– Готова увидеть дворец? – спросил Джейк, повернувшись к ней у входа в свою квартиру. – Извини, тут у меня не слишком гламурно.

– Не извиняйся, не надо. Это я должна извиниться за то, что так расклеилась. – Лицо у нее до сих пор было красное и опухшее от слез, хотя голос уже пришел в норму. Возможно, Джейк нахмурился, потому что она снова успокоила его: – Со мной все в порядке, честное слово.

На танцах Джейк невольно все время поглядывал на Маргариту, и сначала его это тронуло, потому что она танцевала от всей души. Он сам немного попробовал «экстатический танец», но ему совсем не понравилось. Поэтому Джейк отвернулся и стал читать золотую плиту с десятью заповедями, возле которой стоял, а потом Символ веры. От этого ему стало еще больше не по себе, так что он решил пробежаться трусцой вокруг помещения – в конце концов, упражняться полезно.

А потом он снова наткнулся на Маргариту – она танцевала с типичнейшим хиппи. Джейк замер и уставился на них, но, к его удивлению, Маргарита оттолкнула хиппи и ринулась прочь, расталкивая людей. Джейк попытался догнать ее, а потом она упала на пол у его ног. Он увидел блеск золота – Маргарита уронила свое кольцо. Джейк спас его, потом помог ей встать. Они столкнулись лбами. Маргарита его поцеловала, потом в голос зарыдала, и ему пришлось буквально вынести ее на руках с места танцевальной катастрофы всего через полчаса после того, как они сюда пришли.

– Да, очень модно. Прямо как склад в Хэкни-Уик, – сказала она теперь, глядя на Джейкову квартиру, расположенную в здании бывшего склада в Хэкни-Уик.

Джейк завел ее в квартиру и закрыл дверь, толком не представляя, что теперь делать. Это она спросила, могут ли они поехать к нему. Что теперь, сразу прижать ее к стене? Секса ли она хотела? Маргарита улыбалась ему, и потенциально ее улыбку можно было бы счесть призывной. Джейк ухватился за батарею у себя за спиной, обеими руками в нее вцепился. Он не вполне понимал, этично ли заниматься сексом с женщиной, у которой совсем недавно была истерика на людях.

– А можно экскурсию?

– Да, конечно. – Джейк прошел мимо нее в прихожую размером с кладовку. – Тут спальня, ничего волшебного там не происходит. – Он кивнул на открытую дверь.

– Ты там с сыном спишь?

– Да, а иногда сплю на диванчике, когда он у меня. Это на самом деле диван-кровать, так что вполне нормально. А тут ванная, но выглядит она не очень, давай туда не пойдем. А тут, – он отошел обратно к гостиной, – большая комната. Вон там плита, полка и холодильник в углу – это, так сказать, кухня.

– Мне нравится! – Судя по голосу, она будто бы даже и не врала.

– Я, наверное, здесь один из самых старых, – громко сказал Джейк, потому что за стенкой, похоже, у кого-то начиналась вечеринка, слышался гул басов. – Тут сложилось что-то вроде сообщества. Здешние жильцы мне в основном нравятся. Хотя они, конечно, круче меня, не спят допоздна и, наверное, экспериментируют с веществами.

– И фикус тоже хороший. – Она погладила листок Синди, и Джейк погрузился в фантазию, представив, что она к нему переехала. Они сидели на диване в пижамах, ели что-то из доставки и пересматривали все сезоны «Клана Сопрано» подряд. Или «Прослушки», или каких-нибудь классических сериалов на ДВД в подарочной упаковке, которые лежат в основе всех удачных браков людей средних лет. Они бы устраивались на диване в обнимку и много смеялись. На Рождество они бы наряжали Синди в «дождик» и гирлянды. А потом трахались бы.

– Давай откроем? – Она скинула туфли и свернулась калачиком в углу дивана. В руках у нее была бутылка красного, которую он купил внизу в лавке органических вин. – И можно я закурю?

– Конечно. – Джейк шагнул к кухне и начал рыться в поисках двух одинаковых бокалов. И чего-нибудь ей под пепельницу.

– А ты, значит, не экспериментируешь с веществами? На крутых вечеринках?

– Эм-м-м-м… – Стоя на коленях, Джейк искал штопор, вываливая на пол содержимое кухонного ящика. – Вот ты где! – Он поднялся на ноги, оставив большую часть приборов на полу, открыл бутылку и разлил ее содержимое в бокалы. Приоткрыв кухонное окно, Джейк повторил ее вопрос.

– Вещества? Нет. У меня аллергия. – Он принес вино и сел рядом с ней, поставив блюдце в качестве пепельницы.

– Аллергия на вещества?

– Ну… – Джейк знал, что заявлять об аллергии на нечто по сути токсичное – это смешно. – Да, аллергия – или у меня по этой части выносливость как у хомячка.

Число его экспериментов можно было пересчитать по пальцам одной руки, и каждый раз заканчивалось все плохо – начиная с вечеринки в университетском общежитии; тогда он курнул пару раз, его охватила паранойя и ему начало казаться, что он описался. В конце концов так и вышло.

– С бухлом все нормально, я чувствую, что происходит. Но это не то чтобы проблема, я никогда особо в клубах не тусил. А ты?

– Ну, я до сих пор несколько раз в год куда-нибудь хожу, – сказала она. – Но вот в детстве… все время моталась по клубам и рейвам.

– В детстве? – повторил Джейк довольно резко.

– Ну не совсем в детстве. Но старшая сестра всегда брала меня с собой, а она была та еще тусовщица.

– Правда? – отозвался Джейк. Его порадовало, что она не плачет, а рассказывает. – Расскажи!

– Ну, когда мы были совсем мелкие – особенно я, я же младше, – то ходили в местные клубы. А уже в мои пятнадцать-шестнадцать стали ездить в Лондон. У нас все было отработано: мы ехали на сутки, прятались в туалетах вагонов или перебегали из вагона в вагон, чтобы не попасться контролеру, – сказала она со смехом. – Приезжали днем, сразу шли в Национальную портретную галерею или в галерею Тейт, зависали там перед прерафаэлитами. Я всегда любила «Офелию» в постоянной экспозиции, а сестре больше по душе была «La Belle Dame Sans Merci». – Она задумчиво втянула воздух через нос, закрыла глаза и откинулась назад, будто по-настоящему падала в воспоминания о прошлом. – Несколько часов любовались искусством. Потом находили лавочку на углу, где нам соглашались продать бухло. Покупали литр сидра и большую упаковку чипсов или чего-нибудь еще в таком духе. Сидели в парке, крутили сигареты. В подходящее время – не слишком рано, чтобы не демонстрировать излишний энтузиазм, – ехали в «Фабрик», «Зе Энд» или «Зе Кросс». – Она открыла глаза и посмотрела на Джейка. – В общем, в какой-нибудь из этих клубов, может, в парочку по очереди. Танцевали всю ночь. Потом с утра ехали в Девон первым поездом и успевали к позднему обеду с родителями. Рассказывали им про выставки, про друзей, с которыми встречались. В основном они нам верили. Нет, ну иногда мы попадались и нам влетало. Хотя надо признать, что сестра всегда брала вину на себя.

Джейк рассмеялся. Отчасти он был впечатлен, отчасти ошарашен, отчасти смущен.

– Хорошо, что мы тогда не встретились: ты бы меня сочла полнейшим лузером. – Он вспомнил себя подростком, как сидел в шахматном клубе и пил сок из картонной коробки через соломинку. Созрел он поздно.

– Если б все зависело от меня, я бы никогда так себя не вела, наверное… – Она помолчала, словно впав в транс. – Нам казалось, что мир принадлежит нам. Или, может, мне казалось, что мир принадлежит ей. И какое-то время так оно и было.

– Ого, – сказал Джейк. Он случайно остановился взглядом на очертаниях ее грудей под облегающей леопардовой кофточкой – она дышала, груди двигались, это было просто потрясающе, и он тоже застыл как завороженный. Потом пришел в себя и поднял глаза. – Я бы хотел с тобой повеселиться, Маргарита. Я всегда любил живую музыку. Скорее группы, чем диджеев. Мне всегда нравился соул. И фанк. Но… – Джейк вспомнил летнюю вечеринку «Йеснесс». – Через месяц я иду на техно-вечеринку. Не самое привычное для меня дело, но там будет компания людей с работы. Если хочешь, сходим и потанцуем, на этот раз без эмоциональных кризисов. – Маргарита уже допила вино и наливала себе еще. Выглядела она теперь куда лучше. Как подарок, который пора разворачивать. Джейк потянулся к ее бедру, коснулся ладонью джинсовой ткани. – Ты как, уже в порядке? Там, в церкви, ты меня напугала.

– Я знаю. – Она кивнула, глядя на свой бокал. – Прости.

– В чем дело? Что происходит? Может, поговорим?

Она встала и подошла к виниловым пластинкам.

– Крутая коллекция, – сказала она. Полки были сделаны на заказ – для его прежнего дома. Но даже в этой комнате они выглядели хорошо – шли в два уровня по дальней стене комнаты. – Почти такая же крутая, как у моей сестры. – Ее голос задрожал. Почти сорвался.

– Что, твоя сестра – Джон Пил[5]? – пошутил Джейк. Что-то они сегодня много разговаривали про эту бойкую авантюрную сестру. Раньше Маргарита никаких братьев и сестер не упоминала – он думал, она единственный ребенок в семье.

Они встретились взглядами. Маргарита улыбнулась ему, и эта улыбка выглядела как извинение. Воцарилась тишина – неуютная, но абсолютная; похоже, Маргарита воспользовалась ею, чтобы собраться с мыслями. Дважды она открывала рот, явно собираясь что-то сказать, но потом ничего не говорила. Джейк чувствовал нарастающую внутри тревогу. Связано ли все это с ним? Может, она хотела, чтобы они остались просто друзьями? Может, у нее плохо с фотографическим бизнесом? У нее нет клиентов? Она в долгах? Или кто-то из родителей заболел? Он мог себе вообразить бесконечное количество вариантов катастроф.

– Джейк, мне нужно кое-что… – она откашлялась. – Мне нужно кое-что тебе сказать.

– Давай. – Джейк поставил стакан. Сцепил руки.

– Ну, пластинки сестры теперь мои. – Она медленно вернулась к дивану. Посмотрела на него, села, потом снова вернулась взглядом к пластинкам. – Она оставила их мне. – Маргарита стянула резинку с небрежного узла волос на макушке, и волосы упали ей на плечи. Смахнув их с лица, наклонилась к сумке, вытащила сигарету из открытой пачки, зажгла. – Она мне все оставила. Все вещи. Квартиру. Одежду… – Из глаза ее выкатилась слеза и слетела на скулу. – Потому что… она умерла.

– Ох, мне так жаль. – Джейк поднял руку, положил ей на бедро, потом передвинул на плечо. Он почувствовал, как что-то кольнуло в сердце, отвел взгляд и сосредоточился на узоре ковра. – Я не знал.

– Я хотела тебе сказать, потому что…

– Это недавно случилось?

Она выдохнула.

– Двести пятьдесят…

Господи, она что, в днях счет ведет?

Но потом Маргарита покачала головой.

– Восемь месяцев. Мне просто нужно тебе сказать, потому что… я именно поэтому сегодня расстроилась. Ну то есть все прекрасно! Я прекрасно проводила время, и… – Джейк видел, сколько усилий ей приходилось прилагать, чтобы говорить, чтобы выталкивать слова наружу. – А потом я вернулась в реальность и осознала, что самое невероятное, что только могло произойти, действительно произошло. Что она… – Она сильно затянулась, будто сигарета давала ей жизненно необходимый кислород. – Что ее больше нет. И вот, и вот… – Слова выходили из нее вместе с дымом, и выглядело это жутко, будто она горела внутри. – Это ее кольцо, и я думала, что я потеряла его в церкви, и берет в Темзу упал тоже ее, потому я и прыгнула в воду – ну то есть я не могла потерять еще и его! – Она явно была в отчаянии, и Джейк очень остро чувствовал это отчаяние. – Я должна попросить у тебя прощения, и…

– Не надо, не извиняйся! – Джейк взял ее руку, положил себе на колени, опустил взгляд на прекрасное кольцо. – Если я что-то могу… у меня нет ни братьев, ни сестер… насколько я знаю, – добавил он, потому что ему всегда казалось странным, что у его отца при всем его разгульном образе жизни только один он. Но вот мать Джейк потерял. И потерял ее ужасным образом. – Я потерял близкого человека, и… – Но про это слишком трудно было говорить. Или даже думать. – Наверное, я так от этого и не отошел. Да, я… – Нет, он сможет это сделать. Сможет ей рассказать. Уж если кому он и сможет это рассказать, то Маргарите и прямо сейчас. – Моя мать умерла довольно молодой. Это было давно, но…

Рот у нее был приоткрыт, на губах с внутренней стороны краснела пленка кларета. Сигарета в руке постепенно превращалась в столбик пепла.

– Ох, Джейк, – сказала она. – Мне так жаль.

– Это давно было. Почти двадцать лет назад. – Джейк покачал головой. Как это могло быть так давно? – В общем, слушай, я не хочу говорить о себе, я хочу…

– И тебе кажется, что ты до сих пор от этого не отошел? – спросила она и вытерла еще слезу.

– Нет, ну отошел. Отошел. – Не отошел. Но он изо всех сил старался не думать об этом. О ней. О том, что он мог сделать. – Просто все уже никогда не станет таким, как прежде. Приходится привыкать. – Ему хотелось дать Маргарите надежду. – Постепенно понимаешь, что жизнь у тебя не такая, как раньше. Необязательно всегда ужасная. Если ты горюешь, это не значит, что жизнь не станет снова хороша.

Для Джейка мир делился на тех, кто перенес серьезную потерю, и тех, кто не перенес, – кто ничего не понимал и не знал, какое это блаженство – ничего не понимать. И Маргарита тоже была из невезучих. Может быть, на каком-то глубинном уровне он всегда это знал?

Маргарита, сидевшая рядом с ним на диване, слишком резко вытерла глаза, будто злясь сама на себя. Смяла сигарету, гася ее о блюдце, вытерла руки о джинсы, встала и быстро пошла в ванную, врезавшись по пути плечом в косяк; все ее движения были смазанными. Она закрыла дверь, и он услышал, как вместе со светом включилась вентиляция. Джейк откинулся на спинку дивана, запустил руки в волосы, выдохнул. Он сказал не то. Сказал слишком много. Зачем он заговорил о себе? У соседей продолжали гудеть басы, настойчиво, как растревоженное сердце.

Джейк встал и подошел к пластинкам. Он опустился на колени, повел пальцами по их корешкам, и к тому времени, как Маргарита вышла из ванной, из динамиков пела Джоан Арматрейдинг, а Джейк снова сидел на диване. Видно было, что она умылась – вид у нее был розовый и чистенький.

– Можно я останусь еще немного?

– Да, пожалуйста. Я буду очень рад. Хочешь остаться на ночь? Можем пообниматься. Или поболтать. Или просто тихо посидеть. Хочешь горячий бутерброд? – спросил Джейк. – Я, кстати, потрясающие горячие бутерброды делаю, у меня прямо талант к этому делу.

– Расскажешь мне… про маму? – Она налила себе вина. Бутылка почти опустела. Маргарита села на другом конце дивана, зажгла еще сигарету и поджала ноги, опустив голову на руку.

– А может, расскажешь мне про сестру? Я бы с удовольствием…

– Пожалуйста, – попросила она, – я хочу послушать.

Джейк закрыл глаза.

Мама бежала, тащила его за собой по тротуару, держа за руку. Он держал за руку Лентяйку Сьюзен. Они куда-то опаздывали, их где-то ждали, но они смеялись. Ярко светило солнце.

Мама вытирала бокалы за стойкой паба, где работала, а он раскладывал пасьянс колодой карт с изображением голых женщин. Он поднял взгляд, а она смотрела на него. Я люблю тебя, проговорила она беззвучно и высунула язык. Он высунул язык в ответ.

Мама опять плакала из-за его отца. Из-за своего отца. Из-за своего сердца. И головы. Из-за денег. И того, что пылесос сломался. Из-за того, что она устала. Из-за того, о чем не могла говорить. Или просто так.

– Ну, мама очень любила шутить. И дурачиться. Честно тебе скажу, по-моему, она была самым веселым человеком, какого я только видел. Она всегда, ну… выскакивала на меня из-за угла, и другие подобные штуки. Мы все время друг друга разыгрывали и хохотали до слез. Она была красивая. Все говорили, она похожа на Бьянку Джаггер. – Джейк посмотрел в лицо Маргариты, и, хотя глаза у нее были красные, она слегка улыбалась, будто потихоньку успокаиваясь. Он опустил взгляд на собственные ноги на ковре, а в памяти открыл дверь в мамину спальню, шторы в которой были задернуты, несмотря на то что стоял день.

Сейчас, когда он вспоминал прошлое, мучительно было осознавать, что, хотя мать целые дни проводила в постели, он принимал это как нормальный порядок вещей, не понимал, что она правда настолько серьезно и болезненно тоскует. Ему следовало чаще показывать ей свою любовь. Попросить помощи у отца, у учителей, врачей, социальных служб, друзей. У кого угодно.

Ему сказали, что она приняла около сотни таблеток. Джейку казалось, что она их отсчитывала по одной, сидя за крошечным кухонным столом, накрытым сине-белой клеенкой. Эта картина была как воспоминание, будто он видел это своими глазами. Но там никого не было. Она была одна до тех пор, пока на следующий день соседка не заглянула что-то одолжить – какую-то сушеную траву, как Джейку помнилось, – но было уже слишком поздно.

– Она была всей моей семьей. Она была моей мамой, папой, сестрой, а иногда, когда у нее бывали трудные периоды, – практически моим ребенком. Хотя я, наверное, сам еще был ребенком.

Рядом с ним Маргарита закрыла лицо руками, плечи у нее затряслись. Сигарета так и торчала у нее между пальцами, и пепел сыпался с нее, как снег с ветки дерева зимой. Джейк забрал сигарету, загасил, ткнув в блюдце, и отодвинул блюдце подальше. Потом он откинулся на спинку дивана и осторожно потянул Маргариту к себе, пока она не уткнулась лицом ему в грудь. Джейк чувствовал, как ее скручивало от горя, будто от физической боли. Он взял подушку и подложил ей под голову, потом опустил руки, запрокинул голову и посмотрел в потолок. В дальнем углу комнаты расцветали и распускались влажные мутные облака, почти красивые, хотя состояли из плесени.

Когда мама Джейка умирала, лежа на полу в кухне, он отдыхал в Берлине со своей тогдашней девушкой. Ему отвратительно было думать, что, пока из нее вытекала жизнь, он крутил роман. Джейк видел обе картины сразу, как на разделенном экране. Он смеялся, обнимал девушку, они сидели в какой-то дешевой забегаловке, оба пьяные, а мама была одна, плакала, умирала. На следующий день в интернет-кафе он прочел имейл от тетки: «Пожалуйста, немедленно возвращайся домой. Первым же рейсом. Пожалуйста».

Лежавшая у него на коленях Маргарита открыла глаза. Его чувства к ней нарастили новый слой и пошли на следующий круг – новое кольцо в стволе молодого дерева. Орбита солнца.

– А как звали твою сестру? – тихо сказал Джейк.

Она простонала что-то, что он не расслышал, а потом повторила уже с бо́льшим напором:

– Поп-пи.

– Как красиво, – отозвался Джейк. Еще один цветок[6]. – Мне нравится это имя. – Он взял ее за сжатую руку, поднес к губам и поцеловал, потом глянул в угол комнаты – на секунду ему показалось, что он почувствовал там чье-то присутствие.

– Правда нравится?

Джейк посмотрел на нее, обвел глазами ее лицо. Она столько плакала, что выглядела уже по-другому. Она изменилась.

– Тебе правда нравится это имя?

Джейк представил целое поле тонких нежных лепестков мака, кровавых и блестящих. Так уместно, так мило – маки как символ памяти.

– Это очень красивое имя, – ласково сказал он, провел тыльной стороной пальца по ее липкой щеке, потом улыбнулся ей. – Да, Маргарита, очень нравится.