соврала и обещала рассказать, но я не хотела. Честное слово, Поппи, я думала, правда должна умереть вместе с ней.

Поппи старалась дышать глубоко и размеренно.

– Она думала, что я такая слабая, что не смогу уйти из плохих отношений. – Она рассмеялась, пытаясь избавиться от боли. – Не верила в меня. Так ведь? Вы думали, что я такая слабачка и…

– Нет, Поппи, конечно нет! И ты же все равно с ним порвала, правда? Ты чувствовала, что тебе это не подходит. Так что она зря в это полезла, зря поступила так ужасно. Просто кошмарно. Она не считалась ни с чем, кроме собственного мнения, ее можно было за это ненавидеть, но иногда невозможно было ею не восхититься.

– Да ладно, Джетта, перестань. Я никогда ей это не прощу. – Поппи осторожно потерла уголки глаз большим и указательным пальцами левой руки. – Она изображала из себя этакую радикалку, делала вид, что борется за высшее благо и так далее, но при этом вела себя жестоко. Эгоистично и недобро. Моя сестра совсем не понимала, что такое любовь.

– Нет, Поппи, все было не так, и она была не такая. Маргарита понимала любовь! – В голосе Джетты читалась печаль, но одновременно и уверенность. – Просто она понимала ее по-своему. Она в состоянии была вынести огромное количество боли, но и причинить такое же количество боли, потому что ей нужно было воевать. Просто обязательно. С самого детства. Она ведь ничего не боялась, правда? – Джетта рассмеялась сквозь слезы. – Даже смерти.

Поппи закрыла лицо рукой и кивнула. Во тьме разума перед ней встало воспоминание о смерти сестры. Маргарита проиграла бой с жизнью и в конце концов сдалась. Но не испугалась.

– Даже смерти, – согласилась она.

– Можно я приеду? – спросила Джетта. – Я хочу тебя обнять. Давай напьемся, пойдем плавать голышом, плакать и кричать. А потом еще разожжем костер и, не знаю там, Сэма принесем в жертву.

Поппи невольно рассмеялась. Она наконец добралась до правды, пусть и жестокой, услышала все, и в каком-то смысле ее это успокоило. Поппи посмотрела в длинное зеркало на противоположной стене. Выглядела она ужасно – кожа до сих пор была розовая и лоснящаяся от маминой помады.

– Может, я у вас поживу, когда вернусь в Лондон? Мне надо со всем разобраться. Привести в порядок мою жизнь.

– Ну разумеется, о чем вообще речь? Приезжай поскорее. Мои кошмарики хотят тебя обнять. Включая Стефа. У тебя от него миллион пропущенных звонков. Он с самого своего дня рождения ходит весь бледный и молчаливый, сходит с ума от беспокойства за тебя.

Поппи встала и сняла халат. Ей захотелось как следует отмыться. Она пойдет в душ и отскребет кожу до покраснения. Вернется в Лондон и соберет вещи. Поговорит с Сэмом. Позвонит Бетти и извинится, объяснит, разработает план. Она придет в себя. Потихоньку. Так и будет. Она сможет. Она точно сможет.

– И если я что-то могу для тебя сделать, ты только скажи.

– Вообще-то, Джетта, есть одно дело… – Поппи запрокинула голову и посмотрела в потолок. – Но это длинная история. Сколько у тебя свободного времени?

– Сколько понадобится.

– Ну… – Настал момент сказать правду. Всю правду и ничего, кроме правды. – Помнишь, как мы ходили на рейв в клуб? И там был парень под наркотой, которого мы отвели в медпункт?

– Помню…

Поппи сделала глубокий вдох, подошла к окну и посмотрела на море.

– Тебе следует о нем кое-что знать. Или даже много что.