Элеонора

1973 год

– Кто теперь во главе вашего списка подозреваемых, босс? – спросил Ожье, вскрывая упаковку с рыбой и картошкой фри, купленную на ужин. – Эта Мэрилин, похитившая останки своего ребенка?

– Возможно, – ответила Элеонора, откидывая одеяло на кровати. Она включила масляный обогреватель на максимум, но в комнате по-прежнему стоял адский холод. – Хотя, если честно, я не могу выбросить из головы Монтагью. Она определенно что-то скрывает и водит нас за нос.

Элеонора закуталась в одеяло и взяла горячей картошки.

– Жесткие, холодные факты, Ожье, – жуя, продолжала она. – Это все, с чем можно работать, не забывайте. Так что давайте их взвесим. – Она начала считать, загибая пальцы. – Во-первых. Учитывая, что место преступления находится за много километров от населенных пунктов и положение тела, убийство Стеллы отнюдь не случайное происшествие. Во-вторых. Монтагью находит труп и звонит в полицию, что выглядит как действия невиновного человека, но я склоняюсь к тому, что это не более чем продуманная тактика.

Ожье оторвался от блокнота.

– Разве последнее – это факт, босс?

Элеонора смерила его взглядом.

– В-третьих. У нее есть доступ к помещениям и медикаментам. В-четвертых, как я уже говорила, она точно что-то скрывает. Криминалисты сказали, что Стелла умерла в промежуток времени с восьми тридцати до девяти тридцати, то есть, согласно вашему утверждению, у всех было алиби, кроме нее.

Что правда, то правда. Ожье проверил алиби всех подозреваемых. Все медсестры веселились в ночном клубе, поэтому их коллективное алиби было туже, чем, по его собственным словам, петля на шее Неда Келли[7]. Мистер и миссис Уоттл подтвердили, что вместе смотрели «Кто убийца?», после чего легли спать.

– А как насчет того, с кем Стелла договорилась встретиться в тот вечер? – спросил Ожье. – Этот человек должен быть одним из основных подозреваемых, а мы даже не знаем, с кем она встречалась и почему.

Элеонора улыбнулась.

– Разумеется, это была Монтагью.

– Зачем Стелле ехать в Хэрроуфорд, чтобы встречаться с ней посреди ночи?

Элеонора ощутила укол раздражения. Ожье делал столько пометок и все равно забыл о времени, когда наступила смерть, которое она только что упомянула.

– Восемь тридцать вечера, Ожье, не посреди ночи. А ответ на вопрос «почему?» достаточно прост. Монтагью сказала Стелле, что врач приедет в Хэрроуфорд делать аборт. Что объясняет, почему Стелла не сообщила другим медсестрам причину, по которой не пошла с ними в клуб. Или все еще проще: Монтагью могла предложить Стелле немного подзаработать сверхурочно и не болтать лишнего. Кто знает… Так или иначе, она заманила Стеллу в Хэрроуфорд, ведь их отпечатки пальцев там повсюду и не вызвали бы подозрений.

– Но зачем? Какой мотив у Монтагью?

– Наказание за то, что сестра забеременела и повела себя не лучше других развратниц, или за длинный язык.

Ожье полистал блокнот и прочитал запись:

– Согласно показаниям миссис Уоттл, Монтагью сказала о Стелле, что она не лучше глупых лярв. И все-таки убийство выглядит слишком уж крайней мерой. Ведь она не убила ни одной из девушек за то, что они забеременели.

– К ним она не испытывала личной злобы. Эти девушки для нее – отбросы общества, в то время как Стелла – вывеска Хэрроуфорда. Что все подумают, если одна из медсестер залетит, не состоя в браке?

– Они уже закрывались. Какая разница?

– Может, это была ее лебединая песня. Вроде заявления: «Вот что я думаю о забеременевших незамужних женщинах».

Ожье доводы явно не убедили.

– Ладно, ладно, – кивнула Элеонора. – Я не могу точно сказать, как работает извращенный ум этой женщины. Но с первой же минуты она тормозит следствие, плевать хотела на смерть Стеллы и выделила нам холоднющую комнату. И не забывайте, что именно она обнаружила труп.

– Как она умудрилась взгромоздить Стеллу на родильный стол?

Элеонора на секунду задумалась.

– Это сделала не она. Стелла сама на него легла.

– Почему?

– Потому что поверила, что ей будут делать аборт.

Ожье нахмурился и побледнел, словно почувствовал новый приступ тошноты.

– Разве не проще было просто выбросить труп? Если Стеллу оставила в родильном зале именно Монтагью, это сразу же бросало на нее тень, не так ли?

– Она поняла, что не сможет погрузить труп в машину без чужой помощи. В этом-то и проявляется сообразительность Монтагью. Она сама говорит: кто станет кого-то убивать, если это ставит убийцу под подозрение? Монтагью пытается подвести нас к мысли – убийство в таких обстоятельствах мог совершить только очень глупый человек, а значит, не она, ведь она совсем не глупа. Но… – Детектив взглянула на стажера и закончила фразу вопросом: – Какой напрашивается вывод, если как следует подумать?

Ожье кивнул.

– Она хочет, чтобы мы поверили, что ее подставили.

– Именно. Мы делаем поспешный вывод, что она виновата, потом вдруг «понимаем», что ее подставили, удаляем ее из списка подозреваемых и начинаем искать, кого еще можно заподозрить.

Ожье в растерянности скривил лицо.

– Если она такая умная, почему не обеспечила себе алиби?

– Как она может обеспечить себе алиби на время смерти Стеллы, если она сама ее убила?

– А как же Мэрилин Поллард? И все другие девушки, если на то пошло? – Ожье показал список фамилий женщин, чьи дети умерли во время дежурства Стеллы, переданный Монтагью, когда они садились в машину.

– А это, друг мой, третья причина, по которой я считаю, что убийца – Монтагью. Моментом подбросила идею, что эти женщины имеют зуб на Стеллу в связи со смертью своих детей. Даже насмехалась над нами за то, что мы слишком медленно соображаем… О да, она все просчитала.

– Разве убийцей не может быть одна из девушек?

– Конечно, может. Именно к этой мысли она нас подводит. – Элеонора взяла из рук Ожье лист бумаги и взмахнула им. – Классический ложный след! Да не один, а целых шестьдесят три, если пересчитать все фамилии. Мы затратим сотни часов на розыски этих женщин и проверку алиби у каждой. По ходу дела бросим бутылку с зажигательной смесью в каждый дом, потому что могу поспорить, что их мужья не знали о внебрачном ребенке. Пока мы будем тыкаться во все стороны, у Монтагью будет куча времени, чтобы уничтожить любые улики.

Элеонора взяла кусочек рыбы, завернутый в уголок, оторванный от упаковочной бумаги, и откусила. Хоть что-то горячее.

– Можете поверить мне на слово, – продолжала она с набитым ртом, – любой убийца где-нибудь да оставит важную улику, сделает хотя бы одну роковую ошибку. Как только мы обнаружим, какую ошибку допустила Монтагью, она наша. – Элеонора хлопнула ладонью по подлокотнику кресла.

Ожье задумчиво кивнул.

– Значит, вы не думаете, что мертвые дети как-то связаны с… что этот отчет правдив?

– Разумеется, мертвые дети как-то с этим связаны. А что касается бреда насчет того, что у незамужних женщин мертвые дети рождаются чаще, чем у других…

Ожье полистал блокнот.

– Цитата звучала довольно убеди…

– Вы, должно быть, шутите? – Элеонора, не веря своим ушам, покачала головой. – Меня больше беспокоит в отчете то, что, если Монтагью привлекут к суду за убийство детей, ее адвокат будет вдоль и поперек цитировать эту чушь. – Она взяла щепоть картошки фри. – Даже если у незамужних женщин новорожденные дети умирают чаще, чем у замужних, это все равно что утверждать, будто голодные люди воруют еду чаще сытых, вы не находите?

– Оно ведь так и есть.

– Да. Но они воруют еду не потому, что голодны.

– Еще как потому.

– Неужели? Тогда скажите мне, что вы сделали, когда последний раз почувствовали голод?

Ожье пожал плечами.

– Я купил рыбу с картошкой фри в лавке, которую подсказала Клэр.

– Именно. В любую минуту миллионы людей чувствуют голод, но они не воруют еду, не так ли? Большинство людей идут на кухню или в магазин. Воровать еду людей заставляет не голод, а нехватка денег на ее покупку.

– Я никогда об этом не думал под таким углом. – Ожье, взяв пригоршню жареной картошки, отклонился назад. – Тогда причем здесь мертвые дети?

Элеонора вздохнула.

– Женщины рожают мертвых детей не потому, что не состоят в браке, а потому, что их выгоняют из дома, поносят и стыдят, отказывают им в нормальном медицинском уходе. Другими словами, о них не заботятся. – Элеонора посмотрела на свет сквозь бокал красного вина, наполненный стажером из купленного литрового пакета. – Или вообще отравляют.

– Вы говорите о таблетках?

– О них.

– Зачем Монтагью отравлять девушек?

– Сначала я решила, что в виде наказания, потому что она считает их грязными шалавами, нагулявшими детей и заслуживающими кары. Но чем больше я об этом думаю, тем больше мне кажется, что все не так просто. У меня не идет из головы мысль, что здесь проводился какой-то медицинский эксперимент. Даже если в процессе погибнет пара сотен младенцев, кому какое дело? – Ей врезался в память курс «Подходящие жертвы»: не только убийцы, но преступники разного рода выбирают наиболее легкую, наиболее уязвимую жертву. А самые уязвимые – это те, до кого никому нет дела. – Вы когда-нибудь слышали о беспризорниках Павлова?

– Вы о собаках Павлова? Конечно, а что?

– Нет, о беспризорных детях Павлова. О том, что он делал с детьми, когда ему надоели собаки[8].

Ожье потянулся за банкой пива, однако на полпути замер.

– Мне эта история не понравится, я угадал?

– Ага. Он проводил операции на детях, чтобы было легче собирать их слюну и измерять ее количество. Сначала создавал у них условный рефлекс – ожидание, что им дадут печенье по установленному сигналу, – затем привязывал ремнями и кормил печеньем, проверяя, насколько успешно работает привитый рефлекс.

– Отвратительно.

– Мягко сказано! Он мог себе это позволить, потому что подопытные дети были беспризорниками и сиротами, о них никто не заботился. И ему все сходило с рук.

– У меня не укладывается в голове, зачем он это вообще делал.

– Ради славы и почета, наверное. Ему дали Нобелевскую премию – не хухры-мухры. Сколько он при этом сломал жизней, ему было наплевать. Если ты беспризорник или забеременевшая малолетка, отправленная в такое место, как Хэрроуфорд, куда никто не заглядывает, то сломать тебя проще простого. – Она отхлебнула глоток дешевого красного вина. – Дело в том, что беременные женщины не глотают непонятные таблетки, если только их к этому не принуждают. Особенно после историй с талидомидом.

– У моей матери одиннадцать детей. Она в жизни не принимала никаких таблеток. Тем более во время беременности.

– Вы католик? Неудивительно, что вы настроены против противозачаточных средств.

– Вы шутите? Я последний человек, кто возьмется отрицать пользу от противозачаточных средств. Нет, мои братья и сестры, конечно, молодцы, но, когда в твоей семье народу как в команде по крикету, это создает много неудобств.

– Тогда зачем вы напоминали Монтагью, что Хэрроуфорд закрыли из-за появления противозачаточных таблеток?

– Показывал, что я на ее стороне.

– А-а… ладно. – Элеонора кивнула. – Хорошая мысль, пожалуй.

Наступило неловкое молчание. Ожье сделал мощный глоток из банки с пивом и, поставив ее на стол, снова взял блокнот.

– Значит, мы не будем искать эту Мэрилин Поллард?

Элеонора, прежде чем ответить, немного помолчала.

– Монтагью очень хочется, чтобы мы думали, будто Стеллу убила одна из девушек. Может быть, это она раскопала могилу и забрала из нее кости, чтобы направить нас по следу этой девушки?

– Вы говорили, что новость о разрытой могиле и пропавшем ребенке ее сильно взволновала.

– Верно, но теперь я думаю, что все это – часть плана.

Ее слова произвели сильное впечатление на Ожье.

– Тогда в чем состоит наш собственный план?

– Пусть Монтагью считает, что мы проверяем фамилии из списка, который она нам дала, а мы тем временем поосновательнее проверим все остальное в Хэрроуфорде, покопаемся в истории приюта, выясним, где она еще жила и работала, рассмотрим под микроскопом всю ее чертову жизнь. Сделать это будет нетрудно, потому что, однажды встретив такую личность, быстро ее не забудешь. Установим, что на самом деле случилось с ее мужем. Уж больно все, что связано с этой женщиной и смертью ее мужа, гладко на бумаге.

– Если, конечно, он не умер от несчастного случая, как она говорит.

– Может, и так… – Элеонора взяла еще один кусочек рыбы. – Но во время каждой беседы с ней мы будем понемногу закручивать гайки. Медленно, но верно. Пока она не расколется. Потому что весь этот театр с намеками, будто ее подставили, – липа. А если мы подойдем к истине на опасно близкое расстояние и она попытается дать деру, мы будем тут как тут у нее на хвосте. Я не позволю ей обвести нас вокруг пальца. – Детектив салютовала Ожье бокалом вина. – Вы со мной?

Тот поднял банку пива.

– Конечно, босс.

Зазвонил телефон, стоявший за кроватью. Элеонора жестом попросила стажера взять трубку, а сама потянулась за картошкой. Ожье не успел даже представиться, как вдруг улыбнулся и сказал: «Ой, привет, Клэр!» Однако улыбка быстро сползла с его лица, и следующие несколько слов он выдавил, словно они застряли у него в горле: «Ох, ни фига себе! Елки-палки! Да, мы сейчас придем».

Он повесил трубку и повернулся к Элеоноре.

– Боюсь, что закручивать гайки в беседе с Монтагью не получится, босс.

– Какого черта? Только не говорите мне, что она уже сбежала.

– Нет, босс. Она мертва.

Мэрилин

1961 год

Мэрилин отступила от угла здания, прислонилась к стене и постаралась собраться с мыслями.

Глория Брауни убита. Столько крови на постели, на стене и на простыне, в которую она была завернута… Что они с ней сделали? Закололи ножом? Перерезали горло? Может быть, в чемоданчике у заведующей спрятан целый комплект ножей?

Отвернувшись, Мэрилин наклонилась как можно ниже, чтобы поток рвоты не заляпал платье. Хорошенький у нее будет вид, если она попытается облеванная ловить попутку…

Мэрилин провела по губам тыльной стороной ладони, подавила еще несколько рвотных судорог и вытерла капающие слезы и сопли.

Сначала они убили Нору-Сару Тейлор, теперь – Глорию Брауни. А если поймут, как много ей известно, ее тоже убьют… Нет, надо бежать. Сегодня же ночью. Немедленно. Надо каким-то образом успеть подойти к воротам раньше машины и выскочить с территории приюта. Потом свернуть налево. И уповать на то, что на дороге попадется другая машина.

Дыхание стало громким, прерывистым, частым. Мэрилин закрыла лицо сгибом локтя, чтобы ее не выдал шум. Со стороны дорожки послышалось громкое кряхтенье.

– Надо ее опустить, – распорядилась заведующая.

– Хорошо, – нетерпеливо ответил Макс.

Глухой удар. Вздохи облегчения.

Мэрилин подкралась к углу и снова выглянула наружу.

– Кто бы мог подумать, что она такая тяжелая, черт возьми… – Мужчина небрежно пнул сверток, словно мешок с мусором.

Мэрилин наполовину ожидала, наполовину надеялась, что Глория возмущенно вскрикнет, выпростается из простыни и перепугает всех их до смерти. Не могли же они действительно убить ее? Но сверток не пошевелился и даже не пискнул.

– Я не в силах дальше ее тащить, – сказала заведующая. – Подгони машину поближе.

Мужчина подошел к автомобилю. Разум Мэрилин отказывался поверить в то, что происходило у нее на глазах. Вдобавок лампочка на крыльце отбрасывала причудливые тени, пятна на простыне сливались в странные фигуры, а жуткие горгульи на крыше, казалось, удвоились в размерах.

Неожиданно зажглись фары, ослепив Мэрилин. Она убрала голову за угол, выдохнула воздух из легких. Снова закрыла локтем рот.

Шины медленно зашуршали по гравию, потом шорох прекратился, однако двигатель и фары оставались включенными, поэтому Мэрилин больше не высовывалась.

Макс вышел из машины и прошипел:

– Я не стану класть ее на заднее сиденье. Слишком много крови.

– Как ты достал со своей чертовой машиной! – Мэрилин не разобрала, кто это сказал, заведующая или сестра Чэпмен.

– А кто ее завтра будет чистить? Вы? К тому же вдруг кто-то увидит?.. Нет, только в багажник.

Они опять начали кряхтеть и охать. Затем послышался мягкий стук – тело Глории опустили в багажник. Металлический щелчок – багажник закрыли.

– Хорошо, поезжай. И, ради бога, не превышай скорость и не чуди!

– Я не поеду, пока не получу деньги. К вашему сведению, моя такса только что удвоилась.

– Не неси чушь! – Это точно говорила заведующая. – А то что? Побежишь в полицию? Я заплачу, сколько обещала, и ни пенни больше. И, ради бога, выключи двигатель и фары. Устроили здесь чертов карнавал!

– У тебя свет на крыльце горит. Так какая разница?

– Разница в том…

– Не заводись, Дениз. Просто заплати мне, и всё.

Шаги по гравию. Звук мотора пропал, фары погасли.

Мэрилин опять осторожно высунула голову из-за угла. Мужчина стоял к ней спиной, облокотившись на багажник, и курил сигарету.

Пора приступать к побегу. Не сходя с травы, обойти вдоль дорожки вокруг фонтана, потом побыстрее выскочить на дорогу.

Скоро приедет грузовик из больницы, привезет грязные простыни и заберет чистые. Сегодня, завтра и все следующие дни по этой же дорожке будут доставлять продукты и новых девушек, будут приезжать новенькие сияющие «родители», но им всем будет невдомек, да и без разницы, что совсем недавно на этом самом месте, где они стоят, лежало тело убитой Глории Брауни. Если только Мэрилин не придет в полицию, не постучит в дверь и не крикнет: «Я видела, как заведующая, сестра Чэпмен и мужчина по имени Макс убили девушку за то, что она не переставая плакала об отнятом у нее ребенке. Мужчина увез ее тело в багажнике своей машины».

Но кто поверит полоумной девчонке, нагулявшей приплод?

Кроме того, Глории теперь не помочь. Момент упущен.

Оказалось, что момент упустила и сама Мэрилин.

Через тридцать секунд она была уже около фонтана, который огибала дорожка, и осторожно ступала по траве, чтобы никто не услышал ее шаги. Когда открылась дверь парадного входа, она инстинктивно замерла и затаила дыхание, хотя их разделяло приличное расстояние.

Раздался голос сестры Чэпмен:

– Считай, что тебе повезло. Она накинула фунт сверху.

Макс хмыкнул.

Времени оставалось совсем мало. Мэрилин, насколько могла, прибавила ходу. Теперь она двигалась вдоль прямого участка дорожки, выходящего к воротам. Приходилось держаться поближе к обочине, чтобы, если машина развернется и осветит фарами дорожку, вовремя отпрыгнуть за дерево.

В голове теснились картины – кровь Глории на кровати и на стене, Глорию несут к машине, лежащий на земле безжизненный сверток, пинающий его мужчина, опустевшая дорожка после того, как тело погрузили в багажник.

Куда Макс отвезет труп Глории? В лес? На плотину? На скотобойню?

Надо было встать раньше и предупредить Глорию, чтобы она не кричала. Прибежать в будку, когда крики Глории затихли в первый раз. Надо было, надо было…

Надо было не ходить на свадьбу Гейл.

* * *

Воздух был свеж и даже легок. До ворот оставалась пара сотен шагов.

Не останавливаться! Не думать о том, что заведующая и сестра Чэпмен могут с ней сделать, если поймают. Главное, не останавливаться…

Вот они, ворота. Да, раскрыты настежь, словно расставленные для объятия руки.

Но что-то здесь не так.

Страх заставил Мэрилин остановиться и замереть.

Как будто кто-то стоял за спиной – наблюдал, ждал момента, когда она окажется уязвимее всего. Она затаила дыхание, прислушиваясь – неужели действительно кто-то идет сзади, дышит, готовится к нападению? Мэрилин резко обернулась.

Никого. Она снова повернулась лицом к воротам.

Там тоже никого.

Но кто-то или что-то явно приготовилось к прыжку. Мэрилин заставила себя замереть без движения, успокоить дыхание. Почувствовала, как накатывает гигантская волна…

Живот пронзила острая боль, как от удара ножом. Она упала на землю – и в эту секунду Мэрилин Дженевив Поллард перестала существовать.

Джейн

1961 год

– Выходи!

Я открыла глаза и посмотрела на здание в десятке метров от машины. Точь-в-точь как на обложке брошюры, которую доктор Ланкастер показывал маме. Хэрроуфорд-Холл.

– Выходи!

Полусонная, удивляясь, отчего мне так холодно, я пробормотала: «Извините, извините!» – и протащила чемодан через мокрую часть сиденья.

Не успела я сделать и двух шагов, как колеса бешено закрутились, обдав мои голые ноги градом щебня.

Я официально добавила Макса в список ненавистных мне людей одной строкой выше ухмыляющейся секретарши Тины, но на несколько позиций ниже мистера Уайтхолла.

На овальной дощечке, прикрученной шурупами к стене у входа, я прочитала:

Хэрроуфорд-Холл

Приют для девушек в кризисной ситуации

Рука, дрожа, тянется к звонку.

«Бедному» мистеру Уайтхоллу и остальным в моем списке придется немного подождать.

* * *

Полчаса спустя я добавила в список еще одну фамилию – миссис Дениз Монтагью. Боже, ненависть в адрес «девушек в кризисной ситуации» сочилась из нее, как сок из гнилого лимона.

Заведующая отвела меня наверх, в спальню, приказала снять одежду – прямо перед ней – и надеть жуткое нижнее белье с завязками, шнурками, крючками и ушками. Когда-то оно, по-видимому, было белым, но посерело и истрепалось от частых стирок. Я хотела было отказаться, однако заведующая прошипела:

– Или надевай сама, или я позову двух сестер, и они тебе помогут.

Потом… шершавое серое платье, висевшее в шкафчике рядом с «моей» кроватью.

Потом… мою обувь и носки заменили на черные носки и пару больших черных резиновых сапог, достававших чуть выше щиколоток и на два размера больше моего.

Потом… по коридору в санузел, где сестра остригла мне волосы. Ухмылка почище, чем у Тины, чужие пальцы тянули и толкали мою голову, как чурбан; скорые на расправу, злые ножницы обрезали мои волосы так коротко, что прическа вышла хуже, чем у Рвотного мальчика. О да, эта сестра тоже вошла в мой список – со скоростью бегущего к кормушке голодного хорька.

Потом… назад на первый этаж, в кабинет заведующей. Она объявила, что «шмарам вроде меня», чтобы выработать «хоть толику самоконтроля» и не оказаться под забором, нужна дисциплина.

Потом… бесконечный перечень правил «распорядка дня». Подъем по сигналу в шесть утра; работа в прачечной каждый день с шести тридцати утра до шести тридцати вечера в качестве платы за содержание; после вечернего чая сразу в постель; все распоряжения персонала выполнять без вопросов и жалоб; без крайней необходимости не разговаривать. Если я нарушу хоть одно из правил, меня посадят в сарай во дворе и будут держать там, пока заведующая не разрешит меня выпустить. В конце концов я рожу ребенка и вернусь домой, «если семья захочет принять меня обратно».

Потом… она выдала мне табличку с именем и фамилией, чтобы пришпилить ее к «форме», и велела постоянно ее носить.

В тот момент, когда я приколола табличку с именем к шершавому серому платью, Джейн Элизабет Макэвой прекратила свое существование. Вместо нее появилась четырнадцатилетняя малолетка, запертая в Хэрроуфорд-Холле в сотнях километров от дома, шмара по имени Мэрилин Дженевив Поллард.

Элеонора

1973 год

Не успел Ожье положить трубку, как телефон снова зазвонил. Стажер подскочил от неожиданности и ответил на звонок.

– Да, здесь, сэр.

Он протянул трубку Элеоноре и одними губами произнес: «Коттер».

Прекрасно!

Голос суперинтенданта вспорол тишину, как раскат грома:

– Какого черта ты прохлаждаешься в номере мотеля? Я послал тебя раскрывать убийство, но нет, ты не в состоянии этого сделать, а теперь у нас на руках еще одно чертово убийство! Придется докладывать комиссару[9] о двух мокрых делах. Женщинам ничего невозможно поручить. Пойди и узнай, что, черт побери, произошло, и арестуй уже кого-нибудь. Желательно убийцу, если ты не против, Смит. Потому что на данный момент ты, похоже, собираешься завалить свое первое серьезное расследование, а это плохо отразится на характеристике в твоем личном деле.

– Сэр, мы даже пока не знаем, убийство ли это…

– Вы там с ума сошли? Конечно, это чертово убийство! – Хрюкнув, он приказал: – Дайте трубку Ожье.

Боже, как она ненавидела Коттера! Он был ходячим примером стереотипного представления о том, что начальник должен быть деспотом.

– Ага… ага… – повторял Ожье. – Понял, босс. То есть сэр. – Повесив трубку, он сказал: – Разбушевался. Говорит, если к концу завтрашнего дня не добудем солидные улики, отзовет нас назад в Балларат. – Стажер заглянул в блокнот. – И еще…

– Хотите – угадаю? Коттер назначит на расследование мужчину?

Ожье почесал в затылке.

– Да.

Элеонора сделала большой глоток вина.

– При всем том Монтагью могла умереть от сердечного приступа.

Ожье склонил голову набок.

– Клэр сказала, что ее, возможно, отравили, босс. Почти сто процентов отравили – ужас на лице, пена на губах и все такое… Ее нашла дома соседка.

– Вы могли бы сообщить этот факт еще до того, как связать меня с Коттером.

На лице стажера обозначилось покаяние, но детектив еще не закончила.

– Вы хотите, чтобы меня… нас сняли с расследования?

Ожье отрицательно покачал головой.

– Тогда в следующий раз, когда у вас появится какая-то информация, докладывайте ее мне полностью. Договорились?

Делая пометки в блокноте, он потянулся за пивом. Элеонора подала ему знак остановиться.

– Не пейте. Мы отправляемся на осмотр места преступления, и вы поведете машину.

* * *

– Нехилый домик, а, босс? – сказал Ожье. – Интересно, сколько платили заведующей такого приюта, как Хэрроуфорд?

Элеонора пожала плечами, медленно расхаживая по комнате.

– Судя по всему, намного больше, чем вам или мне. – Она остановилась перед отполированным обеденным столом. – Странно! – Детектив повернулась к стажеру. – На столе лежат калькулятор и ручка, но больше ничего нет.

– Почему странно?

– Посмотрите вокруг, Ожье. Всё в этом доме, кроме тела Монтагью, находится там, где и должно быть. За исключением этих двух предметов. Это наводит на мысль, что картина неполна. В ней чего-то не хватает.

– Чего-то такого, что мог забрать убийца? – Он сделал пометку и указал ручкой на мертвое тело. – Вы думаете, здесь орудовал тот же самый?

Элеонора подошла к месту на полу, где лежала бывшая заведующая Хэрроуфорда. На ее лице застыло такое же выражение ужаса, а в уголках рта так же скопилась пена, как у Стеллы. Элеонора опустилась на колени возле трупа и внимательно рассмотрела лицо Монтагью.

– Возможно. Или использован такой же яд. Придется дождаться подтверждения криминалистов. – Она со вздохом поднялась и повернулась к напарнику. – Вам следует знать еще одну вещь об отравлениях. Эта сцена на первый взгляд не выглядит такой же жестокой, как проломленная дубиной голова или продырявленная пулями грудь, но только если судить с точки зрения преступника. Яд позволяет убийце сохранять пространственную и временную дистанцию по отношению к моменту совершения убийства. А иногда и эмоциональную. Что касается жертвы… можете не обманываться, Ожье, жертва отравления страдает не меньше жертвы, убитой более жестоким на вид способом. А может, и больше, если учесть, что смерть от пули в голову наступает почти мгновенно, а от яда человек почти всегда умирает медленно и мучительно.

Ожье, естественно, все это записал.

– Как нам теперь найти того, кто ненавидел и Монтагью, и Стеллу?

– Двух женщин, работавших в одном приюте для незамужних матерей и убитых одна за другой… Пожалуй, у нас есть основания полагать, что их убил один и тот же человек.

– Вдобавок выкопан и похищен труп ребенка.

– А число подозреваемых превышает шестьдесят человек.

– Но во главе списка стоит Мэрилин Поллард, верно? Ведь это она украла останки ребенка.

– Да. Поэтому завтра первым делом позвоните в отдел регистрации актов гражданского состояния и проверьте, не вступила ли она в брак и не поменяла ли фамилию, а также в паспортный отдел департамента внутренних дел на тот случай, если она решила сесть в Мельбурне на самолет и улететь в Бразилию.

– У нас нет ее даты рождения. Имя Мэрилин Поллард может носить сотня женщин.

– В таком случае придется запросить подробности обо всех ста.

Ожье кивнул, записывая указания, и напоследок спросил:

– Вы не хотите поговорить с соседкой, которая обнаружила Монтагью мертвой? Она ждет с Клэр на кухне.

* * *

– Это вы соседка, которая ее нашла? – Элеонора уставилась на расстроенную миссис Уоттл, которая сидела за кухонным столом, обхватив обеими ладонями чашку чая. Затем обернулась и недобро посмотрела на Ожье. – Вам не пришло в голову сообщить мне, что соседкой Монтагью является миссис Уоттл?

– Ой, нет-нет, – быстро ответила миссис Уоттл. – Не соседкой. Нет… наш с мужем дом за две улицы отсюда. Но вы знаете, каково жить в маленьких городках, как этот… Мы все здесь соседи. – Она натянуто улыбнулась.

Ожье тоже неловко улыбался. Элеонора решила не отвлекаться.

– Что вы здесь делали, миссис Уоттл?

– Пришла чайку попить, разве не ясно?

Элеонора не смогла скрыть сомнение.

– Выпить чаю? С Дениз Монтагью? Вас так многое связывало? Пришли попить чайку в… – она демонстративно посмотрела на часы, – в двадцать тридцать холодным вечером в четверг?

Миссис Уоттл, скривив лицо, немного подумала и решила принять обиженный вид.

– Конечно. Это нормально для соседей… друзей.

– И открыли дверь своим ключом?

– Я сперва постучала, – возмутилась миссис Уоттл. – А когда никто не ответил, достала запасной ключ из горшка с геранью.

Элеонора про себя усмехнулась над мерами безопасности Монтагью, но с учетом того, что миссис Уоттл знала, где хозяйка дома держит запасной ключ, пришлось согласиться, что они, по-видимому, состояли в дружеских отношениях. Хотя почти все жители поселка наверняка держали запасные ключи в таких же местах, что объясняло, как убийца мог проникнуть в дом, не прибегая к взлому.

– Она вас ждала или вы пришли без уговора?

– Ой, конечно, ждала. Поэтому и открыла дверь. – Женщина самодовольно кивнула. – И слава богу, что я так сделала. Представить только, что она могла пролежать здесь несколько дней и никто не узнал бы об этом; ее бедные останки начали бы одолевать насекомые… Хорошо еще, что у нее не было кошки. – Миссис Уоттл передернула плечами. – Страшно даже вообразить кошку, грызущую ее тело. Я и мужу сказала, что…

– Это она пригласила вас прийти сегодня вечером? – перебила ее Элеонора. – Или вы сами напросились?

Миссис Уоттл открыла рот и на секунду опустила веки, затем уверенно, чуть ли не весело заявила:

– Да, меня пригласила Дениз. Совершенно точно.

– Просто поболтать или по какому-то конкретному поводу?

– Ой, нет. Просто поболтать. – Она посмотрела по очереди на детектива и стажера. – Мы часто сидели и болтали. Одни. Вдвоем.

Элеонора ни на секунду не поверила, что Дениз Монтагью и Обри Уоттл регулярно встречались для пустой болтовни.

– И вы не собирались обсуждать убийство Стеллы?

Миссис Уоттл опустила чашку, взялась за край стола обеими руками, подалась вперед и прошептала:

– Полагаете, Дениз знала, кто убил Стеллу?

– Я этого не говорила, миссис Уоттл. Я всего лишь спросила…

– Боже праведный! И вы думаете, что она собиралась рассказать мне, кто убийца? Тот это понял и решил заткнуть ей рот раз и навсегда… – Она посмотрела в сторону гостиной, где лежал труп, и промокнула глаза кружевным платочком. – И заткнул, верно?

Элеонора

1973 год

– То есть ты говоришь, что ни на шаг не продвинулась в раскрытии убийств Чэпмен и Монтагью. Это правда?

Выходит, Коттер полностью пропустил мимо ушей информацию о шестистах мертвых детях? И о похищенных останках?

– Сэр, когда мы обнаружили кладбище, полное могил мертвых детей, я подумала, что мы должны…

– Просто отвечай: да или нет, Смит.

– Но…

– Да или нет?

Элеонора вздохнула.

– Да.

– Ага. Тогда в следующий раз, когда будешь звонить мне, я желаю услышать, что ты арестовала убийцу и обнаружила достаточно улик для обвинительного приговора.

– А как же мертвые дети?

Коттер презрительно фыркнул.

– В приюте для незамужних матерей умерло несколько нежеланных младенцев, так? Господи, Смит, дети всегда умирали. Ты ведь сама женщина. Кому это знать, как не тебе? В любом случае ранняя смерть, пожалуй, лучший выход для бедных байстрюков.

– Здесь похоронены не несколько детей, а целых шесть сотен. И останки одного из них похищены. Той же ночью, когда убили Стеллу Чэпмен.

– Шесть сотен? Не сходи с ума. Кто станет убивать шестьсот новорожденных?

– По-моему, здесь проводились какие-то странные эксперименты.

– Не смеши меня. Сейчас на дворе тысяча девятьсот семьдесят третий год. Никто не проводит эксперименты на детях.

– Мне кажется, все началось еще в пятидесятые годы, с самого открытия Хэрроуфорда. И объектом были не дети, а матери.

– Ты сама только что сказала, что умирали дети.

– Да, сэр. Но похоже, что матерям давали какие-то медикаменты.

– Выходит, детей убивало государство? Ты на это намекаешь?

– Нет, сэр, я просто думаю…

– Какого черта! Занимайся тем, что тебе поручено. И поторопись. У нас не бездонные фонды, чтобы оплачивать твои роскошные апартаменты и лакомства.

– А как быть с похищенными останками?

– Объясняю две вещи, Смит. Первое. Я отправил тебя расследовать убийство. Второе. Похищение трупа ребенка, умершего пятьдесят лет назад, – это не убийство.

– Двенадцать лет назад, сэр. Пусть это не убийство, сэр, но определенно надругательство над трупом.

– Я знаю, как это классифицируется, Смит. И еще знаю, что это не твое дело. Разве я распорядился, чтобы ты бросила текущее расследование и занималась другим преступлением, совершенным двенадцать лет назад? – Элеонора подавила готовое вырваться возражение. – Что-то я такого не припомню. Но, если ты хочешь отказаться от дела Чэпмен и Монтагью и заняться чем-нибудь таким, что не будет перегружать твой прелестный маленький ум, вроде погрома в парикмахерском салоне, дай мне знать.

– Я сосредоточусь на деле, сэр.

– Аллилуйя! Наконец-то мы о чем-то договорились.

Почему Коттер так туго соображает? Похищенные останки ребенка, убийство Стеллы, а теперь еще и убийство Монтагью – все это звенья одной цепи.

Теперь, когда стало ясно, что Монтагью не убийца, подозрение в первую очередь падало на Мэрилин Поллард. События, возможно, развивались следующим образом. Мэрилин Поллард приехала в Хэрроуфорд посреди ночи, чтобы выкопать останки своего ребенка, и ее застала за этим занятием Стелла. Мэрилин в минуту гнева бросилась на Стеллу. Та, пытаясь защититься, в отчаянии выкрикнула: «Я беременна!», но это еще больше разожгло злость Мэрилин. Как смеет Стелла иметь ребенка, когда ребенок Мэрилин умер по вине Стеллы? Убив Стеллу, она перетащила ее в родильный зал, положила на стол, затем вернулась и забрала останки ребенка.

Вполне солидная гипотеза. Если не принимать во внимание массу дыр.

Во-первых, что Стелла делала в Хэрроуфорде? Во-вторых, невозможно наброситься на кого-то и потом отравить, когда роешь землю в темноте. В-третьих, из курса «Проблемы с ядом» Элеонора прекрасно знала, что достать эффективный, быстродействующий яд и заставить жертву принять такое его количество, чтобы оно вызвало смерть, намного труднее, чем думает большинство людей. Еще важнее следить, чтобы самому ненароком не отравиться. Яд очень легко пролить на пальцы и машинально облизнуть их; ядовитая пыль или порошок может легко проникнуть в легкие при вдохе; отравленный бокал вина или кусок пирога легко перепутать с другим. И, если только ты не обездвижила и не отравила жертву силой, требуется как-то побудить ее принять яд самостоятельно и в то же время неосознанно, что намного сложнее сделать, чем воображает средний индивид. Поэтому если Мэрилин не убила Стеллу в пылу потасовки, то, значит, спланировала акт мести заранее и сначала расправилась со Стеллой, а уж потом пошла выкапывать детские останки.

Такой вариант приемлем, но как Мэрилин удалось заманить Стеллу в Хэрроуфорд? И зачем убивать еще и Монтагью? Если, конечно, та не догадалась и не пригрозила донести на Мэрилин в полицию.

– Я достаточно ясно выразился, Смит?

– Э-э… да, сэр. Абсолютно.

Пора научиться выслушивать тирады Коттера до конца, иначе так можно согласиться на что-то такое, чего она и в мыслях не допускала. Например, на то, чтобы не обращать внимания на шестьсот детских могилок на кладбище Хэрроуфорда.

Джейн

1961 год

Я лежу.

Стол какой-то странный. Меня трясет.

Руки пристегнуты ремнями – запястья и предплечья.

Еще один ремень опоясывает туловище поверх выпуклого живота.

Ноги подняты и раздвинуты, ремни на щиколотках и под коленями. Я не могу вытащить ступни из широких кожаных петель, прикрепленных к хромированным стойкам по обе стороны ложа. Сестра Чэпмен называет их стременами. Я лошадь, что ли?

По залу мечутся громкие крики и стоны.

Какого черта, Глория Брауни! Когда же ты окончательно заткнешься?

Нет, это не Глория. Глория мертва.

Ужас вздымается внутри меня, как ракета. Нож, воткнутый в мой живот, поворачивается, входит глубже, поворачивается еще раз, словно вырезает куски моей плоти.

Моя голова мотается туда-сюда, как у сумасшедшей. В зале никого больше нет. Тогда кто здесь кричит как ненормальная?

На стене висят часы. Как и часы в прачечной, они бессовестно лгут. Если им верить, то с того момента, как меня привела сюда сестра Чэпмен, миновал всего один час.

Она нашла меня/Мэрилин/меня лежащей на боку в траве, когда мимо к распахнутым воротам прошелестела машина с телом Глории. Я каталась по земле, кричала громче Глории Брауни – и тут услышала то ли полувскрик, то ли полушепот: «О господи! О господи! Глория?» Потом мне в лицо ударил луч фонарика. «Какого черта ты тут делаешь?» В голосе засквозило облегчение, но ответить я не успела – в мой живот вонзился еще один нож, и я смогла только заорать.

– Перестань кричать, перестань. Тебе надо вернуться в дом.

– Не могу двигаться.

– Придется. Боль скоро стихнет. Тогда выжди минуту-другую, иди как можно быстрее к парадному входу и поднимайся в свою комнату.

Сестра Чэпмен стояла и наблюдала, как я корчусь на земле, до боли закусив губы. Но она оказалась права: через минуту боль прекратилась.

– Хорошо. Вставай.

Я сумела встать на четвереньки, на большее меня не хватило – живот был слишком велик и тяжел. Я ухватилась за ствол дерева и, кое-как поднявшись на ноги, спросила:

– Что происходит?

– Ты из ранних… Твой срок только на следующей неделе.

– Что значит «из ранних»?

– Ранние роды… – Она посветила фонариком на дорожку. – Двигайся. Не тормози.

Я начала переставлять ноги. Сестра Чэпмен шла за мной следом и шипящим шепотом приговаривала: «Не тормози, поторопись».

На крыльце она распахнула дверь. Я почувствовала, как снова накатывает боль, – точно такое же ощущение, какое было перед тем, как я упала на землю. Я начала задыхаться, страх налетел раньше боли.

– Помалкивай и продолжай идти. Потом наверх!

Обхватив руками живот, пыхтя и скуля от предчувствия страшной боли, я умудрилась пройти через фойе и схватиться за столбик лестничных перил.

– Больше не могу, – охнула я.

– Можешь!

– Не могу! – заорала я, когда в моих внутренностях опять повернули нож.

Сестра Чэпмен грубо зажала мне рот рукой.

«О боже, она меня сейчас убьет! Как Глорию».

– Замолчи! – прошипела она прямо мне в ухо. – И слушай внимательно. Я нашла тебя здесь, поняла? Ты встала с кровати, когда начались схватки, и спустилась по лестнице, ясно? Я услышала твои крики и нашла тебя здесь. Поняла?

Я все еще выла под ладонью, зажимающей рот.

– Кивни, или я брошу тебя здесь подыхать.

Наверное, я кивнула.

Сестра оставила меня держаться за стойку перил, пересекла фойе, отперла ключом дверь, ведущую в запретное крыло, и вернулась ко мне. Потом стояла и ждала, пока не закончится приступ.

– Пошли.

Она за руку потащила меня через фойе, открыла тяжелую дверь толщиной десять сантиметров, затем отвела в комнату в самом конце коридора. Открыв дверь, щелкнула выключателем и втащила меня внутрь.

– Если выкинешь какую-нибудь глупость, позовешь на помощь или еще что, я отдам тебя в распоряжение заведующей. Поверь, тебе это не понравится. Особенно после сегодняшнего вечера. Поэтому помалкивай, пока я не вернусь. Поняла?

Я опять кивнула.

– Схватки будут появляться и пропадать еще несколько часов.

Часов?!

Она помолчала и добавила, как будто меня там не было:

– Придется сообщить заведующей. Это ее не обрадует.

Потом наконец повернулась ко мне.

– Какого черта ты туда поперлась? – И, наклонившись к моему лицу, спросила: – Что ты там увидела?

Я открыла было рот, чтобы крикнуть: «Я видела, как вы убили Глорию», но вспомнила, как в первый день Глория качала головой в прачечной, молча предупреждая, чтобы я держала язык за зубами. Я сделала несколько глубоких вдохов-выдохов, страстно желая, чтобы сестра Чэпмен поверила мне.

– Не знаю. У меня начались дикие боли. Спустилась вниз, искала воду, потом сама не знаю зачем вышла через черный вход. Как видно, пошла по дорожке и упала. Очнулась, когда мимо пронеслась машина… О боже, почему так больно?

Женщина, стучавшая по полу прачечной палкой, говорившей: «За-мол-чи, шма-ра», то ли придавившая руку Норы-Сары Тейлор, то ли спасшая ее и только что помогавшая убить Глорию Брауни, сердито посмотрела на меня и заявила:

– Это тебя бог наказывает. Сиди смирно и перестань хныкать.

Сестра закрыла дверь и заперла ее на ключ. Внимательный глаз напоследок глянул на меня в узкое вертикальное окошко рядом с дверью.

Я увидела через него, как сестра идет по коридору, и услышала стук ее каблуков по деревянному полу – такой же звук издавала ее палка.

Тупо тряхнув один-два раза дверную ручку, я осмотрелась.

Что это за дьявольское место?

Я направилась к сооружению из хрома и кожаных ремней посреди зала, пытаясь понять, для чего оно предназначено, но не успела сделать и двух шагов, как меня снова скрутила боль. Я дотянулась до края ложа, навалилась на него грудью, закусила губу, чтобы не орать, как Глория Брауни… чтобы меня не замотали в окровавленную простыню, как ее… не увезли и не выбросили неизвестно где.

Неужели Глория Брауни действительно мертва? Я, должно быть, все это себе вообразила. Однако Нора-Сара Тейлор действительно умерла. Тогда почему не могла умереть Глория Брауни? Или я схожу с ума?

* * *

Сестра Чэпмен была права: боль то накатывала, то проходила еще несколько часов. Стрелки теперь показывали без двадцати одиннадцать.

Послышались голоса. Согнувшись на случай, если меня опять накроет схватка, я кое-как подошла к двери посмотреть, кто идет. И через маленькое вертикальное окошко, прищурившись, увидела заведующую. Она шла впереди мужчины и женщины, и я отчетливо услышала ее слова: «…оформите документы, тогда сможете без проволочек забрать Николаса домой».

Николаса? Ребенка Глории? Не может быть. Ведь его уже забрали мистер и миссис Элдридж. Наверное, именем Николас назвали еще одного ребенка…

– Надеюсь, нам не предстоит встреча с его матерью? – послышался нервный женский голос. – Я не хотела бы… Но если так надо, если вы скажете, что так надо, то я… скажу ей, что мы позаботимся о ребенке, вырастим его должным образом.

Заведующая внезапно остановилась, заставив супружескую пару быстро сделать шаг в сторону, чтобы не наткнуться на нее.

– Вы и есть мать Николаса, – заявила она жестким, как простыня после глажки, тоном. – И даже если б вы хотели встретиться с роженицей, боюсь, ничего не выйдет, потому что бедняжка, к сожалению, умерла. Вчера вечером. – Заведующая посмотрела на свои черные туфли и покачала головой.

Итак, Глория Брауни мертва. По непонятной глупой причине я цеплялась за тоненькую нить надежды, думая, что сцена мне привиделась, что я обезумела от боли и всего этого не было – чемоданчика с инструментами, окровавленной простыни, глухого стука, с которым тело Глории упало в багажник…

– Ах, боже мой, – вырвалось у женщины, – какой ужас! Бедный маленький ребенок…

Однако мужчина встретил новость иначе.

– Понятно, – произнес он едким, как уксус, тоном. – Мне очень жаль, но такой поворот дела поднимает несколько неудобный вопрос. – Он поправил узел твидового галстука и кашлянул. – Она умерла вследствие некоей недостаточности? Потому что… – Он еще раз кашлянул. – Если у мальчика имеется какой-то дефект, аномалия или что-то в этом роде, он нам… не нужен.

– Гордон! – ахнула женщина.

– Что вы, мистер Элдридж! Нет никаких причин для беспокойства, – быстро проговорила заведующая, с улыбкой водя руками перед собой, словно поглаживая воздух. – Наши врачи тщательно обследовали вашего сына и дают ему сто баллов из ста.

Заведующая элегантно уклонилась от вопроса о причинах смерти Глории.

– Ну, тогда… хорошо, – неуверенно сказал мужчина. – И все-таки мне было бы спокойнее…

– Да, – вмешалась его жена, – если б вы сказали, от чего умерла мать… роженица.

– К сожалению, – заведующая на долю секунды запнулась; супружеская пара, возможно, не заметила заминки, но я ее не упустила, – у нее возникли послеродовые осложнения. Ей ничто не могло помочь. Они определенно не могли передаться ребенку. – Заведующая улыбнулась. – Особенно если учесть, что мальчик крепенький.

– Ах, слава богу! – воскликнула женщина, прижав ладонь с растопыренными пальцами к груди. – Большое облегчение, правда, Гордон?

Мужчина свесил голову набок.

– Мы в Хэрроуфорде очень расстроены. Ее семья, разумеется, тоже, – продолжала заведующая, сцепив пальцы на животе и качая головой. – Милые люди, но живут они, увы, в стесненных обстоятельствах. Разумеется, мы позволили девушке находиться у нас бесплатно и вызвались оплатить похороны, чтобы уменьшить страдания семьи до минимума.

– Им надо помочь, Гордон! – Женщина схватила мужа за плечо. – Давай сделаем жест благодарности, когда ты будешь выписывать чек, дорогой.

Мужчина покраснел. Я увидела это даже со своего места. «Оплачивать похороны шалавы?» – должно быть, подумал он. Однако, сумев выдавить улыбку, всего лишь буркнул:

– Если это доставит тебе радость, Энн.

– Десяти фунтов хватит? – спросила миссис Элдридж.

– Десяти?! – Мужчина фыркнул.

– Дорогой, это меньшее, что мы могли бы сделать. – Она замолчала, глядя на заведующую в поисках поддержки.

– Какая добрая мысль, миссис Элдридж. Какая щедрость с вашей стороны, мистер Элдридж. Давайте подпишем бумаги, чтобы вы могли вернуться с Николасом в Мэриборо.

– С Брайаном, – поправила женщина. – Нашего сына зовут Брайан.

Заведующая открыла дверь своего кабинета и с улыбкой пропустила пару вперед.

– Значит, вы вернетесь в Мэриборо с Брайаном.

* * *

Выходит, я не сошла с ума. Глория Брауни мертва. Нора-Сара Тейлор тоже. Напрашивается мысль, сколько было таких, как они, раньше?

И тут до меня доходит. Все ясно как день. На кладбище похоронены не дети, как говорила заведующая, а девушки, родившие ребенка и не прекращавшие кричать. Вот кто там лежит. Ребенок появлялся каждые несколько дней, как по расписанию. Как простыни из больницы или новенькие шмары. А супружеские пары приезжали и выбирали младенцев, точно дети – конфеты в магазине сладостей. Парам наплевать, жива роженица или умерла. О-о, они, конечно, делали вид порядочных граждан, заслуживших право на усыновление ребенка из Хэрроуфорда, но на самом деле им не терпелось вернуться домой, где они могли притворяться, что никакой роженицы не было в помине, и показывать «своего» прекрасного отпрыска друзьям и родственникам.

А родители девушек? Для них известие о благополучном усыновлении ребенка наверняка лучшее, что они слышали за последние девять месяцев. Им, как и родителям Норы, необязательно присутствовать на похоронах дочери, когда приходит известие о ее трагической смерти. Потому что, по словам миссис Уайтхолл, произнесенным однажды, когда она поносила Крисси Джонсон, шмары никому не нравятся – ни мертвые, ни живые.

Я кладу руку на живот, откуда скоро выйдет ребенок, ровно в ту секунду, когда в меня опять вонзается нож. Но, даже корчась от обжигающей боли, я не переставая думаю, сколько девушек устраивали в Хэрроуфорде сцены на манер Глории и теперь похоронены на кладбище.

Элеонора

1973 год

Ожье постучал в дверь номера Элеоноры в 7:30 утра, вооруженный, как его проинструктировали, двумя стаканчиками сносного кофе и набором вкусняшек из кондитерской.

– Я заехал по дороге в морг больницы, – объявил Ожье – об этом его накануне тоже попросила детектив. – Бригада криминалистов оставила сообщение, что свяжутся с нами сегодня утром и назовут причину смерти обеих жертв. Они уверены, что использовался один и тот же метод. – Стажер откусил от пончика с джемом. – Клэр постарается убедить своего начальника, чтобы тот разрешил ей остаться и помочь нам – ведь нам теперь приходится расследовать два убийства, похищение останков и шестьсот детских смертей.

Элеонора взяла трубочку с кремом.

– Я вам уже говорила: Коттер не желает, чтобы мы расследовали похищение останков ребенка или историю шестисот трупиков, которые все еще лежат в своих гробах. По словам нашего уважаемого босса, никому нет дела до мертвого младенца, если он родился у матери с сомнительными моральными принципами, и уж тем более до шестисот таких детей. Мы продолжаем работать над делом Чэпмен и Монтагью – не более того. Все остальное нас не касается.

– Да, но…

– Он сказал: никаких но. И он наш начальник.

Ожье уже что-то писал в блокноте.

– Хотя бы Мэрилин Поллард он считает подозреваемой?

Элеонора указала на телефон.

– Можете позвонить ему и обсудить этот вопрос.

Ожье оторвал взгляд от блокнота.

– Нет уж, спасибо.

– Теперь вы понимаете, что я не расследую смерть детей и, в частности, похищение останков. Верно?

Ожье неохотно кивнул.

– Вот и хорошо, – бросила Элеонора, откусила от трубочки и взяла список фамилий, полученный от Монтагью. – У всех этих женщин умерли дети, – задумчиво сказала она, постучав пальцем по списку.

– Вы же сказали, что мы их больше не расследуем.

– Правильно. – Элеонора приподняла брови. – Совершенно не расследуем. Мы не будем отклоняться от двух убийств, как и приказал наш начальник. Но, так как с миссис Монтагью подозрения сняты, нам надо смотреть шире, верно? И первое, что мы должны сделать, на мой взгляд, – это проверить женщин, обвинявших Стеллу и Монтагью в смерти своих детей.

– Но ведь Монтагью как раз и предлагала это сделать. А вы сказали, что она хочет направить нас по шестидесяти трем ложным следам…

Элеонора фыркнула и взяла стаканчик с кофе.

– Так было до того, как ее убили. Сейчас положение изменилось.

Брови Ожье слегка поползли вверх. Тем не менее он сдержанно сказал:

– В чем они могут обвинять Монтагью?

– Она была начальницей всего заведения, Ожье. Отвечала за всю эту лавочку. Выдавала непонятные таблетки и неизвестно что еще. «Не обидит и мухи…» Не смешите мои тапочки! Смерть от рук убийцы исключила ее из списка подозреваемых, однако не превращает ее в миссис Невинную овечку.

«Почему Коттер приставил ко мне салагу без опыта? – подумала Элеонора. – Ожье не лишняя пара глаз и ушей. Он – пустое место».

– Так что, – продолжила она вслух, – с моей стороны было бы неразумно игнорировать список потенциальных подозреваемых. – Изобразила вздох. – Но их так много… С кого начать? Выбрать кого-нибудь наугад? Давайте посмотрим… Может быть, эту? – Кончик пальца Элеоноры ткнул в лист бумаги. – Смотрите-ка! Молодая женщина по имени Мэрилин Дженевив Поллард!

Брови Ожье поползли вверх.

– А-а… Понял.

– Когда будете говорить с отделом регистрации актов гражданского состояния – а сделать это нужно не позже девяти утра, – скажите им, что вы расследуете два убийства – пусть пошевелятся. Узнав настоящее имя Мэрилин, позвоните в ведомство по организации выборов и установите ее адрес.

– Вы думаете, миссис Уоттл сказала правду? Что Монтагью была убита, поскольку знала, кто убил Стеллу?

Элеонора смахнула с губ крошки.

– Не исключено. На курсе «Логика убийцы» нам говорили, что преступники нередко совершают очередное убийство, потому что им нечего терять. Особенно когда вторая жертва сообразила, как, кто и почему совершил первое убийство, и собиралась об этом донести. Или когда убийце так почудилось. – Она отправила в рот остатки трубочки с кремом. – Порой вторая жертва – это тот, кто решил на халяву поживиться.

– Вы имеете в виду шантаж?

– Его, родимого. Хорошая новость – для нас, а не для убийцы – заключается в том, что второе преступление обычно бывает намного хуже спланировано и выполняется торопливее, потому что преступник не может позволить шантажисту долго сосать из него деньги под угрозой разоблачения.

– То есть Дениз знала, кто убил Стеллу, но не говорила нам, потому что шантажировала убийцу? – Ожье поморщился. – Миссис Уоттл заявила, что обнаружила тело. Вы думаете, что это она… – Он замолчал, не договорив.

Элеонора перестала жевать.

– Искомая убийца? Во время нашего первого разговора она отзывалась о своей начальнице не очень лестно, а теперь всячески старается убедить нас, что они были не разлей вода и часто вместе попивали чаек. Вот только Дениз больше не может ее опровергнуть. И, даже если миссис Монтагью действительно пригласила миссис Уоттл на чашку чая после убийства Стеллы, можете ли вы хотя бы на минуту поверить, что, договариваясь о встрече, они даже не заикнулись о смерти Стеллы?

Ожье отрицательно покачал головой.

– А это наводит меня на мысль о том, что обе что-то скрывали. Может быть, друг от друга тоже, но совершенно точно – от нас.

– Что-то, касающееся смерти Стеллы, детских могил или таблеток?

Элеонора взяла пирожное с земляникой.

– Кто знает… Нам очень нужно найти эту Мэрилин Поллард. Возможно, она сделала то, что вы предположили, – приехала в поисках доказательств происшедшего с ее ребенком и похитила его останки и свою учетную запись. Может быть, она связалась со Стеллой и как-то уговорила впустить ее в Хэрроуфорд, но потом отравила Стеллу и Монтагью, желая отомстить двум сотрудницам, которые заставляли ее принимать таблетки, убившие ребенка. Так что, если мы найдем…

Детектива прервал телефонный звонок. Ожье взял трубку, послушал и кивнул.

– Ага, спасибо. Так мы и думали.

Он подался вперед, схватил булочку с корицей и вонзил в нее зубы.

– Ну? Какой яд, Ожье? – спросила Элеонора, сделав нетерпеливый жест свободной рукой.

– Ой, извините, босс. Какая-то мята болотная.

– Болотная мята? Вы уверены? Это растение, и оно не ядовито.

– Должно быть, ядовито, босс, потому что, по данным криминалистов и лаборатории, именно это вещество вызвало смерть обеих женщин.

– Нет, не может быть! Раньше женщины принимали его, чтобы… – Элеонора перестала жевать и нахмурилась. – Чтобы вызвать аборт. Уж не пыталась ли Стелла вызвать у себя выкидыш и не рассчитала? В таком случае она умерла от несчастного случая.

– Почему тогда мы не нашли болотную мяту в родильном зале? Кроме того, миссис Монтагью не пыталась вызвать у себя аборт.

Мысли Элеоноры лихорадочно бегали. Ожье был прав насчет Монтагью. Кроме того, чтобы отравиться, требовалось проглотить очень много болотной мяты. Если только…

– Ожье, что они упомянули – растение или масло?

Ожье заглянул в блокнот.

– Э-э… Я просто записал «болотная мята». Разве есть какая-то разница? То есть она либо ядовитая, либо нет.

– Какая разница?! – взорвалась Элеонора. – С таким же успехом можно сказать: неважно, в какой форме была вода – льда, пара или жидкости, – и заявить, что человека насмерть заморозил пар от кипятка.

Ожье постучал карандашом по блокноту.

– Мне кажется, они сказали… – Запнувшись, он превратил утверждение в вопрос: – Растение?

– Вам кажется? Мне так и сообщить Коттеру или адвокату, если придется давать показания в суде?

Ожье кивнул на телефон.

– Хотите, чтобы я перезвонил и уточнил?

– Естественно! Точность, Ожье! В нашей работе важна точность. Не домыслы и не гадание на кофейной гуще.

Стажер уже набирал номер. Положив трубку, он посмотрел на Элеонору и произнес:

– Масло болотной мяты.

Детектив удрученно покачала головой.

– Я думала, что вы заносите в блокнот все подробности…

– Заношу. Но мне трудно держать трубку одной рукой, а другой писать, вот я и подумал…

– Вы здесь не для того, чтобы думать, Ожье, – рыкнула Элеонора. – Все записывайте в блокнот, слушайте и учитесь. Вот для чего вы приехали со мной.

Она чувствовала, что сорвалась, но из-за таких небрежных ошибок дело могли запросто выкинуть из суда или вообще не принять на рассмотрение.

Они немного посидели молча, жуя и прихлебывая кофе. Наконец Ожье тихо произнес:

– Я тут кое о чем другом подумал, босс. Извините, не утерпел…

– Хорошо. Что еще?

– Не нужно ли пойти и поговорить с доктором, подписывавшим эти свидетельства? Уж он-то точно знает, что происходило с младенцами. По крайней мере, ему известно, в каком состоянии они находились на момент рождения – с дефектами или без. Вот я и подумал… Извините, вы не считаете, что после звонка насчет Мэрилин Поллард нам следовало бы поехать и поговорить… – он пролистал несколько страниц назад, – с доктором Говардом Ланкастером?

Детектив именно это и собиралась сделать еще утром, но позволила стажеру считать автором идеи себя.

– Хорошая мысль. Тем более что аборт Стелле должен был сделать все тот же доктор Ланкастер.

Ожье опять принялся быстро листать блокнот.

– Ох, да… Прошу прощения, босс.

Элеонора не донесла до рта чашку кофе.

– За что?

– Я забыл передать вам, что еще сказали криминалисты.

– Запишите в свой чертов блокнот: точность и полнота!

– Да, босс. – Ожье торопливо черкнул пару слов.

– Ну так что там? Что вы еще забыли?

Он прочитал запись еще раз, словно перепроверяя ее точность.

– Они сказали, что Стелла Чэпмен не была беременна.

Джейн

1961 год

Даже зная, что дверь заперта, я пытаюсь открыть ее, чтобы выбежать в коридор и сказать мистеру и миссис Элдридж: Глория не умерла от осложнений, ее убил Хэрроуфорд, и меня тоже убьет, если я не перестану кричать.

Сестра Чэпмен приказала мне помалкивать, но во мне все бурлит. Я поднимаю кулак, чтобы громко постучать в дверь, и неважно, кто меня услышит. Я даже хочу, чтобы меня услышали. Хочу, чтобы мистер и миссис Элдридж подбежали и узнали правду о роженице, подарившей жизнь Николасу.

Кулак уже на полпути к двери, как вдруг меня снова пронзает боль, и я, не удержавшись, вою. В моей черепной коробке скачут слова миссис Уайтхолл, ее предупреждение Люси и мне о тяготах беременности: роды причиняют такую боль, будто тебя разрывает надвое, заставляют тебя адски орать.

Угрозы миссис Уайтхолл, похоже, сбываются. Я вою и вою, пока боль не отпускает, затем как можно громче колочу в дверь обеими руками.

– Выпустите меня! Выпустите меня!

Потом смотрю в маленькое окошко.

Никого.

Я снова стучу и кричу.

И еще раз.

Никто не приходит сказать, чтобы я заткнулась. Нет даже сестры Чэпмен с ее палкой, говорящей: «За-мол-чи, шма-ра».

Кто-то же должен был меня услышать?

Однако в коридоре ни души.

Я сползаю на пол. Все еще пытаюсь стучать, но у меня получаются только жалкие шлепки.

И тут я что-то слышу. Привстаю, чтобы выглянуть. Да, дверь в коридоре открывается, из нее выходят мистер и миссис Элдридж с маленьким голубым свертком на руках. Я стучу громко и часто. И кричу – еще чаще:

– Напомощьнапомощьнапомощь!

Слова срываются с губ, как вопли слабоумной. Я делаю передышку и ору протяжно, чтобы меня поняли:

– По-мо-ги-те! Меня убьют! По-жа-луй-ста!

В коридоре появляется заведующая и что-то шепчет супружеской паре. Все трое поворачивают головы и смотрят на дверь, по которой я молочу кулаками. Заведующая печально кривится и качает головой. На лице мистера Элдриджа вспыхивает неукротимая ярость – совсем как у мужа Этель. Миссис Элдридж испугана; она подносит верхний край голубого свертка к подбородку и отворачивается, словно прикрывая его телом.

Раздается еще один крик. Писклявый. Женщина начинает трясти сверток вверх-вниз, склонив голову над младенцем.

Кричит ребенок.

Я трогаю живот. Движение в моей утробе, на которое я старалась не обращать внимания… скоро оно станет реальностью. Скоро у меня родится ребенок. Маленький кричащий сверток.

Я чувствую глубоко внутри себя что-то темное и круглое. Нет, не плод – что-то другое. Что именно, я не могу объяснить. Оно как будто очень далеко от меня, хотя я ощущаю его как часть себя. Огромную, подавляющую часть себя, до которой я не могу дотянуться. Но очень скоро… в любую минуту… оно охватит меня, и я знаю, что со мной будет…

Накатывает боль, я снова кричу. Прежде чем упасть на пол, замечаю, как мистер и миссис Элдридж встревоженно семенят прочь по коридору. Их ребенок – ребенок Глории Брауни – исчезает вместе с ними за дверью. Заведующая бежит за ними по пятам, расставив руки, словно защищая их от меня.

Я валюсь на пол и перекатываюсь на бок, держась руками за живот.

– Вставай! – Женщина в форме медсестры протискивается через узкую щель, оставленную дверью, запирает ее на ключ и поворачивается ко мне, уперев руки в бока.

Держась за дверную ручку, я кое-как поднимаюсь. Медсестра указывает на кровать.

– Сядь вон там.

Я раньше ни разу не видела эту сестру и не понимаю, что происходит.

Кое-как добираюсь до кровати; у меня получается только наклониться над ней, упершись прямыми руками в матрас. Все тело сотрясают спазмы. Как я на нее заберусь? Да и зачем?

Медсестра, пожав плечами, кладет между моими руками планшет.

– Тебе надо расписаться вот здесь.

Документ имеет заголовок «Согласие на усыновление». Я трясу головой.

– Я не буду подписывать.

В любую минуту начнутся роды. Это мой ребенок.

Не то чтобы я хотела заиметь ребенка, и уж тем более не от мистера Уайтхолла. Он не затаскивал меня в машину и не бросал в канаве, зато завел в потайную комнату, налил шампанского на мое платье и мне в горло – и бросил в канаву другого рода. Просто я не хочу, чтобы другие мистер и миссис Элдридж забрали моего ребенка и называли своим. Так тоже неправильно.

– Большинство так говорит, – отвечает медсестра равнодушным тоном. – Все равно подпишешь. Все подписывают, так что можешь сделать это прямо сейчас.

Я мотаю головой, она убирает планшет и кладет его на стойку.

Медсестра мала ростом, я могу толкнуть ее, схватить ключи и убежать. Но кого я обманываю? Боль вернется в любую минуту, а я настолько измучена, что медсестра сможет побороть меня одним мизинцем.

Женщина приподнимает брови и складывает губы в прямую линию.

– Тебе не дадут обезболивающее, пока не подпишешь.

Я не понимаю смысл сказанного. Слова понимаю, но смысл до меня не доходит, и потому я хмурюсь.

– Болеть будет только сильнее. – Она открывает дверь и, стоя на пороге, оборачивается. – Им нужен ребенок, а тебе – обезболивающее. Можешь мне поверить, это справедливая сделка.

Медсестра уходит. Я слышу, как поворачивается ключ в замке ровно в тот момент, когда в животе опять взрывается боль.

* * *

Придя в себя, я подхожу к стойке и читаю формуляр. Все строчки заполнены, кроме той, под которой значится «Мать: Мэрилин Дженевив Поллард». Заполнена даже следующая строка: «Свидетель: Стелла Чэпмен». Там уже стоит ее подпись.

Я приподнимаю лист бумаги, чтобы проверить обратную сторону. Она пуста. Другими словами, нет ни графы «Отец», ни места для подписи мистера Уайтхолла. Я вспоминаю влажные руки, заплетающийся язык, говорящий: «Пошли. Есть отличное шампанское», пролитое на платье вино, всхлипы, поцелуи, слова: «У тебя платье насквозь промокло. Почему бы тебе его не снять и не повесить просушиться?» И всякий раз: «Вот, выпей еще немного шампанского».

Нет, пожалуй, я не хочу оставлять ребенка.

Опять наваливается что-то глубокое, темное, круглое. Такое ощущение, что, если я просто усну, чтобы остановить боль, она все равно придет и растворится в моем теле.

Я трясу головой. Это не мой ребенок, это ребенок мистера Уайтхолла. Мой и не мой одновременно.

В голову приходит единственный выход: отнести новорожденного к Уайтхоллам и сказать им, что я оставляю ребенка у них. Постучать к ним в дверь и выкрикнуть: «Мистер Уайтхолл! У меня тут есть кое-что ваше».

Я заранее слышу, как дорогие кремовые туфли миссис Уайтхолл возмущенно стучат по коридору, вижу, как она тушит окурок в пепельнице на столике рядом с розами, которые ей привозят раз в неделю, чувствую жар из ее рта, когда она распахивает дверь и орет: «Убирайся, грязная потаскуха! Уйди с моего порога и прихвати с собой своего грязного ублюдка!»

И в эту секунду я крикну в ответ – нет, не крикну, просто спокойно скажу невинным тоном: «Но ведь это ребенок мистера Уайтхолла. Помните, как я вышла с вашим мужем из танцевального зала на свадьбе Гейл? Именно тогда это и случилось. Я не хотела иметь ребенка, но он, как видно, очень хотел, вот я его и принесла». Суну сверток ей в руки, повернусь и уйду. И, пока я буду идти к воротам, она осыплет меня самыми грязными ругательствами, их я уже слышала. Как бы она меня ни обзывала, какими бы злыми словами ни бросалась, даже она поймет, что все это можно сказать и в адрес ее мужа.

* * *

Еще два, три, четыре, пятьдесят миллионов приступов боли… Медсестра была права: схватки становятся сильнее, а промежутки – короче.

Когда я перестаю кричать, мой разум трещит, как мамина швейная машинка. Новый план… Дождусь, когда мистер Уайтхолл будет дома. Миссис Уайтхолл откроет дверь, я с ребенком протиснусь мимо нее в коридор и пройду по всем комнатам, пока не найду мистера Уайтхолла. Протяну ему ребенка и скажу: «Он ваш». Гламурная, высокомерная мина миссис Уайтхолл растает, как масло на сковородке, и она прошепчет: «Что ты натворил? Что, сволочь, ты натворил?» Я хочу услышать, как он, заикаясь, будет твердить о своей непричастности, как взвоет от страха, когда до него дойдет, что вскоре все в городе будут знать, что он со мной сделал.

Элеонора

1973 год

– Да, разумеется, я был знаком с обеими, – подтвердил доктор Ланкастер. – С Дениз ближе, чем со Стеллой, потому что она управляла заведением.

– И как складывались ваши отношения? – непринужденно спросила Элеонора, оглядывая кабинет. Он был обставлен с таким расчетом, чтобы пациенткам казалось, будто они купаются в роскоши. Кресла, в которых сидели они с Ожье, были очень удобны и, несомненно, приносили большое облегчение беременным женщинам. Салатного цвета стены действовали успокаивающе, ряд медицинских дипломов на стене внушал почтение.

– С Дениз? Я не всегда одобрял ее действия, но у нее, похоже, было доброе сердце, хотя она… как бы получше выразиться… – Доктор потер за ухом. – Любила гнуть свое.

– А именно?

– Некоторые из ее методов были несколько старомодны… Впрочем, я знаю многих акушеров и гинекологов, не принимающих современную методику.

– Нам она как раз говорила, что пользуется современными методами. Взять хотя бы кровать в родильном зале.

– Ну-у… луддитом ее, конечно, назвать нельзя. Кое-что я делал бы по-другому, но, как я уже говорил, учреждением заведовала она, и девушки вроде бы не страдали от ее действий. Совсем наоборот, я бы сказал.

– Мне другие тоже об этом твердят. А как же мертвые дети? Вас они не тревожат?

Врач тяжело вздохнул.

– Да… – Он продолжил не сразу. – Мы с ней об этом тоже говорили. Причем не один раз. Но она мне не подчинялась. Дениз была государственной служащей. Всякий раз, когда заходила речь о детской смертности, она возражала, что в приюте регулярно проводят проверки. И после каждой проверки ее полномочия продлевали, так что начальство, очевидно, в ней не сомневалось.

Элеонора с трудом подавила желание закатить глаза. Она представила себе тщательность таких проверок – Монтагью, возможно, спускали список вопросов, на которые она сама же и отвечала, прекрасно зная, какие ответы желает видеть руководство. Вряд ли наверху представляли истинную картину детской смертности.

– Она показала мне отчет из Ирландии, – продолжал Ланкастер. – Поначалу я даже отказывался его читать, но…

– Но вам представили доказательства? Так сказать, ткнули в них носом?

– Можно и так выразиться. Послушайте, мне непонятно, к чему вы клоните. Могу вас заверить, что она работала не покладая рук, чтобы у девушек имелось все, что им требовалось, и чтобы у них рождались здоровые, крепкие дети.

– То есть вы не думаете, что кто-либо из пациенток Хэрроуфорда желал ей зла? Или Стелле?

– Боже мой, нет, конечно! Девушкам повезло туда попасть! Я слышал о других местах… – Он, сморщившись, покачал головой. – Это не означает, что каждая из девушек была ангелом во плоти, но чтобы одна из них убила Дениз и Стеллу… Нет, не могу поверить.

– Что вам известно о Стелле?

Доктор повел плечами.

– Я ее почти не знал. Мы несколько раз встречались во время приема родов. Если подумать, то чаще, чем несколько раз, ведь она проработала в приюте много лет. Тем не менее поймите – я не болтал с медсестрами во время визитов. Мое внимание было занято матерью и ребенком, поэтому любые разговоры касались пациенток, а не отвлеченных тем. – Он потер пальцами лоб. – До сих пор не привыкну к мысли, что они погибли…

Элеонора сделала паузу, так как прекрасно понимала: слова о том, что он плохо знал Стеллу, – чистой воды вранье.

– Как это могло случиться? – продолжал Ланкастер. – Ведь обе они медсестры. Кто, черт побери, станет убивать медсестер?

– Именно это мы и пытаемся выяснить. – Элеонора решила продвигаться вперед осторожно, не выдавая слишком многого. Впрочем, одну из карт все же придется открыть. – Вы говорите, что не очень хорошо знали Стеллу, однако у нас есть сведения, что она недавно была у вас на приеме.

Он резко вскинул голову.

– О! Вы об этом знаете? Да, боюсь, что это правда.

– Почему тогда вы говорите, что встречались с ней только в Хэрроуфорде?

Доктор вздохнул.

– Я обязан сохранять конфиденциальность пациента, детектив.

– Значит, она была вашей пациенткой? Зачем ей понадобилось записываться на прием к гинекологу, доктор Ланкастер? – ровным тоном спросила Элеонора. Ей хотелось проверить, как много готов рассказать врач.

Он кашлянул.

– Вопрос деликатный. Женские дела.

– Вы гинеколог, доктор Ланкастер, а я женщина и офицер полиции. Мне кажется, мы можем обсуждать «женские дела» без утайки и более предметно.

– Тут вопрос личного свойства. И я не хочу говорить о мертвой плохо, чернить ее репутацию.

– Стелла Чэпмен убита, доктор Ланкастер. Говорить плохо о мертвой – это одно, а отказывать в помощи с поимкой лица, виновного в ее смерти, – совсем другое. Вы не причините ей вреда, рассказав нам то, что вам известно. Что же касается очернения ее репутации, то людей редко убивают за добрые дела. Так что чем больше мы будем знать о Стелле, тем лучше.

Врач еще раз вздохнул.

– Полагаю, вы правы. Она записалась на прием – вообще-то на прием ее записала Дениз, – и я принял ее вечером вне очереди, чтобы сделать одолжение. Она беспокоилась, что подхватила… э-э… венерическое заболевание.

Элеонора кивнула. Это объясняло разговор, подслушанный Обри Уоттл и диагноз отсутствия у Стеллы беременности. Детектив взглянула на Ожье, на чьем лице застыла маска отвращения. Надо будет напомнить ему, чтобы следил за мимикой во время опроса свидетелей, каким бы неприятным или уродливым ни был предмет обсуждения.

– Когда это было?

Врач почесал в затылке.

– В понедельник или во вторник на прошлой неделе. Сейчас точно скажу. – Он нажал на кнопку переговорного устройства. – Тина, принесите, пожалуйста, историю болезни Стеллы Чэпмен.

– Как вела себя Стелла?

– Она, как я уже сказал, тревожилась за состояние своего здоровья. Я провел обычные анализы и предложил ей прийти еще раз… – Он проверил календарь на рабочем столе. – Сегодня или завтра, чтобы узнать результаты.

– Вам известно, от кого она могла заразиться?

– Она сказала, что пару месяцев назад была пьяна и провела одну ночь с мужчиной, которого где-то встретила во время отпуска. Назвалась фальшивым именем и подумала, что он…

Доктор замолчал, когда в дверь постучали. Секретарша принесла папку с историей болезни Стеллы и вернулась в приемную, тараща глаза от любопытства.

– Стелла подумала, что он, вероятно, тоже назвался фальшивым именем, – продолжил доктор Ланкастер после того, как дверь закрылась. – Первые две-три недели она боялась, что забеременела. Жуткая ситуация для медсестры из Хэрроуфорда, вы согласны? Поняв, что не беременна, она начала бояться, что подхватила гонорею или что-то в этом роде.

– И после приема вы больше с ней не встречались?

Доктор кивнул.

– Я попросил, чтобы она записалась у Тины на прием еще раз, и собирался опять принять ее без очереди в конце дня, чтобы ей было удобнее. Полагаю, она записалась. – Он указал на селектор. – Хотите, я попрошу Тину принести журнал записи на прием?

Элеонора кивнула.

Когда Тина принесла журнал и задержалась возле двери, доктор Ланкастер провел пальцем по странице, потом по другой и постучал ногтем по нужной строчке.

– Вот эта запись. Прием был назначен на четверг, в семнадцать тридцать.

– Я помню, как она записывалась на прием, – сообщила Тина, бросив быстрый взгляд на своего начальника. – Странная пациентка.

Элеонора взглянула на Тину с новой заинтересованностью.

– В каком смысле странная?

Желание Тины порассуждать о жертве убийства напомнило детективу миссис Уоттл.

– Она как будто радовалась, что придет еще раз.

Ланкастер кивнул.

– Я сказал, что статистические шансы подхватить гонорею или хламидии чрезвычайно малы и что в наше время оба заболевания, слава богу, легко поддаются лечению, так что на следующем приеме я либо сообщил бы ей хорошие новости, либо прописал бы курс антибиотиков. – Возвращая журнал записи на прием Тине, он приподнял брови. – Говорить «радовалась», пожалуй, преувеличение. Скорее почувствовала облегчение. – Он снова повернулся к секретарше. – Спасибо, Тина.

Когда та закрыла за собой дверь, Элеонора задала новый вопрос:

– Что показали анализы?

Врач открыл папку с историей болезни и посмотрел на первую страницу.

– Все чисто. – Он передал детективу заключение из лаборатории. – Негативная реакция на все известные возбудители венерических заболеваний.

Возвращая папку, Элеонора решила установить, что доктор знал о главной подозреваемой.

– Вы когда-нибудь слышали о пациентке по имени Мэрилин Поллард?

Джейн

1961 год

Я наклоняюсь вперед, хватаюсь за край странной кровати и кричу от боли. Сзади раздается скрип ключа в замке. У меня нет сил даже обернуться, краем глаза я вижу сестру Чэпмен и заведующую.

Они подходят к стойке. Заведующая берет оставленный медсестрой планшет с формуляром, показывает его мне и говорит:

– Подпиши, пока у меня не лопнуло терпение.

Я пытаюсь придать голосу силу, но он ломается.

– Не буду.

Сестра Чэпмен открывает шкаф и вынимает поднос с двумя маленькими пузырьками и какими-то еще предметами, которые я не успеваю разглядеть.

– Все равно подпишешь, – говорит заведующая. – Вся разница – когда.

– Не подпишу. Я хочу оставить ребенка себе.

Заведующая качает головой, словно говорит с непроходимой дурой.

– Твоя мать заявила, что не желает принимать у себя дома ни тебя, ни ребенка. Ни сейчас, ни потом. Ты собираешься растить своего выродка на улице? В канаве? Если у тебя сохранилась хоть капля порядочности, поступи как надо и подпиши. – Ее лицо искажает странная улыбка. – Или сейчас, или когда начнешь орать, словно тебя режут в аду. Мне все равно когда. Но ты подпишешь. Мы вернемся через пару часов.

* * *

Медсестра снова пришла. Я не знаю, как долго провела одна, крича, когда огненные ножи вонзались в спину, живот и мозг. Не знаю, долго ли я еще смогу терпеть пытку.

– Я же говорила, – произносит медсестра тем же равнодушным тоном. – Обезболивающее дадут, только если ты подпишешь документ.

Я трясу головой. Заставляю себя вообразить мистера Уайтхолла, держащего ребенка, как готовую взорваться бомбу, в то время как миссис Уайтхолл изрыгает самые гнусные ругательства, какие только может вспомнить, а Люси – о ней я совсем забыла – стоит, не шевелясь, с окаменевшим лицом. Кто из нас теперь «маленькая глупая подружка»?

Я жду перерыва в схватках, чтобы еще раз крикнуть: «Не подпишу!» Однако перерыв не наступает. Вместо него налетает новая волна… она вот-вот наложится на ту, что еще катится по моему телу.

Я цепляюсь за край кровати, закрываю глаза и вижу чету Элдриджей в их машине; они держат голубой сверток по имени Николас, ставший Брайаном. Мистер Элдридж крепче сжимает руль; он все еще не остыл от злости из-за того, что пришлось отдать лишних десять фунтов на похороны какой-то шалавы. Тут их маленький мир вдруг пронзает мой нутряной вопль, от него дрожат стекла машины, маленький Николас-Брайан начинает плакать, его родители, выпучив глаза, набрасываются друг на друга с упреками. Миссис Элдридж слегка дрожит, прижимает к груди Николаса-Брайана, а мистер Элдридж жмет на газ, чтобы побыстрее уехать из Хэрроуфорда с его бешеными шмарами.

* * *

Новая волна боли. Накладывается на первую, потом на вторую. Меня трясет от страха, от холода, идущего от линолеума и проникающего сквозь шершавое серое платье, от стыда. От моего собственного стыда, стыда матери, доктора Ланкастера, его секретарши, миссис Уайтхолл, пассажиров автобуса, людей на похоронах Норы, лягушки, которой ввели мою мочу… Из меня наружу рвется всеобщий стыд. Мои крики отражаются от стен. Я снова слышу голос медсестры:

– Кончай это. Подпиши, и дело с концом. Пока заведующая не вернулась.

Я отрицательно качаю головой.

Этель, ее муж, священник, палка, мертвые глаза в прачечной, окровавленные простыни в баках, окровавленная простыня, в которую завернута Глория Брауни. Багровая пульсирующая рука в гробу, похороненная вместе с Норой-Сарой Тейлор.

Стыд, позор.

Глубокое, круглое нечто, накатывающее издалека.

– Мне так плохо… Очень больно.

– Просто подпиши, – она наклоняется и читает табличку с моим именем, – Мэрилин.

Мистер Уайтхолл, шампанское. Я отказываюсь.

Внезапно дверь распахивается, и в зал снова входят сестра Чэпмен и заведующая.

– Уговорила? – спрашивает заведующая.

Медсестра отрицательно качает головой.

– Хорошо, можешь идти. Я сама разберусь.

Медсестра направляется к выходу, бросив на меня взгляд, словно говорящий «я тебя предупреждала», и уходит.

Сестра Чэпмен натягивает гладкие белые перчатки, берет с подноса один из пузырьков, читает этикетку, встряхивает, выливает содержимое в маленькую миску из нержавеющей стали. То же самое проделывает с другим пузырьком, мешает смесь стеклянной палочкой.

– Схватки, – поучает заведующая, – возобновятся в любую минуту. Тебе будет больнее, чем прежде. – Она указывает на стойку, у которой сестра Чэпмен втягивает жидкость из миски в шприц. – У нас есть очень эффективное обезболивающее средство, которое я введу тебе сразу же, как только ты подпишешь этот документ. – Она быстро стучит указательным пальцем по бумаге.

Я трясу головой, но тут снова налетает боль. Заведующая права – мне еще больнее, чем прежде.

* * *

– Ладно, – чеканит заведующая, проверив мою подпись. – Мэрилин Дженевив Поллард. Можешь сделать ей укол.

Сестра Чэпмен держит шприц иглой кверху и несколько раз щелкает по нему.

– На кровать! – командует она. Я хмурюсь, она рычит: – Укол делают лежа, чтобы препарат как следует подействовал. Иначе боль не прекратится.

Я сажусь на кровать.

– Ложись!

Кое-как я умудряюсь изогнуть туловище и лечь.

Под наблюдением заведующей сестра Чэпмен давит на педаль, поднимая кровать. Я держусь за края постели. Вжик-вжик-вжик.

Взгляд на пол – если я начну извиваться, закричу или хотя бы вздохну, то скачусь с кровати, как мешок картошки.

– Не шевелись!

В этот момент меня пристегивают ремнями. Заведующая и сестра Чэпмен действуют быстро, пока я еще пялюсь на пол. Ремни фиксируют мои запястья, вторая пара ремней – руки выше локтей.

– Что вы делаете?

– Лежи тихо, – говорит сестра Чэпмен, – если хочешь, чтобы средство подействовало.

Я подчиняюсь. Лишь бы боль прекратилась.

Трусиха.

Сестра Чэпмен накладывает на мое туловище длинный ремень, продевает его в большую пряжку и затягивает – прямо над животом. Они хватают меня за ногу каждая, вдевают их в стремена и закрепляют лодыжки ремнями.

Затем сестра берет шприц, еще раз встряхивает его и щелкает по нему средним пальцем.

Я проиграла.

Ощущение чего-то глубокого и круглого вновь подминает меня под себя.

Сестра Чэпмен вонзает кончик иглы мне в предплечье и быстро надавливает на поршень.

Элеонора

1973 год

– Мэрилин Поллард, говорите? – Ланкастер покачал головой. – Что-то не припоминаю. Надо спросить Тину. Она помнит всех наших пациенток и все о них знает.

Доктор опять нажал на зеленую кнопку селектора и спросил у секретарши насчет Мэрилин. Элеонора встала и направилась к стене, украшенной различными свидетельствами и фотографиями доктора Ланкастера. Однако не успела она сделать и одного шага, как Тина уверенно сообщила:

– Нет, доктор, пациентки с такими именем и фамилией у нас не было. По крайней мере, за то время, пока я здесь работаю.

Прервав слова благодарности доктора Ланкастера, Элеонора вскинула руку и твердо сказала:

– Мы не можем полагаться на чью-то память. Пусть проверит записи.

– Извините, Тина, – скривившись, передал Ланкастер, – но это… э-э… довольно важно. Не могли бы вы проверить учетные записи?

Даже с расстояния в десять шагов от селектора Элеонора услышала, как Тина втянула воздух через нос, прежде чем ответить:

– Хорошо, доктор.

Пока они ждали, детектив прочитала все дипломы: комбинированная степень бакалавра медицины и хирургии от 1946 года, свидетельство о приеме в австралийский совет Королевской коллегии акушеров и гинекологов в 1955 году, звание адъюнкт-профессора акушерства и гинекологии, присвоенное Мельбурнским университетом за «выдающиеся инновации и лидерство» в 1967 году. Остальную часть стены занимали фото в рамках улыбающихся семей с младенцами.

Она вернулась к своему креслу.

– Пока Тина ищет, вашу память, возможно, освежит следующая информация: Мэрилин Поллард находилась в Хэрроуфорд-Холле в тысяча девятьсот шестьдесят первом году, так что вы, вероятно, помогали ей во время родов.

Врач опять почесал за ухом.

– Знаете ли, мне не очень приятно об этом вспоминать, но помните, что я говорил насчет несколько старомодных методов Дениз?

Элеонора почувствовала, что после ряда осторожных и выверенных ответов доктор Ланкастер, похоже, решил выложить кое-какие важные сведения.

– Продолжайте.

– Вопреки моим частым и, я бы сказал, настоятельным рекомендациям, она предпочитала так называемые сумеречные роды.

Ожье, до сих пор исправно «слушавший и учившийся», не утерпел и спросил:

– Сумеречные? То есть до вечернего чая?

Ланкастер, похоже, забывший о присутствии стажера, быстро взглянул на него.

– Нет, речь идет о состоянии организма и сознания роженицы на момент родов.

– Прошу вас объяснить подробнее, доктор, – попросила Элеонора.

Ланкастер, поджав губы, продолжил:

– Когда у девушки из Хэрроуфорда начинались предродовые схватки, ей делали укол – смесь морфия, чтобы остановить боль, и скополамина, чтобы пациентка впала в полубессознательное состояние и не запомнила процесс родов.

– Их накачивали наркотиками? – немедленно спросила Элеонора.

– Процедура не столь ужасна, как это звучит. – Ланкастер примирительно выставил руку. – Многим женщинам дают препараты, облегчающие деторождение, и эта смесь очень близка по составу к анестезии, которую вводят во время небольших операций. В начале шестидесятых сумеречные роды были очень популярны. Многие богатые женщины платили за них большие деньги, и долгое время они считались роскошью. С тех пор, однако, они вышли из моды.

– Почему?

– Помимо того что нынче все хотят, чтобы все было «естественно», к сожалению, также бывали летальные исходы.

Вот оно что! Элеонора наконец смогла приоткрыть занавес и узнать, каким образом Дениз Монтагью хозяйничала в Хэрроуфорде. Эти сведения, пожалуй, даже Коттера убедят, что шестьсот детских смертей заслуживают расследования. Тем более что такая практика явно имела отношение к убийству Стеллы и Дениз. Элеонора немного подалась вперед, с трудом сдерживаясь, чтобы не позволить вырваться наружу радостному возбуждению.

– Значит, дети умирали по этой причине?

– Дети? О нет, нет, не дети, – удивился Ланкастер. – В процессе сумеречных родов умирали матери. – Он слегка пожал плечами. – Иногда ребенок тоже умирал, но очень редко. Как бы то ни было, женщины начали выражать протест, и под нажимом государственных органов по всему миру подобная практика была прекращена. Я объяснял все это Дениз, однако она уверяла, что они используют малую дозу, за всем внимательно следят и не сталкиваются ни с какими трудностями. И действительно, под ее надзором не умерла ни одна роженица… – Он медленно покачал головой. – Дениз утверждала, что оказывает девушкам услугу. Вбила себе в голову, что если девушка не запомнит процесс родов, то забудет и о ребенке, что позволит ей вернуться домой и начать жизнь снова, не мучаясь тяжелыми воспоминаниями.

Элеонора внимательно следила за жестами и мимикой врача. Неужели он сам в это верил? Монтагью четко заявила, что не чувствует никакой симпатии к роженицам. Может быть, она врала доктору, чтобы он оставил ее в покое и не мешал практиковать сумеречные роды?

Ланкастер еще не закончил:

– Все это я говорю к тому, чтобы пояснить: принимая роды, я никогда не общался непосредственно с самими девушками. Смесь вводили им еще до моего приезда, и, как я уже объяснял, меня вызывали только в тех случаях, если возникали какие-нибудь осложнения.

Элеонора все еще не сдавалась. Шесть сотен мертвых детей и их матери заслуживали правды.

– Осложнения вроде смерти ребенка?

Доктор замялся.

– Да. Когда Хэрроуфорд только-только открыли, мы с Дениз договорились, что в случае кончины ребенка я должен определить причину смерти и подписать соответствующее свидетельство.

– У вас когда-нибудь возникали сомнения о причинах смерти?

– Нет.

– Ни разу?

– Нет. Дениз безупречно вела дела. Она обеспечивала… – Доктор замолчал. – Какое это имеет отношение к убийству Дениз и Стеллы? Или к Мэрилин?

– Мертвые дети в Хэрроуфорде, убитые медсестры… Мне кажется, что связь существует. Вы не согласны?

– Пожалуй, вы правы. Вы считаете… – Он нахмурился. – Вы считаете, что эта Мэрилин убила Стеллу и Дениз, так как решила, что они виноваты в смерти ее ребенка? А ее ребенок действительно умер? Существует ли могила с его именем?

– Да, но она не единственная…

– И вы спрашиваете, была ли она моей пациенткой, чтобы я выдал вам ее адрес и номер телефона, хотя все эти события происходили двенадцать лет назад?

Элеонора не знала, то ли злиться, то ли восхищаться способностью Ланкастера распознавать ее намерения.

– Таково одно из направлений нашего расследования.

– Понятно. – Доктор снова потер за ухом. – Возможно, я и принимал в Хэрроуфорде роды у этой Мэрилин, если у нее возникли осложнения, но таких Мэрилин может набраться дюжина, а то и пять дюжин. – Он покачал головой.

– Почему они не пользовались услугами местного акушера? Вы живете далеко от Хоршема, и у вас наверняка дел по горло с собственными пациентками.

Врач скорчил гримасу.

– Я так и знал, что вы об этом спросите… Хорошо. Позвольте сказать кое-что без протокола?

Элеонора поджала губы.

– Ладно. – Она кивнула Ожье. – Отложите на минуту карандаш.

Ланкастер обхватил руками пресс-папье.

– Я никогда не признаю этого официально, но многие мои коллеги – как бы помягче выразиться – не столь великодушны, как я. Многие из них занимают довольно прямолинейную позицию по отношению к матерям-одиночкам. Они скажут вам в лицо – громко и жестко, – что не желают иметь дело с незаконнорожденными детьми или женщинами, которые производят их на свет. Только поймите меня правильно. Я не одобряю поведение этих девушек, но дети… их дети не должны страдать. Так много пар не могут иметь детей! Поэтому мне кажется, что мы обязаны помогать женщинам, способным рожать. Я пытаюсь обеспечить таким детям хороший старт в жизни. Или пытался – вы ведь знаете, что Хэрроуфорд закрывают? – Он взглянул на настольный календарь. – Поправка. Уже закрыли.

– Да, – не сразу ответила Элеонора. – Хорошо, мы снова возобновляем запись показаний.

Ланкастер кивнул. Ожье взял карандаш.

– Вы ведете учет детей, рождению которых способствовали в Хэрроуфорде?

Ланкастер покачал головой.

– Технически если девушка находилась под опекой в приюте, то они и должны были вести учет. Если вам нужен адрес конкретной девушки, попросите его у Дениз… прошу прощения, у приюта.

Элеонора не собиралась говорить Ланкастеру, что учетная запись Мэрилин была похищена. В «Методологии опроса» учили: чем меньше вы раскрываетесь перед людьми, тем более они склонны раскрываться перед вами. Занятный парадокс.

– Верно. Но если она была пациенткой здесь, то в вашем архиве, возможно, сохранились данные, которых нет в Хэрроуфорде.

– Резонно… – Он немного помолчал. – Послушайте, детектив. Если окажется, что Мэрилин именно та, кого вы ищете, не торопитесь отправлять машину с сиреной и мигалкой и целую ораву крутых полицейских со стволами и наручниками… – Он снова замолчал.

– Да?

– Вы должны понимать… Некоторые из девушек, попадавшие в такие места, не всегда… – Доктор неуверенно развел руками и немного наклонил голову набок.

– Не всегда что? – Элеонора ожидала, что он сейчас сошлется на ирландский отчет Монтагью, перечисляющий слабости незамужних матерей.

– У большинства из них была трудная жизнь, знаете ли. Родители не научили их отличать хорошее от дурного, а некоторым – не всем, конечно, но совершенно точно некоторым – требовалась, иначе не скажешь, помощь психиатра, которую они, естественно, не получали. В компетенцию Хэрроуфорда это, разумеется, не входило, поэтому персоналу приходилось иметь дело с довольно прискорбными случаями. Среди их подопечных встречались очень неуравновешенные персоны.

– Вы только что говорили, что ни одна из пациенток не стала бы убивать Дениз и Стеллу, а теперь говорите, что некоторые из них были неуравновешенными личностями? Другими словами, сумасшедшими? Способными убить?

Доктор опешил.

– Нет-нет, я не это имел в виду. Но, если эта девушка действительно убила Дениз и Стеллу, вы же согласитесь, что у нее было не все в порядке с рассудком? Как врач, я обязан указать на то, что ее нравственный компас, скорее всего, неисправен или что она психически больна, неуравновешенна. – Он вздохнул. – Если вы арестуете ее или одну из девушек, находившихся в Хэрроуфорде, прошу вас – ради нее и ради себя самой – отнестись к ней помягче.

В дверь громко постучали. Прежде чем доктор успел сказать «войдите», Тина с решительным видом, задрав нос, подошла к столу Ланкастера. Глядя прямо на начальника, словно Элеоноры и Ожье не было в кабинете, она чеканным голосом объявила:

– Как я уже говорила, доктор, Мэрилин Поллард не значится в списке наших пациенток.

– Вы на сто процентов уверены? – спросила Элеонора.

Тина моргнула и ответила, не поворачивая головы:

– Да, уверена.

Когда секретарша демонстративно хлопнула дверью, Ланкастер извинился за нее.

– Она знает всю подноготную каждой нашей пациентки. Ее навыки ведения учета не имеют себе равных. Она само совершенство, хотя, к сожалению, порой ведет себя чересчур резко с теми, кто ей не нравится.

Элеонора вежливо улыбнулась и снова перешла к делу.

– Нам очень нужно найти эту молодую женщину, а о ней известно лишь, что в Хэрроуфорде в ноябре шестьдесят первого года она родила ребенка. Ребенок умер.

– Вы позволите спросить, почему разыскиваете именно ее? Ведь в Хэрроуфорде было много девушек.

Элеонора предвидела этот вопрос и заранее приготовила уклончивый ответ.

– В деле есть нюансы, предполагающие ее причастность.

– Ясно. Полагаю, большего вы не имеете права мне рассказывать… Хорошо. Если она родила ребенка в ноябре, то, значит, попала в Хэрроуфорд в июле или августе. Я всегда отправлял туда девушек на пятом-шестом месяце беременности. Скорее всего, другие акушеры поступали точно так же. Если хотите, могу дать вам список акушеров и гинекологов нашего штата. Обычно таких девушек отправляли в приюты вроде Хэрроуфорда, находившиеся подальше от дома. Реноме и все такое. Разумеется, все это делалось двенадцать лет назад… Некоторые из врачей вышли на пенсию или перешли на преподавательскую работу.

Элеонора вздохнула. Нельзя, конечно, ожидать, что единственный известный им акушер, имевший связь с Хэрроуфордом, окажется тем самым, кто отвечал за девушку, чьи учетная запись и ребенок исчезли, – но как, черт возьми, опросить всех акушеров штата Виктория? Возможно, их больше, чем девушек в списке, составленном Дениз.

Она хотела было встать и поблагодарить доктора, как вдруг Ожье спросил:

– А других девушек вы отправляли в Хэрроуфорд в шестьдесят первом году?

Элеонора с уважением взглянула на стажера. «Хорошая мысль, Ожье».

– Это был не единственный центр помощи нуждающимся девушкам, однако я знал Дениз, знал Хэрроуфорд и, за исключением некоторых моих сомнений относительно сумеречных родов, охотно передавал своих пациенток под их опеку. Но чем это может вам помочь?

– Если они находились там в одно время с Мэрилин, – сказал Ожье, – то могли ее знать. Возможно, некоторые дружат с ней до сих пор или хотя бы в курсе, где она живет. На данный момент мы отчаянно нуждаемся в такой информации.

– Я бы не сказала, что отчаянно, констебль, – быстро поправила его Элеонора. Она повернулась к Ланкастеру. – Если б вы могли передать нам учетные записи девушек, которых направили туда в шестьдесят первом году, это нам очень помогло бы.

Доктор Ланкастер кивнул, непроизвольно прикрыв ладонью одну из папок, лежавших на столе.

– Вы не хуже меня знаете, что я не имею права предоставлять конфиденциальную информацию без ордера.

Элеонора наклонила голову набок.

– Попытка не пытка.

– Я понимаю, что вами движет. И, разумеется, хочу, чтобы в деле Дениз и Стеллы восторжествовала справедливость, но вы просите меня пойти против кодекса этики. Возвращайтесь с ордером, и я немедленно предоставлю все, что вам нужно. А тем временем… – Он еще раз нажал на кнопку селектора. – Тина, пожалуйста, найдите все дела пациенток, которых мы отправили в Хэрроуфорд в шестьдесят первом году. Они понадобятся нам… – Доктор посмотрел на детектива. – Завтра вас устроит? – Она кивнула, в душе сомневаясь, что сможет получить ордер так быстро. Ланкастер добавил: – Да, завтра после обеда. Спасибо, Тина.

Секретарша выдержала паузу, прежде чем ответить: «Хорошо». Презрение в ее голосе не смог скрыть даже треск в селекторе.

* * *

Выезжая со стоянки возле приемной Ланкастера, Элеонора спросила стажера, что он думает о враче и его секретарше.

– Ланкастер, – осторожно ответил Ожье, – немного запинался, а значит, не обдумывал ответы заранее.

– Правильно. Молодцом. А Тина?

– Немного задирает нос. И, как говорил доктор о Монтагью, застряла в прошлой эпохе. Даже во время разговора по селектору при любом упоминании Хэрроуфорда она буквально ощетинивалась.

Когда они достигли хайвея, Элеонора повернула не направо, а налево.

– Мы разве не в Хоршем? – спросил Ожье.

– Сначала заедем в местный полицейский участок и запросим ордер на получение документов. Он должен быть уже завтра в моих горячих ручках, чтобы у Тины не было причин затягивать выдачу дел.

Ожье взглянул на часы.

– Отдел регистрации актов гражданского состояния мог оставить сообщение. Если немного повезет, скоро мы узнаем, кто такая Мэрилин.

Элеонора не разделяла оптимизма стажера. Учитывая два убийства, пропавшую учетную запись, целое кладбище мертвых детей и похищенные останки ребенка, она сомневалась, что Мэрилин, если та действительно виновата, будет легко найти.

– Надеюсь, вы правы, – угрюмо пробурчала детектив. – Меня мучает жуткое предчувствие, что наш убийца не остановится на двух жертвах. – Выключив двигатель на стоянке полицейского участка Арарата, она посмотрела стажеру в глаза. – Поэтому ее надо найти, пока не произошло еще одно убийство.

Джейн

1961 год

Рука на животе.

Живот вялый, обвисший.

Больше не выпирает.

В нем больше нет ребенка.

На его месте осталась дыра.

И боль.

Глаза закрыты.

Слышны голоса.

Не открывай глаза. Лежи тихо.

– Они сказали, что еще одного не возьмут. По крайней мере, пока.

«Мистер и миссис Элдридж отказываются взять Невилла? Они должны его взять! Николас и Невилл братья, их нельзя разлучать. Под этот ритм можно прыгать со скакалкой:

“Ни-ко-лас, Не-вилл – бра-тья”. Мы могли бы попрыгать вместе с Люси. “Э-ни-ки, бе-ни-ки… Ни-ко-лас, Не-вилл…” Мать Люси считает меня маленькой глупой потаскушкой. Нет, неправильно. Маленькой глупой подружкой. Вот кто я… маленькая глупая подружка. Но теперь у Люси есть Рвотный мальчик, а у меня – ребенок. Ребенок мистера Уайтхолла. Значит, Люси Уайтхолл – двоюродная сестра моему ребенку. Или тетя?»

– Значит, делаем экстренное усыновление?

– Так решила заведующая.

Вот и хорошо. Экстренное усыновление. Быстрое, как стрекот маминой швейной машинки. Тр-р-р-р, тр-р-р-р…

Мы с Люси скачем, Гейл и миссис Уайтхолл крутят скакалку. Мы скандируем: «Ни-ко-лас, Не-вилл – бра-тья». Мы все теперь маленькие глупые друзья.

Надо поспать.

Миссис Элдридж прижимает к груди два голубых свертка, а мистер Элдридж пожертвовал на похороны Глории двадцать фунтов, ведь она родила двух мальчиков. Как вы щедры, мистер Элдридж…

Элеонора

1973 год

– Плохие новости насчет Мэрилин Поллард, босс.

Элеонора оторвалась от записей, которые перебирала, но одного взгляда на лицо Ожье было достаточно, чтобы понять, что он сейчас скажет.

– Она мертва, я угадала?

– Да, но…

– Коттер мне шею свернет. Я не выполнила его указание, а теперь убита еще одна подозреваемая.

Ожье затряс головой.

– Нет, ее не убили, босс. Она погибла много лет назад.

– О боже, еще хуже… Реально дохлый номер. Коттер живьем сдерет с меня шкуру. Когда она умерла?

– Вам не понравится, босс.

– Не тяните кота за хвост.

– В шестьдесят первом году, но…

Элеонора выпрямилась на стуле.

– Значит, вскоре после рождения ребенка. Если она принимала таблетки, которые раздавали в Хэрроуфорде, и мы сможем доказать, что она заболела…

Ожье быстро покачал головой.

– Ее сбил грузовик. Снес знак «стоп» и задавил ее на месте. Без шансов.

Элеонора даже немного обиделась.

– Может быть, из-за приема медикаментов ее одолевала сонливость… – произнесла она упавшим голосом. Оба понимали, что гипотеза никуда не годится.

– Босс, дело даже не в том, как она погибла. Дело в том, когда. – Стажер замолчал, глядя в записи, хотя явно все помнил наизусть.

– В чем дело, Ожье? Когда она погибла? И почему это важно?

– Э-э… как я и сказал, в шестьдесят первом году. Вот только ребенок родился в ноябре, а Мэрилин Дженевив Поллард погибла в июне – за пять месяцев до его рождения.

Джейн

1961 год

Голос. Женский. Твердый. Громкий.

– Ты проснулась, Мэрилин?

Да. Нет.

Вялый, обвисший живот. Пустой.

Ребенок исчез.

Есть только дыра.

Открыть глаза.

– Где мой ребенок?

Никакого ответа.

Я понимаю, что не открыла рта. У меня как будто зашиты губы. Как у мамы. Давным-давно.

Сестра Чэпмен держит гигиеническую прокладку. У нее на руках по-прежнему гладкие белые перчатки.

– Поменяй прокладку. – Она указывает на ведро рядом с кроватью. – Испачканную бросишь туда.

Я делаю еще одну попытку. Рот не открывается. Хочу сказать: «Где ребенок?» – но наружу выползает только бессвязный стон. Что случилось с моим языком?

Пытаюсь опять. Пробую произнести «где» одними губами, в уме выстраиваю слова в цепочку, чтобы их выговорить. Пробую кричать, чтобы она меня услышала и не смогла не обратить внимания. Однако слова заклинивает, словно ржавые ножницы: «Г-г-г?»

Сестра подходит к двери.

Я повторяю еще раз:

– Где ребенок?

Она запирает дверь за собой.

Почему мне не отдали ребенка? Я должна вручить его мистеру Уайтхоллу. Только чтобы нагнать на него страху. Далекая, неведомая часть моей сущности, остававшаяся вне досягаемости всего пару часов назад, теперь прибыла и приземлилась с мягким, сочным стуком. Это мой ребенок, мой, мой, мой. Я люблю его.

Я кладу руку на вялый, обвисший живот. Ощущаю в животе небольшую дырку. Она так мала, что ее невозможно увидеть даже через увеличительное стекло.

Но она существует.

Спать.

Просыпаюсь.

Дыра стала больше. Что-то не в порядке.

Спать.

Просыпаюсь и быстро открываю глаза. Я же подписала формуляр!

Моего ребенка забрали.

Откидываю простыни. Красное густое желе повсюду. Первая «кровавая Мэри» с тех пор, как я стала шалавой.

Поменять прокладку.

Дыра стала еще больше. Наверное, через нее и вынули ребенка. Но почему она увеличивается? Непрерывно растет, становится все больше и больше… Я подписала формуляр. Я подписала чертов формуляр.

Дыру невозможно зашить. Мамина швейная машинка сломана, миллионы блестящих хромированных деталек медленно разлетаются в стороны.

Не кричи, не зови, не вой, не хнычь, не рыдай, не оставляй кровавых полос на стене. Иначе окажешься завернутой в окровавленную простыню. Не успеешь опомниться, как твои мертвые глаза увидят Макса, роющего новую могилу, потом комки земли будут бросать лопатами тебе на лицо, а мистер Уайтхолл опять пропитает тебя и твое платье шампанским. И так без конца. Аминь.

Я снова складываю в уме слова. Отправляю их на язык. «Верните мне ребенка». На этот раз слова не застревают. Я тренируюсь произносить их к приходу сестры Чэпмен. Отрабатываю фразу, пока она не становится гладкой, словно намазанная маслом. И спокойной. «Верните мне ребенка». Я не Глория Брауни, поэтому добавляю еще одно слово: «Верните мне ребенка, пожалуйста».

Дверь. Это сестра Чэпмен.

– Верните мне ребенка, пожалуйста.

Она расправляет плечи. Кашляет. Складывает губы вместе, отчего они напоминают маленькую подушечку для булавок. Фыркает.

– Твой ребенок…

Смотрит на меня, выпячивает нижнюю губу, качает головой. Медленно качает – три раза.

– Он…

Закрывает рот. Снова открывает, и из него вываливается большая жирная белая гусеница.

– …умер.

Элеонора

1973 год

– О чем вы, черт побери? Мэрилин Поллард не могла умереть еще до родов. Это не просто оплошность при ведении записей, Ожье, а кое-что похуже!

Констебль ткнул ручкой в открытый блокнот.

– Нет, босс. Мэрилин Дженевив Поллард определенно погибла в автокатастрофе двенадцатого июня тысяча девятьсот шестьдесят первого года. Она похоронена на кладбище примерно в ста километрах отсюда, на окраине Гамильтона.

– Вы, очевидно, перепутали дату, – взвилась Элеонора. – Мэрилин наверняка погибла в тысяча девятьсот шестьдесят втором году или десятью годами позже, в семьдесят первом.

– Поверьте, босс, я переспросил три раза.

– Значит, это не та Мэрилин Поллард.

Ожье покачал головой.

– Я сказал им, что ее подозревают в причастности к двум убийствам и осквернению могилы. Они прочесали записи штата Виктория за все годы и проверили сведения из других штатов, а также учетные данные департамента иммиграции, на тот случай если она покинула страну. Вот почему они так долго не откликались, хотя, на мой взгляд, сработали очень даже оперативно. – Стажер поморщился. – Извините, босс, мне ведь не положено думать… Как бы то ни было, в Австралии проживала одна-единственная Мэрилин Дженевив Поллард. По крайней мере, с того времени, когда начали вести учет.

– А конкретнее? – Элеонора все еще не могла сдержать раздражение.

– С тысяча восемьсот пятьдесят третьего года, босс. Так что вряд ли она…

– Да. Спасибо, констебль.

Детектив потерла лоб. Что, черт возьми, творилось в Хэрроуфорде? Шестьсот детских трупов, два убийства – и ко всему прочему женщина, умудрившаяся родить ребенка после смерти? А Коттер еще говорил, что дело простое как дважды два…

* * *

Элеонора и Ожье явились в приемную доктора Ланкастера с ордером только через два дня. Когда Элеонора попросила сержанта в Арарате подать заявку на ордер как можно скорее, тот лишь вскинул брови. Затем, демонстративно обращаясь к Ожье, медленно покачал головой.

– Судья – занятой человек. Ждать придется по меньшей мере несколько дней, приятель.

А тут еще Тина продолжала строчить на машинке, как будто стеклянная автоматическая дверь не открылась и не впустила двух полицейских. Элеоноре пришлось громко кашлянуть, только тогда секретарша вздохнула и соизволила обратить на них внимание.

– Да?

Элеонора улыбнулась.

– Мы пришли за учетными записями, которые доктор Ланкастер поручил вам отобрать для нас.

Тина снова принялась печатать.

– Ордер есть?

После того как Ожье вручил ей распоряжение судьи, секретарша отодвинула кресло и деловито произнесла: «Одну минуту». Она постучала в дверь кабинета Ланкастера, выждала несколько секунд и вошла. Через минуту вернулась.

– Доктор Ланкастер сегодня не может принять вас лично, но распорядился, чтобы я передала вам документы, перечисленные в ордере.

Элеонора еще раз улыбнулась.

– Очень мило с вашей стороны, Тина.

Секретарша обогнула стойку и достала из нее несколько подвесных папок. Элеонора пересчитала досье.

– Шесть? И это все?

Тина фыркнула.

– Что бы вы о нас ни думали, детектив, – ответила она, подчеркивая каждое слово и наполняя его презрением, – большинство наших пациенток являются замужними женщинами, ведущими порядочный образ жизни. Уверяю вас, кабинет доктора Ланкастера не набит делами шалав, которых отправляют в такие места, как Хэрроуфорд.

– Спасибо за лекцию, Тина. Передайте нашу благодарность доктору Ланкастеру.

* * *

По дороге в Хоршем Ожье открыл и бегло просмотрел все дела.

– Ничего интересного, босс. – Он постучал пальцем по верхней странице в раскрытой, лежащей у него на коленях папке. – Кое-какие личные данные: имя, фамилия, адрес, номер телефона, дата рождения, медицинские подробности насчет беременности и свидетельство о выписке из Хэрроуфорда.

– Когда вернемся в мотель, составьте краткое описание каждого дела, и мы начнем их обзванивать.

– Хорошо. – Он открыл очередную папку, начал читать и прошептал: – Какая-то чокнутая…

– В смысле?

– Нагуляла ребенка в возрасте четырнадцати лет, обвиняла доктора Ланкастера в том, что он якобы назвал ее сумасшедшей, отказывалась с ним разговаривать, разбила швейную машинку матери, устроила гадкую сцену в автобусе… Мать не знала, как с ней сладить, и попросила отправить ее в Хэрроуфорд на несколько недель раньше, чем планировалось.

– Еще бы ей не злиться. Я бы не стала ее винить. Забеременела в четырнадцать лет? Скорее всего, ее изнасиловали, или какой-нибудь дружок уговорил ее на секс, а она не смогла сказать «нет».

– Или не захотела, – пробормотал Ожье.

– Вы всё никак не уйметесь?

– Извините, босс, но если девушка настолько подставляется, то на что она рассчитывает?

– Подставляется? – Детектив повернулась к Ожье. – И что значит «настолько»?

– Вы понимаете, что это значит.

– Давайте оставим эту тему. – Элеонора указала на стопку папок. – Придерживайтесь фактов, изложенных в деле.

В мотеле она позвонила по всем шести номерам.

– Миссис Кармайкл? Говорит детектив Элеонора Смит из полиции штата Виктория. Я ищу вашу дочь Синтию, которая, как я понимаю, некоторое время находилась в Хэрроуфорд-Холле…

– Ничем не могу помочь.

Щелк.

– Миссис Харрисон? Мистер Пек? Миссис Осмозерли? Миссис Макэвой? Мистер Грин?

Один за другим все родители ощетинивались и отвечали примерно одно и то же.

– Весело, – заметила Элеонора после того, как отец Гвендолен Грин рявкнул в трубку: «Нет у меня чертовой дочери! Оставьте нас в покое, чтоб вы провалились!» Она просмотрела список, подготовленный Ожье. – Все они живут в двух-трех часах от Арарата. Придется съездить по всем адресам, проявить участие и понимание, но в то же время слегка нажать. Даже если они не захотят с нами разговаривать.

– Разве они виноваты? – сказал Ожье. – Нет, я не выражаю вслух свое мнение. Просто родителям этих девушек пришлось пережить столько унижений… Кто согласится признать, что их незамужняя дочь забеременела в четырнадцать лет?

– Неженатый отец у ребенка тоже существует, не так ли? Его родителям тоже пришлось пройти через унижения или как?

– Я всего лишь говорю, что родителям девушек не хочется этого признавать. Мои родители точно не признали бы.

– Не сомневаюсь.

– Что вы хотите этим сказать?

Элеонора вздохнула.

– Я хочу сказать, что мне до чертиков надоело ездить в Арарат, надоела промерзшая комната, а мы до сих пор не… – Она почувствовала облегчение, когда зазвонил телефон, и быстро сняла трубку, опередив Ожье. Когда звонивший назвал себя, ее глаза расширились.

– Чем я обязана вашему звонку, доктор Ланкастер? – Она подала знак стажеру принести карандаш и бумагу.

– После нашей встречи я постоянно думал об этой девушке, Мэрилин Поллард…

– Так вы ее вспомнили?

– Нет, не вспомнил. В этом как раз все и дело.

– То есть?

– Я вспомнил, что пациенткам в Хэрроуфорде по прибытии присваивали ложные имена, так что…

– Секундочку, доктор, – быстро перебила его Элеонора. Она отвела трубку от уха, держа ее в горизонтальном положении. – Извините, не могли бы вы повторить свои слова немного громче, чтобы их мог услышать мой коллега?

– Да, конечно. – Доктор заговорил очень громко; детектив даже испугалась, что соседи начнут стучать в стену и кричать, чтобы они заткнулись. – Я вспомнил не конкретно Мэрилин, а то, что в Хэрроуфорде каждой девушке давали новое имя. Ради сохранения репутации и так далее. Мне кажется, Дениз выбирала имена наугад из газетных некрологов. Точно не знаю. Возможно, вы разыскиваете девушку под тем именем, какое она носила в Хэрроуфорде, а не под настоящим.

Элеонора заметила, как по лицу Ожье пробежала волна облегчения.

– Ясно, – сказала она. – Как установить, является ли Мэрилин Поллард настоящим именем или присвоенным в Хэрроуфорде?

– Тут я, увы, ничем помочь не могу. Это вы детектив, а не я.

Элеонора постучала пальцем по папкам с учетными записями.

– Вы хотите сказать, что одна из девушек, отправленных вами в Хэрроуфорд, чьи досье я сейчас читаю, могла быть Мэрилин Поллард?

– Я хочу сказать, детектив Смит, что любая девушка, отправленная в Хэрроуфорд любым врачом, может оказаться Мэрилин Поллард.

* * *

Элеонора отправила стажера купить что-нибудь на ужин – что угодно, только не опять рыбу с картошкой фри, – и стала лихорадочно записывать все известные факты на отдельных листках бумаги, чтобы, тасуя их, обнаружить менее очевидные взаимосвязи. К тому времени, когда Ожье принес китайскую еду, детектив расхаживала по комнате, постукивая пальцем по лбу.

– Почему в Хэрроуфорде девушкам давали новые имена и фамилии? – спросила она, как только стажер появился на пороге.

– Ланкастер же говорил – для сохранения репутации.

– Для этого хватило бы одного имени, без фамилии. Зачем вообще надо было менять фамилию? – Ожье только пожал плечами в ответ. – Потому что Дениз Монтагью ненавидела этих девушек и считала, что они недостойны быть матерями. Она хотела, чтобы каждая из них отдала ребенка на усыновление, и выписывала фальшивые свидетельства о рождении, так?

– Форму номер шесть, – поправил Ожье, открывая крышку пластмассового контейнера с медовой курицей.

– Да, ее самую. Она хотела полностью лишить усыновленных детей возможности когда-либо найти свою настоящую мать. И все-таки усыновление – юридический процесс, требующий целой кучи документов, верно? Как лучше скрыть личность женщины не только в приюте, но и во всех официальных документах, тех, которые полагалось передавать приемным родителям и государственным органам?

Ожье нанизал кусочек курицы на палочку для еды[10].

– Записать под ненастоящим именем.

– Верно! – Она постучала пальцем по одному из листков. – Под полным фальшивым именем – таким, как Мэрилин Дженевив Поллард. Если ребенок когда-либо начнет искать свою настоящую мать, он упрется в стену, как чуть не уперлись мы с вами, потому что отдел регистрации актов гражданского состояния сообщит заявителю, что мать погибла еще за несколько месяцев до его рождения. Ему, как и нам, придется строить гипотезы насчет того, что в Хэрроуфорде напутали с датами, или он вообще решит, что мать использовала фальшивое имя, потому что не желала, чтобы ее нашли. Даже если он приедет в Хэрроуфорд и попросит личное дело матери, ему не повезет, потому что…

– …потому что, – закончил фразу Ожье, – у них не будет личного дела на эту фамилию. – Он окунул кусочек курицы в соус и поднес ко рту. – Это объясняет, почему мы не нашли личное дело Мэрилин. Его вовсе не похитили, оно попросту не существует.

– Точно.

– Выходит, папки в кабинете Дениз – сплошное очковтирательство?

– Нет-нет. Дела в кабинете заведены на настоящие фамилии девушек. Если родители вдруг позвонят или, боже упаси, явятся лично в Хэрроуфорд, Дениз должна была знать, о ком идет речь, и быстро найти нужную папку.

– Нам всего лишь остается, – проговорил Ожье с набитым ртом, – установить настоящие имя и фамилию Мэрилин, и тогда мы ее накроем. – Проглотив еду, он с мрачным сарказмом добавил: – Пара пустяков.

Они жевали некоторое время в полной тишине. Элеонора досадовала на себя, что не спросила у Монтагью, под настоящим ли именем зарегистрированы девушки. На семинаре «Преступные намерения» она узнала, как и почему преступники используют фальшивую личность, однако никогда не слышала, чтобы ложными именами заставляли пользоваться невиновных людей вроде пациенток Хэрроуфорда.

– Хотите чоуминь, босс? – спросил Ожье, открывая еще одну коробку. Элеонора наложила на свою тарелку немного чоумейн, и, пока раздумывала, поправлять ли произношение Ожье, тот добавил: – Дениз Монтагью говорила, что у нее во всем был порядок. Она наверняка вела учет фальшивых имен. На случай, как вы говорите, неожиданного приезда родителей.

Элеонора бросила на стажера одобрительный взгляд.

– Вы правы. Дениз важно было найти не только нужную папку, но и нужную девушку.

– Тогда, – азартно продолжал Ожье, роняя с губ зернышки риса, – нам достаточно найти список заведующей.

– Список? Дениз была слишком хитра, чтобы составлять отдельные списки такого рода. Да и как им пользоваться? Доставать его на виду у родителей или представителей органов власти, приехавших за девушкой?

Они некоторое время ели молча. Элеонора надеялась сообразить, каким образом Монтагью вела учет ложных имен, раньше стажера, отдавая себе отчет, что его ум занят тем же самым.

Через минуту Ожье пожал плечами и признался:

– Сдаюсь, босс.

– Я тоже, – сказала Элеонора. – Надо подвести черту. Завтра с самого утра я должна звонить Коттеру, иначе у него крышу сорвет, так что почему бы вам не отправиться в Хэрроуфорд, не прихватить по дороге констебля О’Салливан и не прочесать мелкой гребенкой все дела в кабинете Монтагью, как если бы речь шла о вашей собственной жизни и смерти? Должна найтись какая-нибудь зацепка.

– Смеетесь? Перелопатить тысячи дел в надежде на то, что одно из них подскажет, кем была Мэрилин Поллард?

– Ага. Именно этим мы сейчас и займемся. – Элеонора взяла список имен, переданный им Монтагью. – Знаете, что меня больше всего раздражает в этой истории с фальшивыми именами и фамилиями?

– Что Мэрилин Поллард может избежать наказания за двойное убийство?

– Это, конечно, тоже. Но главное – все эти кладбищенские дела. Настоящие имена матерей не писали даже на могилах. «Здесь похоронен безымянный ребенок Мэрилин Дженевив Поллард», и всё… – К горлу детектива внезапно подкатил комок.

Ожье внимательно посмотрел на нее.

– Вам пришла в голову какая-то идея? Значит, мне не придется ехать в Хэрроуфорд?

Элеонора кивнула.

– И да и нет. Поездка не отменяется, но перелопачивать тысячи дел не потребуется. В настоящий момент мы ищем только одну девушку – ту, труп чьего ребенка был выкопан, верно?

Стажер кивнул.

– Дата рождения ребенка известна из надписи на надгробной плите. Поэтому достаточно просмотреть дела тех девушек, у кого ребенок родился пятнадцатого ноября шестьдесят первого года. Одна из них и окажется неуловимой Мэрилин Поллард. – Детектив улыбнулась Ожье. – Пара пустяков.

Джейн

1961 год

Здесь похоронен

безымянный ребенок Мэрилин Дженевив Поллард

15/11/61 – 15/11/61

Потерянное дитя Хэрроуфорд-Холла

Покойся с миром

– Сегодня мы предаем душу этого младенца Богу, нашему любящему Отцу, принимающему дитя в Свой вечный сад, а бренные останки – земле. Пепел к пеплу, прах к праху. Аминь.