Элеонора

1973 год

– Ты слышала, Смит, что я сказал?

О черт! О чем там долдонит Коттер?

Элеонора позвонила суперинтенданту ровно в восемь утра, готовясь доложить о продвижении расследования, а он сходу потребовал ответа «да» или «нет» на единственный вопрос:

– Ты кого-нибудь арестовала?

Как только Коттер начал распространяться насчет того, насколько он в ней разочарован, но при этом вовсе не удивлен, Элеонора перестала слушать. Более того, детектив потянулась за папкой, которую Ожье оставил раскрытой – с делом «чокнутой», по выражению стажера, девушки, – и принялась читать его. Несмотря на плохо скрываемое предубеждение Ожье в отношении незамужних матерей, в этом случае он, похоже, попал в точку. Когда Ланкастер предложил отправить девушку в Хэрроуфорд, она наорала на доктора и обвинила его в попытке упрятать ее в психушку. Но в конце концов уступила, сказав, что это поможет ей отделаться от своей «стервозной матери».

– Смит! Ты слышала, что я сказал?

– Да, сэр.

Черт!

– Надеюсь, даже ты согласишься, что это непохоже на совпадение.

– Да, сэр.

Черт! Черт!

– Зря я поручил тебе это дело. От тебя требовалось раскрыть несложное убийство, но эта задача оказалась тебе не по зубам. Я, разумеется, извлек выводы. Раз криминалисты говорят, что все три человека убиты с помощью все той же болотной мяты…

Три человека?! О чем это он?

– …у меня не было другого выбора, кроме как назначить на расследование теперь уже официально тройного убийства Патерсона. Так что пакуй свою щетку для волос и дуй в Балларат передавать ему дело.

У Элеоноры закипали мозги, но она отодвинула бешенство в сторону, чтобы понять, что происходит.

– Извините, сэр, связь очень плохая. Вы сказали, что в Хэрроуфорде убили еще одного человека?

– Нет, я этого не говорил. Тебе в парикмахерской, делая прическу, уши отрезали? Я сказал, что убийство совершено в Балларате. В любом случае твой небольшой отпуск в Хоршеме закончился. И я тебе вот что еще скажу…

Коттер затянул хорошо знакомую песню о том, как он не хотел иметь в своем отделе баб. Словесный понос лился без остановки, а Элеонора тем временем читала печальную историю Джейн Макэвой. Отец умер, когда девочке было десять лет. Мать работала швеей. Джейн забеременела в четырнадцатилетнем возрасте. Все верно – разбила швейную машинку матери и устроила жуткую сцену в автобусе; неудивительно, что ее мать попросила Ланкастера побыстрее отправить дочь в Хэрроуфорд.

В тот момент, когда Элеонора уже решила, что Джейн Макэвой была колючим, неуправляемым подростком, слова Коттера вернули ее в действительность.

– Что? Извините, сэр, линия плохая… треск. Вы сказали…

Она перелистнула досье на Джейн Макэвой до подписанной Ланкастером заявки на прием девушки в приют и быстро пробежала взглядом по странице до графы «Отец».

Нет, это не пахло совпадением.

– Сэр, вы сказали, что убитого в Балларате звали Джозеф Уайтхолл?

Джейн

1961 год

Вот и всё. Священник из баптистской церкви Лоуэр-Нортона скороговоркой произнес еще пару фраз и суетливо бросил пригоршню земли в открытую могилу, куда опустили гнить моего ребенка. Пастору явно было больше по вкусу торчать в своем маленьком холодном храме с отполированными скамейками и потайными дверями.

Теперь и меня заперли в сарае. В том самом, где убили Глорию Брауни.

Возможно, мне повезло – у меня нет ребенка, которого я могла бы потребовать вернуть. Вместо него осталась зияющая дыра. Но даже если мое дитя было бы живо, я не стала бы орать, выть и колотить в дверь, потому что уже знаю, что за это бывает в Хэрроуфорд-Холле.

Я прикладываю ладонь к животу – поразительно, насколько увеличилась дыра. Когда я увидела, как священник бросает землю пополам с презрением на гроб с телом моего ребенка, дыра начала расти очень быстро. Вскоре она станет такой большой, что можно будет просунуть в нее руку и дотронуться до окровавленной простыни, на которой я лежу.

Но рассказывать о дыре никому нельзя. Меня примут за уродца и отдадут в цирк.

«Не проходите мимо! Посмотрите на удивительную Дырявую девушку! Девушка с дырой прямо посредине туловища. Встаньте перед ней, и вы увидите через дыру красный бархатный занавес позади. Если хотите, просуньте руку. Думаете, что это какой-то фокус? Надувательство? Что такого не может быть? Ошибаетесь! Вы такого никогда раньше не видели и никогда больше не увидите. Не проходите мимо! Удивительная Дырявая девушка!»

Боже! Боже! Со мной реально происходит что-то ужасное…

Элеонора

1973 год

– Да, – подтвердил Коттер. – Джозеф Уайтхолл. А что?

Элеонора посмотрела на фамилию, внесенную в документ. Она могла с полной уверенностью сразу сообщить суперинтенданту, что отцом ребенка Джейн Макэвой является тот самый Джозеф Уайтхолл, что Джейн была отправлена в Хэрроуфорд и что у нее, вероятно, возникло психическое расстройство.

Но Коттер только что отстранил ее от расследования без серьезной причины и, конечно, поручил его чертову Бобу Патерсону. Ее в который раз обворуют. Если она сообщит Патерсону важную улику, то все почести достанутся ему, а ей придется выслушивать новую порцию язвительных замечаний о том, что из женщины невозможно сделать толкового детектива.

– Ничего особенного, сэр. – Элеонора спокойно закрыла папку Джейн. – Просто хотела убедиться, что я вас как следует расслышала. Плохая линия, знаете ли…

– Да, Смит, прочисти уши. Я вчера звонил криминалистам насчет болотной мяты, так эти черти не ответили, пришлось взять Кевина из архива, чтобы сгонял к ним на автобусе. Похоже, они там отмечали чей-то день рождения. Я передал через Кевина привет и что я о них думаю, но они, как видно, до сих пор свечки на торте никак не задуют.

Элеонора могла дословно представить себе мнение Коттера о криминалистах. Ему, очевидно, не приходило в голову, что задержка как раз и была вызвана его «приветом».

– Вы имеете в виду масло болотной мяты, сэр? Я могу объяснить, что это такое.

Коттер пропустил предложение подчиненной мимо ушей.

– Ты дашь мне закончить? Дело в том, что через несколько часов я должен ехать в Мельбурн и принимать участие в скучной говорильне, устроенной министром по случаю программы стажировок, по которой прислали Ожье. Если криминалисты прочухаются и соизволят сегодня ответить, меня не будет на месте. А Патерсон с его ребятами опрашивает людей, знавших этого Уайтхолла. Так что говорить с криминалистами придется тебе, ясно?

– Вы, кажется, сказали, что снимаете меня с дела, сэр?

– Не умничай, Смит. Сделай хотя бы раз то, что тебе приказывают.

– Так точно, сэр, но…

– Никаких но, Смит. Выезжай немедленно и… Погоди, мне Шерил машет. Видать, криминалисты в конце концов нажрались торта.

Элеонора поморщилась, услышав гудок окончания разговора.

* * *

Она злилась не только на Коттера, но и на себя. И не только из-за того, что не раскрыла убийства в Хэрроуфорде. Когда криминалисты установили, от какого яда погибли Стелла и Дениз, она собиралась побольше узнать о масле болотной мяты, однако ее отвлекла история с подменой фамилий. В уме стучали слова преподавателя курса «Знай своего врага»: «Неосведомленность непростительна как для преступника, так и для следователя. Если в ваших знаниях о подозреваемом или преступлении существуют пробелы, это никуда не годится. Вы обязаны их заполнить».

Балларат и Патерсон подождут. Вдобавок Ожье еще не вернулся в Хоршем из Хэрроуфорда.

Детектив взяла карту города из информационного комплекта мотеля и отправилась в местную библиотеку, где сняла с полки нужный том «Британской энциклопедии».

Мята болотная. Травяной экстракт или масло, изготовленное из листьев растений семейства мятных (род Mentha pulegium), произрастающих в Европе. Благодаря сильному аромату, напоминающему запах мяты, экстракт используется для ароматизации пищи и вина, производится и продается в виде травяного чая, а также является распространенным ингредиентом в составе средств от насекомых. Традиционные травяные и народные средства, содержащие экстракт болотной мяты, в основном использовались для вызова менструации и (в более высокой концентрации) для прерывания беременности. Чай из болотной мяты и экстракты из ее листьев можно использовать без серьезных побочных эффектов, однако масло болотной мяты крайне ядовито, и даже небольшие дозы (одна столовая ложка, или 15 мл) могут вызвать обморок, судороги, кому, сердечно-легочную недостаточность, острое поражение печени, а также почечную или полиорганную недостаточность, приводящую к смерти, если быстро не оказать медицинскую помощь. Несмотря на предупреждения органов здравоохранения, подчеркивающие вероятность появления сильных болей и почти неотвратимого летального исхода, пероральный прием масла болотной мяты стал причиной нескольких случаев смерти и токсического поражения печени. Такие случаи, хотя и нечасто, продолжают происходить по сей день – в основном в результате оплошности или приема с целью самоубийства.

Дальше следовала масса непонятной технической информации, однако прочитанного было достаточно, чтобы убедить детектива: такая озлобленная и склонная к насилию личность, как Джейн Макэвой, вполне могла отравить маслом болотной мяты женщин, которых считала повинными в смерти своего ребенка, а затем убить и его отца.

Элеонора сделала кое-какие пометки и отправилась в отель собирать чемодан. Не успела она войти в номер, как зазвонил телефон.

– Босс, я был прав, – зарокотал в трубке возбужденный голос Ожье. – Дениз Монтагью действительно вела подробный учет. Теперь документ у меня в руках, и в нем все расписано черным по белому, кристально ясно, даже ежу понятно.

– Кончайте с метафорами и хвастовством, Ожье. О чем идет речь?

– О так называемой медсестре, отвечающей за благосостояние пациентки, босс. Мы разобрались с этим быстрее, чем Коттер успел бы докурить свой бычок.

– Еще раз: о чем идет речь?

– Монтагью таким способом шифровала ложные имя и фамилию каждой девушки. Понять невозможно, если не знаешь, что искать. В справке о приеме каждой пациентки значатся имя и фамилия медсестры, которая якобы должна была за ней присматривать в Хэрроуфорде. Мы прочесали шкаф и нашли всех девушек, у кого пятнадцатого ноября родился ребенок, и знаете что? Нашлась всего одна, и это…

– Джейн Макэвой?

– Да, – ошарашенно признал Ожье. – В ее деле сестра, которая должна наблюдать за ней в Хэрроуфорде, указана под именем Мэрилин Дженевив Поллард. И если это не наглое вранье, то я не знаю… ведь настоящая Мэрилин Поллард к тому времени была уже мертва. Мы проверили еще десять захоронений различных лет и сравнили данные с досье на девушек, родивших ребенка в дни, указанные на надгробии. И всякий раз имя «медсестры» в досье совпадало с именем матери мертвого ребенка на могиле.

– Вы хотите сказать, что Мэрилин Поллард и есть Джейн Макэвой?

– Именно. В яблочко!

Элеонора издала облегченный вздох. Наконец-то все встало на свои места.

– Хорошо, – сказала она, быстро приняв два решения. Первое: Ожье пока не обязательно знать, что ее отстранили от расследования. Второе: они не станут сломя голову возвращаться в Балларат. Элеонора не собиралась появляться в отделе раньше шести вечера. Сегодня пятница, а значит, строго говоря, если она прибудет на место после окончания рабочего дня, с передачей дела Патерсону можно протянуть до понедельника. – Вы с Клэр проделали сегодня утром прекрасную работу, Ожье. Пригласите ее куда-нибудь на обед. Я беру расходы на себя.

– Ух ты! Спасибочки, босс!

– Всё путем. Сегодня пятница, неделя выдалась трудной. Нам предстоит покинуть мотель еще до выходных, но мы успеем уложить вещи, когда вы вернетесь. Торопиться некуда. За выходные всё обмозгуем и решим, что делать дальше. Наступает момент, когда необходимо проявлять особое спокойствие и методичность.

– Почему, босс?

– Потому что до раскрытия дела остался один шаг.

Джейн

1961 год

Я все еще в сарае. Одна с дырой в животе. Сижу, жду. Не издаю ни звука – как мой закопанный в землю ребенок.

Сначала до меня не дошло, от чего и как он умер; теперь меня осенило. Таблетки! Заведующая говорила, что дети тех, кто не принимает таблетки, попадают на кладбище. Выходит, она была права. Я-то думала, что перехитрила ее и всех остальных, но теперь вынуждена смотреть правде в глаза. Это я убила своего ребенка.

Жду, когда сестра Чэпмен откроет дверь и когда меня отвезут на вокзал Хоршема. В конце подъездной дорожки не забыть повернуть налево.

На вокзале я останусь одна. О да, они внимательно следят за тем, чтобы тебя доставили в Хэрроуфорд и ты никуда не сбежала, пока не родишь, но, бросив тебя одну на вокзале, больше ни за что не отвечают.

Я не смогу вручить мистеру Уайтхоллу ребенка-бомбу. План пришлось пересмотреть, причем дважды. Первым побуждением было немедленно прямо с вокзала отправиться в полицию и рассказать, что заведующая приютом, сестра Чэпмен и Макс убили Глорию Брауни и Нору-Сару Тейлор. Однако офицер за стойкой смерит меня взглядом с головы до ног, возможно, даже улыбнется и кивнет, потом уйдет в кабинет, из-за двери послышатся хихиканье и шепот. «К нам явилась шалава из Хэрроуфорда, говорит, что они всех там убивают». – «Ну, ее же не убили? Значит, не всех». – «Что ей сказать?» – «Пусть едет домой, не говорит ерунды и на будущее не раздвигает ноги перед первым встречным».

План номер два: надо взять дело в свои руки. Я плохо помню роды, но чертовски хорошо помню, что эти люди делали со мной. Подробности крепко-накрепко зашиты в моем уме – так же крепко мама зашивает дыры на мужских рабочих брюках. Стежок в одну сторону, потом в другую, вперед-назад, крест-накрест с начала до конца, с конца до начала… Не разорвешь.

Остается ждать.

На данный момент я сижу в той же одежде, в какой приехала, на кровати лежит старая мамина сумочка, чемодан стоит на полу.

Жду. Дыра в животе растет с каждым вздохом.

Входит сестра Чэпмен и резко бросает: «Пора!» Яд в ее голосе проскакивает в дыру и выходит наружу с другой стороны, ни капельки меня не задев.

Но это не мешает мне вообразить, что бы я сделала с сестрой Чэпмен. Мне в голову приходит идея. О да! Я хочу засунуть ее руку в горячий шипящий каландр и опустить крышку. Хочу посмотреть, как это ей понравится. Однако мне придется ждать, потому что дыра стала такой большой, что, если я сделаю резкое движение или хотя бы вскрикну, могу разломиться пополам. Надо вести себя осторожнее, следить за собой на каждом шагу.

Я молча беру сумочку и чемодан, тащусь к двери, выхожу наружу, огибаю здание приюта.

Вот она – большая черная дорогая машина, на которой меня привезли сюда. На ней же увезли мертвую Глорию Брауни. Из парадного входа, хрустя гравием, выходит Макс. Волосы подстрижены коротко, по-военному, блестящий черный костюм. Интересно, на что он потратил деньги, уплаченные заведующей за убийство Глории и избавление от ее трупа? Помнит ли он, что я описала сиденье в его машине?

Когда Макс подходит к машине, я опускаю голову и стараюсь не думать об останках Глории Брауни, гниющих где-то в лесу или на дне заброшенной шахты. Я покрепче сжимаю сумочку и ручку чемодана, стараясь перевести мысли на то, что скажу маме, когда она встретит меня на пороге. У меня будет много времени это обдумать, пока я буду ехать на поезде в Балларат.

А потом что? К моменту возвращения домой дыра в животе станет огромной. Может быть, мама ее зашьет. Если, конечно, ей не станет противно при виде дыры и от мысли о мертвом ребенке и она не закричит, чтобы я убиралась вон. Может быть, она закричит так громко, что услышит мистер Батлер, тогда он придет, успокоит маму, и все будет хорошо.

– Сядь на заднее сиденье. Пристегнись.

Как и в первый раз, я послушно выполняю указания Макса.

Странно, до сих пор я даже не вспоминала о мистере Батлере.

А что, если он не услышит крики мамы и кирпичная стена никогда не сдвинется с места?

* * *

Конец подъездной дорожки, поворот налево.

Я резко оборачиваюсь и смотрю на Хэрроуфорд-Холл с его издевательски хохочущими надо мной горгульями на крыше. На меня изо всех окон глядят мертвые дети. Все они упираются ладошками в оконное стекло, из глазок сочится тоска. Я зажмуриваюсь, ведь призраков не существует, потом снова открываю глаза и присматриваюсь повнимательнее. На окнах всего лишь грязные разводы – дурацкие картины рисует мой глупый, искореженный ум.

Я делаю глубокий вздох и мысленно говорю «прощай» мертвому ребенку мистера Уайтхолла.

В этот момент я решаю все-таки пойти к нему домой, только не с ребенком, а с завернутой в голубое одеяльце куклой. Вручу ему куклу и скажу: «Вот ваш ребенок, мистер Уайтхолл». Он, конечно, не поймет, что это не настоящий ребенок, его лицо побелеет от ужаса, миссис Уайтхолл издаст придушенный вопль, а Люси Уайтхолл стошнит на дорогущий лохматый ковер. И тогда я брошу в него куклой, заору, что ребенок умер и что он должен мне сотни фунтов за те муки, которые я выдержала.

Пока я раздумываю, хорош ли мой план, Макс неожиданно что-то произносит:

– Ты та самая сука, что обгадила мою машину?

Я поднимаю глаза и ахаю.

– Нет, – говорю я слишком поспешно, как в тот раз, когда сказала Люси, что мне нет дела, дома ли ее отец. Мое лицо наверняка, как и в тот раз, выдает меня с головой.

Макс смотрит на меня в зеркало заднего вида, рычит как собака и нажимает на кнопку, запирающую все дверцы.

– Знаешь, сколько мне пришлось потратить, чтобы вытравить вонь?

Я чуть-чуть оттягиваю ремень безопасности на груди – мне вдруг перестало хватать воздуха; становится ясно, что он меня тоже убьет. Я уже заперта в машине; осталось отвезти меня в то место, где он избавился от трупа Глории, и прямо там меня убить, а потом бросить в ту же шахту, завалив сверху мусором. Кто нас сможет найти?

– Я понятия не имею, о чем вы. – Именно так надо было ответить с самого начала.

– Еще как имеешь! Я прекрасно помню тебя и твою тупую мамашу, да еще сэндвич с яйцом, который ты оставила в салоне, который тоже начал вонять… Ты та еще сволота. Я даже твою гадкую сумочку помню, в которую ты сейчас вцепилась, словно она из золота.

Мои пальцы против воли сжимают сумочку крепче прежнего. Водитель оборачивается и как будто прокалывает ее взглядом.

– А-а, у тебя там деньги…

Я трясу головой. Но мои пальцы выдают меня. Не успев подумать как следует, я ору:

– Я знаю, что вы убили Глорию Брауни! Я видела, как вы выходили из сарая с ее телом и увезли его. Я все видела!

– Маленькая тупая сучка, – произносит Макс, не повышая голоса, медленно и угрожающе. Он резко тормозит, машину немного заносит на покрытую гравием обочину, я кричу, автомобиль останавливается, водитель отстегивает ремень и перегибается через спинку переднего сиденья, едва не касаясь меня лицом. Он хватает ремешок моей сумочки и тянет его на себя, рыча: – Ты ничего не видела, глупая корова!

Макс тянет сумочку с такой силой и рявкает так громко, что я не могу удержать ее. Вернувшись на свое сиденье, водитель открывает сумочку таким яростным рывком, что отламывается V-образное крепление застежки.

– Отдайте!

Я пытаюсь дотянуться до него вытянутыми руками, мне даже в голову не приходит отстегнуть ремень безопасности. Макс заглядывает в сумочку, секунду хмурится, затем открывает боковую молнию и вытаскивает свернутые в трубочку деньги мистера Уайтхолла. Быстро глянув на них, ухмыляется.

– Будем считать, что мы квиты.

Он сует деньги в карман пиджака, швыряет мне испорченную сумку и трогается с места, резко набирая скорость.

От вида маминой сумочки с поломанным замком и открытой молнией я начинаю плакать и никак не могу остановиться. Из глубины накатывают судорожные рыдания с подвыванием, тело вздрагивает, как газонокосилка мистера Батлера. С каждым всхлипом дыра становится все больше. Мне вдруг становится страшно – я издаю те же звуки, какие издавала Глория Брауни перед тем, как ее убили, но я не в силах удержаться.

– Заткнись, глупая сучка! – рычит Макс.

Машина движется все быстрее и быстрее. Я чувствую, что он нарочно так делает, чтобы напугать меня и заставить замолчать. Вжимаюсь в угол сиденья, чтобы занимать как можно меньше места, но рыдания становятся только громче, дыра – все больше, а Макс злится все сильнее. Охнув, он резко выворачивает руль в сторону – в придорожные кусты прыгает большой темный силуэт.

Покрышки визжат, водитель орет во все горло:

«Чё-о-орт!» По стеклу с моей стороны хлещут ветки. Раздается удар, мы останавливаемся. Туловище Макса, словно ватную куклу, швыряет вперед, после чего наступает тишина.

Я дышу часто-часто, однако водитель продолжает молчать даже после того, как я немного успокаиваюсь.

– Вы… – Я ловлю себя на мысли, что чуть не спросила «вы в порядке?», но не хочу, чтобы он подумал, будто я за него переживаю, поэтому начинаю сначала: – Вы очнулись?

Макс не отвечает, я слышу стон. Или стон вырвался у меня самой? Отстегиваю ремень безопасности и выбираюсь наружу. Медленно обхожу машину сзади, ступая по обломанным веточкам, приближаюсь к дверце водителя, пытаясь сообразить, что произошло. Автомобиль слетел с дороги и врезался в дерево. Ветровое стекло прямо над приборной доской пробил острый сук. Лобовое стекло и боковое окно со стороны водителя покрылись миллионом трещин, но не выпали из креплений, поэтому трудно разглядеть, что происходит внутри. Я обхожу вокруг машины слева[11] и останавливаюсь перед передней пассажирской дверцей. Хотя она немного помята, открывается без труда.

Весь лоб Макса залит кровью, кровь капает со скулы, голова расположена к телу под неестественным углом. Глаза закрыты, левая нога согнута и вывернута, левая рука безжизненно свисает вниз, как и ремень безопасности с правой стороны сиденья. Сначала я не могу взять в толк, что произошло. Ведь я запомнила, как он пристегивался перед выездом с дорожки у приюта, но сейчас ремень отстегнут. И тут до меня доходит. Макс снял его, чтобы отобрать у меня мамину сумочку.

Водитель вдруг открывает глаза и смотрит прямо на меня.

– Вытащи меня отсюда, – хрипит он. Делает два булькающих вдоха, прежде чем прохрипеть еще: – Я тебе шею сверну, маленькая сучка…

Или что-то в этом духе. Я не совсем уверена в точности слов, потому что у него на губах пузырится кровь. Однако Макс определенно не сказал «прости меня за то, что я убил Глорию Брауни» или «извини, что я отобрал у тебя деньги».

Он уставился на меня, со лба по-прежнему капает кровь, из каждой части скрюченного тела по-прежнему сочится ярость. Ясно, что он не может пошевелиться, получил серьезную травму и умрет, если я ему не помогу.

Я ставлю колено на пассажирское сиденье, просовываю голову в машину и протягиваю руку.

– Да-а, – хрипит он, булькая кровью, – правильно. Вытащи ветку из моего плеча.

Я осторожно запускаю ладонь мимо его безжизненно повисшей руки. Мой разум трепещет, но я должна это сделать.

Очень осторожно и медленно опускаю пальцы в карман пиджака и вытаскиваю деньги мистера Уайтхолла. Затем задом выползаю из машины, иду по дороге и поворачиваю налево.

Сначала я была воровкой, потом шалавой – а теперь еще и убийца…

Элеонора

1973 год

Элеонора рассматривала вещдоки на столе оперативного штаба отдела угрозыска полиции Балларата, все еще отказываясь поверить, что Коттер вернул ее на расследование убийств Уайтхолла и сотрудниц Хэрроуфорда после того, как Патерсон слег с туберкулезом. «Поганое дело», – заметил Коттер. «А разве бывает по-другому?» – мысленно прокомментировала Элеонора.

Она и стажер прибыли в Балларат в пятницу вечером. Детектив идеально рассчитала время – слишком поздно, чтобы идти в контору, но достаточно рано для того, чтобы разжечь огонь в своем домике, где наконец можно прогреть косточки.

В субботу утром ей вдруг позвонил Коттер.

– Значит, так… Проинформируй меня насчет болотной мяты, – пролаял он.

Элеонора пересказала содержание статьи из «Британской энциклопедии» и, когда начальник сказал «выходит, что от криминалистов тоже иногда бывает польза», не стала признаваться, что получила сведения не от них.

Затем Коттер поинтересовался:

– Ты все это уже рассказала Патерсону?

Уклониться от столь прямого вопроса было труднее.

– Он был очень занят сортировкой улик, связанных с убийством Уайтхолла, сэр. Передача дела состоится в понедельник.

Заявление было не таким уж далеким от истины и позволяло отодвинуть разборку с возможными последствиями на более поздний срок.

Однако к вечеру субботы все уловки приобрели чисто гипотетический характер. Патерсон кашлял уже несколько недель, а в субботу утром начал отхаркивать кровь, и его положили в больницу. Двое суток сидя дома у огня и читая записи по делу, Элеонора даже немножко пожалела коллегу, но жалость как ветром сдуло, когда Коттер с неохотой объявил, что возвращает ее на расследование.

– Комиссар настоял, чтобы дело вела ты, потому что ты уже полностью в курсе. Смотри у меня, Смит. Выдай результат, и да поможет нам Бог.

* * *

Восемнадцать часов спустя она диву давалась в оперативном штабе Патерсона – на то, чтобы прочитать гору бумаг, осмотреть все фотографии и улики, ушел бы целый день. На пару секунд Элеонору заворожило количество материала, так быстро собранного Патерсоном, пока до нее не дошло: убит «важный» человек, а значит, Коттер оказал Патерсону всю мыслимую поддержку. У Патерсона имелась своя команда. А когда убили женщину в захудалом приюте для незамужних матерей, Коттер отправил расследовать преступление ее и Ожье – двух сотрудников, не имевших опыта розыска убийц.

Как выяснилось, Уайтхолл был отравлен во вторник вечером, на следующий день после смерти Дениз. Тем не менее команда Патерсона умудрилась собрать за три дня поразительное количество информации.

Элеонора взяла одну из четырех десятков фотографий, сделанных на месте преступления. Уайтхолл лежал на полу столовой, скрючившись, с пеной на губах и застывшим на лице выражением ужаса. Все то же самое, как у Монтагью и Стеллы.

Рядом с фото лежали пакеты с вещдоками: одежда Уайтхолла, взятые со стола посуда и столовые приборы, два пивных бокала. Край одного из бокалов испачкан губной помадой. Согласно показаниям миссис Уайтхолл, он был, очевидно, подброшен полицией, потому что ее муж «не мог веселиться в обществе другой женщины». На момент смерти мужа миссис Уайтхолл находилась в Аполло-Бэй, «в маленьком очаровательном летнем домике, который мы купили несколько лет назад», так как ее мужу требовалось «уединиться и спокойно поработать» над очень важной сделкой. Когда муж бывал занят, миссис Уайтхолл частенько уезжала на пляж одна и проводила там по несколько дней кряду.

На столе лежало и заключение криминалистов о том, что, судя по содержимому желудка покойного, он был отравлен маслом болотной мяты – тем же веществом, от которого погибли Стелла и Монтагью. Именно поэтому комиссар потребовал, чтобы расследование продолжала Элеонора. Поначалу она решила, что Коттер нарочно не ставил ее в известность об убийстве Уайтхолла до самой пятницы, однако заключение медэкспертов, очевидно, попало к начальнику только в четверг, и он лишь тогда узнал, что все три жертвы отравлены одним и тем же ядом.

Рядом с заключением лежали несколько желтых конвертов с показаниями членов семьи, друзей, коллег, сотрудников, партнеров по бизнесу, клиентов, владельцев магазинов, соседей и даже мэра. Похоже, команда Патерсона опросила не только тех в Балларате, кто лично знал Джозефа Уайтхолла, но и всех, кто хотя бы раз видел его на улице. Все опрошенные хором твердили: «Классный парень, классный парень, классный парень». Элеонора невольно вспомнила, как медсестры, словно сговорившись, повторяли на вопрос о характере Дениз Монтагью: «Она и мухи не обидит».

Детектив прочитала свидетельские показания двух дочерей Уайтхолла и их мужей. Они прохлаждались в Аполло-Бэй, но, получив сообщение о смерти мистера Уайтхолла, немедленно вернулись в Балларат и по очереди сообщили Патерсону, что в ночь убийства находились в Аполло-Бэй и горячо обожали папу Джо. Патерсон не поленился выделить офицера полиции женского пола, и та в непринужденной беседе ненавязчиво опросила двух старших внуков. Дети подтвердили, что все взрослые на момент смерти дедушки не покидали дом в Аполло-Бэй. Патерсон сделал приписку: «Алиби членов семьи – комар носа не подточит».

Один из сотрудников Джо Уайтхолла, первый зам по имени Чарли Питмен, «с энтузиазмом» сообщил Патерсону, что не знает ни одного человека, который не любил бы Джо, а уж о наличии смертельных врагов не могло быть и речи. Чарли подчеркнул, что Джо был превосходным начальником, пекущимся о благосостоянии своих подчиненных, добрым семьянином, заботливым отцом и дедом, а также отличным партнером по игре в гольф и бридж. Вдобавок ко всему Джо любил пропустить бокальчик пива и никогда не лез за словом в карман – «его шуточки порой бывали солоноваты, но никого не обижали».

Как ни странно, Патерсон почему-то не спросил Чарли Питмена, действительно ли Уайтхолл допоздна работал над какой-то крупной сделкой или же это была типичная отмазка для жены. Элеонора сделала пометку распорядиться, чтобы член команды Патерсона повторно опросил Чарли, затем вспомнила, что Коттер, получив распоряжение о передаче дела под ее начало, немедленно разогнал команду. «Все средства хороши, – подумала она, – лишь бы подставить мне ножку».

Детектив взяла фотографию интерьера столовой, сожалея, что не могла осмотреть внутренность дома сама непосредственно после обнаружения тела Уайтхолла на предмет признаков присутствия другой женщины. Зная типичный подход криминалистов, она не сомневалась, что те полностью затоптали и уничтожили все следы.

Элеонора всегда считала, что брать вещдоки руками и рассовывать их по пакетам – верный способ уничтожения критических сведений о месте преступления. От техников требовалось уделять внимание не только самим вещественным доказательствам вроде окровавленного ножа, застрявшей в стене пули или, как в этом случае, вымазанного губной помадой пивного бокала. Нет, важны также местоположение каждого предмета в комнате, запахи, звуки, включая те вещи, что обычно не принимаются во внимание в качестве улик. Медэксперты, разумеется, были обязаны изъять запачканный бокал с места преступления и поместить его в пластиковый пакет с надписью «Отпечатки пальцев отсутствуют», но после того, как бокал забрали со стола и тем более увезли в хранилище вещдоков, уже никто не мог сказать, на каком расстоянии он стоял от другого бокала или, если был опрокинут, под каким углом лежал, что позволило бы определить, где кто-либо сидел или стоял, а значит, понять, что видела или не видела жертва убийства, что она могла услышать, до чего дотянуться. Все эти подробности могли оказаться очень важными. То же самое можно было сказать о любом предмете в столовой Уайтхоллов, да и обо всем доме в целом.

Тем более что криминалисты убрали наиболее важную улику – труп.

Будь на то воля Элеоноры, она бы ничего не трогала на месте преступления, тщательно сохраняя вещдоки в их первоначальном положении до самого суда присяжных, чтобы те могли сами увидеть, как это место выглядело в минуту убийства или, на худой конец, на тот момент, когда его покинул преступник.

Детектив взяла итоговую справку Патерсона, в которой подчеркивалось единодушное мнение о том, каким «классным парнем» был Уайтхолл. Столь замечательные люди в действительности встречались крайне редко, и уж тем более таким человеком не был Джо Уайтхолл. Он неспроста стал жертвой тщательно подготовленного убийства – кто-то затаил на него страшную обиду. К тому же он заделал ребенка четырнадцатилетней девочке. И хотя Джейн оставалась главной подозреваемой, Элеонора навскидку могла бы назвать еще несколько лиц, горячо желавших совершить правосудие над мистером Классным парнем Уайтхоллом.

Во-первых, из числа подозреваемых, несмотря на алиби, нельзя было полностью исключить миссис Уайтхолл. Предположим, она обнаружила, что Джейн несколько лет назад забеременела от ее мужа. Супруга вполне могла захотеть выкрасть и уничтожить останки незаконнорожденного ребенка, отомстить Стелле и Дениз за то, что они вообще помогли ему появиться на свет, и напоследок убрать и самого муженька. Есть еще дочери и зятья. Если все они сговорились на манер «Убийства в “Восточном экспрессе”»[12], то их коллективное алиби мгновенно превращается в коллективный заговор. Или это кто-то посторонний, чью личность еще предстоит установить?

Слово «посторонний» напомнило Элеоноре о миссис Уоттл, что, в свою очередь, оживило в памяти вид заброшенного кладбища Хэрроуфорда и причитания поварихи: «Ни один человек, видя, как эти маленькие белые гробики опускают в сырую, холодную землю, не удержится от слез». Тем не менее накануне вечером Коттер еще раз предупредил «не увлекаться безумными идеями», имея в виду мертвых детей. Элеонора в мыслях неохотно признала – начальник прав. У нее не было времени расследовать три убийства, совершенные в двух разных местах, и сверх того выяснять, что произошло со всеми этими детьми.

Придется сосредоточиться на убийствах сотрудниц приюта и Уайтхолла. Если получится их раскрыть, возможно, она сможет убедить Коттера начать отдельное расследование обстоятельств шестисот захоронений.

Уперев руки в бока, детектив осмотрелась по сторонам. На черной доске было написано множество дат, времен и сценариев, которые пришли в голову Патерсону с его людьми. На взгляд Элеоноры, все они не стоили выеденного яйца. Список подозреваемых возглавляла миссис Алисия Уайтхолл – еще куда ни шло, однако Патерсон перечеркнул все фамилии в списке, не оставив ни одного человека, за кого Элеонора могла бы зацепиться. Даже нацарапал мелом: «ПОДОЗРЕВАЕМЫХ НЕТ» и обвел это заключение кружочком, соединив его линией со стрелкой, указывавшей на версию, которую, очевидно, считал наиболее вероятной: «Случайное убийство? Нарики?»

Патерсон, конечно, не знал, что Уайтхолл был отцом ребенка юной – до отвращения юной – Джейн Макэвой. Не знал, что Джейн родила ребенка в Хэрроуфорде и что останки мертвого дитя были похищены.

Детектив стерла «Случайное убийство? Нарики?» и написала «Месть: Джейн Макэвой». Взглянула на часы. Почти 5:30. День пролетел быстро, она чувствовала себя разбитой. Первым делом завтра с утра необходимо разыскать Джейн Макэвой и выяснить, почему Ожье не явился на службу.

Ей не давала покоя какая-то притаившаяся в подсознании деталь. Взяв мел, она обвела кружочком фамилию Алисии Уайтхолл под заголовком «Подозреваемые». Из курса «Неумолимая статистика» Элеонора знала, что большинство убийств совершают люди, близкие к жертве, те, кому та по какой-либо причине доверяла, – например, муж или жена. Такой вариант нельзя сбрасывать со счетов.

Может быть, Ожье завтра выйдет на работу и начнет розыски Джейн, а она тем временем опросит вдову? Ей особенно хотелось установить, знала ли Алисия Уайтхолл, что ее муж являлся отцом мертвого ребенка Джейн Макэвой.

Детектив оттирала с пальцев следы мела, когда в комнату вошел Коттер.

– Есть прогресс? – рыкнул он с порога. – Или весь день проторчала в парикмахерской?

Откуда у Коттера эта дурацкая зацикленность на женских волосах?

– Я прочитала все материалы, сэр, и первым делом завтра опрошу миссис Уайтхолл.

– Жену убитого? У нее есть алиби, – пролаял Коттер. – Патерсон исключил ее из списка вместе с остальными членами семьи. Слушай сюда, Смит. – Он шлепнул ладонью по заключению медэкспертов. – Нам известен яд, от которого он умер. Твоя задача – найти, кто его отравил. Мне нужен арест, а не отговорки. Ясно?

Убеждать, что Элеонора вовсе не пыталась приводить какие-либо отговорки, как видно, не имело смысла.

– Так точно, сэр.

Интересно, Коттер заметил, как она заскрипела зубами?

– Ты хоть прочитала, что здесь написал Патерсон? – Суперинтендант ткнул пальцем в доску, но не оставил времени на ответ. – Твое место сейчас на улице. Ты должна опросить вломившихся в дом наркоманов и алкашей, желавших раздобыть деньги, дурь или что там еще и потерявших берега, когда Уайтхолл отказался открыть сейф.

Элеонора хотела напомнить, что Патерсон уже установил – никакого сейфа у Уайтхолла не было и что следов взлома не обнаружено, однако прикусила язык. Можно было бы также процитировать материалы курса «Неумолимая статистика», но что толку? Вероятность того, что Уайтхолл сел ужинать и пить со случайным незнакомцем и тот его отравил, практически равнялась нулю. Скорее всего, убийцей был человек, ненавидевший Уайтхолла до такой степени, что хладнокровно спланировал преступление с целью заставить его помучиться перед смертью. Кроме того, ей хотелось спросить, не забыл ли Коттер об убийствах в Хэрроуфорде и Джейн Макэвой. Похоже, у него на уме теперь был один Уайтхолл.

– И по ходу дела выясни, нет ли какой сердитой бывшей подружки или клиента, найти которых тебе пока не хватило ума. Не вздумай приставать к жене убитого со своими кисельными вопросами: «Ой, миссис Уайтхолл, не могли бы вы нам рассказать что-то еще?» и прочей феминистской херней, застрявшей у тебя в башке с последнего курса. Я хочу видеть старомодный, проверенный временем подход в духе мистера Плода[13] – пардон, мисс Плод. Дуй на улицу, поработай там, дай результат, ясно?

– Так точно, сэр.

– А выполнив указание, утром позвони мне, ясно?

Закончив, Коттер твердой поступью направился по коридору к лифту.

Черт! Элеонора забыла спросить его о стажере. Теперь придется впустую тратить время на опрос наркоманов и алкашей в десятикилометровом радиусе от дома и конторы Уайтхолла – лишь бы угодить Коттеру. Плюс несколько часов уйдет на печатание протоколов опроса. Впрочем, если работать быстро или даже высосать пару опросов из пальца, она еще успеет расспросить миссис Уайтхолл без ведома Коттера. Достаточно будет представить ему критическую часть пазла, которую, несомненно, выложит миссис Уайтхолл.

* * *

– Доброе утро, босс! – поздоровался Ожье, появившись в комнате вещдоков ровно в восемь утра.

– Где вы вчера пропадали?

Стажер нахмурился.

– Коттер позвонил мне в пятницу вечером и приказал ехать в Мельбурн отчитываться перед министром об участии в программе стажировки.

– На весь день?

– Ну… э-э… Министр хотел знать все, чем я занимался, и…

– И вы не могли позвонить мне и сообщить об этом? Так не пойдет, Ожье.

– Коттер сказал, что он сам вам скажет.

Ох. Уж не сказал ли Коттер об этом в пятницу во время тирады, которую она пропустила мимо ушей? Вряд ли, но полной уверенности у нее не было.

– Я еду делать опрос Алисии Уайтхолл, а вы должны разыскать Джейн Макэвой. Можете начать с адреса ее матери, указанного в учетной записи Ланкастера. Почему вы качаете головой?

– Мне не разрешено это делать. Министр четко сказал, что я не должен предпринимать никаких самостоятельных действий. Я обязан всего лишь следовать за вами по пятам, как тень. Мне не полагалось делать и половины из того, что вы мне поручали. Вроде звонков криминалистам.

Элеонора потерла лоб.

– Какого черта! Придали помощника, а помогать не разрешают…

Ожье наклонил голову набок.

– Правда, министр заверил меня, что думать мне все-таки не возбраняется.

– Хорошо, – сказала Элеонора. – Коттер сделал все, чтобы помешать мне, но я пока не сдалась. Я полностью введу вас в курс дела. Потом мы бросим монету, чтобы решить, кто… поправка: кого я опрошу в первую очередь – Айрин Макэвой или Алисию Уайтхолл. Так или иначе, мы разворачиваем расследование на всю катушку.

Джейн

1961 год

Через полтора километра я выхожу на Т-образный перекресток дорог с указателем: «Хоршем – 43 км налево, Аделаида – 418 км направо». Я поворачиваю налево в надежде поймать попутку.

Водитель грузовика окидывает меня оценивающим взглядом, но ничего не говорит по поводу остриженных в Хэрроуфорде волос или большого, вялого живота (дыра, разумеется, прикрыта платьем). Он задает лишь один вопрос: «Куда тебе?» Я сразу же начинаю болтать. С последних дней, проведенных в школе, у меня не было возможности поговорить ни с одним нормальным человеком. Из меня вдруг полезли наружу слова, напоминающие бело-розовые кружева на веселеньком платье Люси, – с ума сойти.

– Мне нужно в Мельбурн к тетке Молли. Ее вообще-то зовут миссис Мэрилин Поллард, но все кличут ее просто Молли. Еду ухаживать за ней, у нее родился ребенок, вдобавок она серьезно больна. Приходится добираться на попутке, потому что мой старший брат Макс, который должен был меня туда отвезти, попал в аварию и повредил руку. Мама сама не может поехать – моей сестре-близнецу Люси нельзя оставаться дома без присмотра, у нее с головой не всё в порядке, да и с маленькими детьми хлопот не оберешься, маме приходится собирать их в школу, а папа…

– Я всего лишь спросил, куда тебе, – отвечает водитель. – Мне ни к чему выслушивать историю твоей жизни. Кстати, тебе повезло – я должен быть в Мельбурне сегодня вечером. Но я не хочу, чтобы ты всю дорогу трещала, как чертов попугай, ясно? Угадай, почему я работаю дальнобойщиком?

Он включает радио, что очень даже кстати. Вот только в Мельбурн я не собираюсь ехать. Приходится соображать на ходу.

– Прошу прощения, мама заранее купила мне билет на поезд. Если я на него не сяду, она надерет мне задницу. Можете мне поверить, ей лучше не попадаться под горячую руку и…

Водитель кривится.

– Ладно-ладно. Высажу тебя у чертова вокзала. – А когда остановился в конце стоянки для машин и я уже спустилась на последнюю ступеньку, чтобы спрыгнуть на землю, вдруг спрашивает: – Твоя мама не дала тебе с собой никакой еды? – Я качаю головой, и он отдает мне бумажный пакет с плотно подвернутым верхом. Я хочу поблагодарить, но водитель, словно ему стало стыдно, бормочет: – Смотри не опоздай на поезд.

Поэтому я просто-напросто закрываю дверцу грузовика и иду к вокзалу.

Я покупаю билет до Балларата. Продавец билетов в окошке даже не смотрит на меня и тем более не спрашивает, не сбежала ли я из Хэрроуфорда. До прибытия поезда тридцать семь минут, я сажусь в зале ожидания и открываю пакет. Он набит пончиками с корицей. Я не могу вспомнить, когда ела что-то с сахаром или сладкое, и за один присест уписываю четыре пончика, затем, положив руку на живот, тихо охаю. Дыра перестала расти. Я осторожно, медленно два раза провожу рукой по животу. Точно – дыра больше не растет. Теперь она одинакового размера с ребенком мистера Уайтхолла.

Встречайте, мистер Уайтхолл, – хотите вы того или нет.

* * *

В поезде я засыпаю, но снова просыпаюсь на каждой остановке, пугаясь, что поезд остановили, потому что обнаружили Макса и меня ищет полиция. К моменту прибытия в Балларат я натерпелась страху до такой степени, что мне мерещится, будто меня ждут на платформе. И точно – выглянув в окно, я вижу, что на выходе, где пассажиры предъявляют билеты, стоят двое полицейских. Я убираю голову и не схожу с места, пока поезд не прибывает на станцию «Спенсер-стрит» в Мельбурне. Здесь по платформе бегает куча людей, но не видно ни одного копа. Я схожу и вместе с толпой иду по лестнице, потом по другой – в самой гуще, чтобы полицейским трудно было меня заметить. Затем все выходят на Спенсер-стрит, однако там перед выходом на улицу проверяют билеты два контролера.

Ничего страшного. Надо просто поболтать с ними, как с водителем грузовика. Ложь дается так легко, что я начинаю теряться – кто я на самом деле?

– Я заснула в поезде, – скулю я, протягивая картонный билет, на котором четко отпечатано «Хоршем – Балларат». Хнычу. Шмыгаю носом. – Меня мама убьет. Что мне делать?

Лицо контролера не меняет выражения.

– Сядь на ближайший поезд, идущий обратно, как сделал бы любой другой. – Он указывает на табло над головой. – Отправляется через час. С четырнадцатой платформы.

– Мне нужно в туалет, – скулю я опять, указывая на знак в шести метрах по другую сторону поста.

Мужчина кивает в сторону туалета и, прежде чем я успеваю убежать, говорит:

– Не так быстро. Дай сюда билет. Вернешься – отдам.

Я отдаю билет и сломя голову бегу к туалету, а там смешиваюсь с толпой и по еще одной лестнице спускаюсь на Спенсер-стрит.

Тут на меня накатывает: я убила Макса, оказалась одна в Мельбурне, где никого не знаю, идти некуда, меня ищет полиция, а теперь, пожалуй, еще этот контролер… Вдобавок в середине туловища образовалась огромная дыра. Не проходите мимо! Посмотрите на уродку!

Я останавливаюсь посреди улицы, не зная, что делать и куда идти. Люди натыкаются на меня, хмурятся, ворчат.

– Чего мешаешься под ногами?

Вдруг все они превращаются в миссис Уайтхолл и Люси, обзывают словами, которыми мистер Уайтхолл называл Крисси Джонсон и которые Люси с подружками шипели мне в автобусе. «Уродина, уродина», – шепчут они. Я опускаю чемодан, зажимаю ладонями уши и кричу: «Прекратите!»

Все расступаются, обтекают меня, пялятся, но близко не подходят. Наконец, заметив добрую на вид женщину, я спрашиваю:

– Где здесь телефонная будка?

Женщина с опаской показывает на эскалатор, по которому я только что спустилась. Возвращаюсь назад, надеясь, что контролер меня не заметит, и нахожу стоящие рядом друг с другом три телефонные будки.

У меня нет ни одной монетки – только банкноты мистера Уайтхолла. Приходится идти к соседнему киоску и просить киоскера разменять крупные купюры. Он открывает кассу, но, увидев десятифунтовую банкноту, качает головой.

– Если нужна сдача с такой суммы, купи что-нибудь.

Я покупаю две банки «Кока-колы», женский журнал и пакетик соленых чипсов с уксусным вкусом.

– И всё? – спрашивает киоскер. Он достает расческу в прозрачной целлофановой упаковке. – Я заметил, что у тебя с собой двадцать фунтов. Так что тебе по карману купить чертову расческу.

Я покупаю, зато он дает мне целую горсть монет по шесть пенсов.

Первая мысль – позвонить маме. Тут я вспоминаю слова заведующей о том, что мать не хотела забирать меня обратно. Кроме того, если она узнает, что я убила Макса, наверняка сдаст меня в полицию. Я стою и смотрю на телефон в будке, пока кто-то не окрикивает:

– Ты будешь звонить или нет?

Такое чувство, что напускная храбрость перед лицом водителя грузовика и контролера полностью иссякла. Я качаю головой и отхожу в сторону. У кого попросить помощи? Тут я вспоминаю единственного человека, относившегося ко мне после того, как я забеременела, без ненависти. Вернувшись к киоску, я покупаю авторучку. Набрав номер справочного бюро, прошу сообщить номер телефона Д. и Г. Литлджон в Балларате и записываю его на обложке женского журнала. Потом звоню оператору, даю ему номер Гейл и бросаю в прорезь три монеты по шесть пенсов, надеясь, что этого хватит для оплаты разговора.

Услышав голос Гейл, я начинаю плакать и прикрываю рукой рот и трубку, чтобы никто не услышал, хотя в соседних будках никого нет. Всхлипнув пару раз, называю себя, она говорит, что сразу поняла, кто звонит, и у меня вырывается одним махом:

– Я убила человека, мой ребенок умер, мне негде жить, моя мать меня ненавидит, я не могу вернуться домой, я купила билет до Балларата, но мне пришлось наврать контролеру, чтобы он выпустил меня с вокзала, и…

– Тпру! Притормози и успокойся. На каком ты вокзале? Где ты?

Я набираю в легкие воздуха, но в трубке начинает пищать – у меня заканчивается время, я снова реву, Гейл кричит: «Где ты? Сунь деньги в автомат! Быстро!» Я вставляю в щель два шиллинга и хочу сказать: «На вокзале “Спенсер-стрит”», как вдруг слышу приглушенный плач ребенка. Дыра в животе начинает гореть огнем. Я знаю, что плачет ребенок Гейл, а мой ребенок умер и гниет в земле. В голову вдруг приходит дикая мысль: не ребенок ли это ее отца? Хотя я знаю, что она вышла замуж за Джеффа, не могу удержаться: «Это ребенок мистера Уайтхолла плачет?» – «Что за бред ты несешь? – говорит Гейл и повторяет вопрос: – Где ты?» Я наконец объясняю, что нахожусь на вокзале «Спенсер-стрит», она говорит: «Сядь на поезд и приезжай в Балларат». Я говорю, что не могу; она говорит, что другого выхода нет; я говорю, что мама не хочет меня видеть; она обещает помочь, говорит: пойди узнай, в какое время отправляются поезда, я тебя сама встречу. Я вешаю трубку, забираю монетку в шесть пенсов, выпавшую из автомата, нахожу расписание поездов, звоню оператору, даю им номер телефона Гейл, бросаю в прорезь еще несколько монет и сообщаю Гейл время прибытия поезда. Она говорит: хорошо, купи новый билет. Сама не знаю, как покупаю его, добираюсь до платформы № 14 и вместе с чемоданом, бумажным пакетом и дырой в животе сажусь на поезд. В Балларате меня ждет Гейл с ребенком, она говорит, что ребенку давно пора спать, из-за чего ее дочь орет как резаная. Гейл добродушно смеется, но в дыре бушует пламя, обжигающее мои внутренности, я тоже начинаю плакать, мои руки тянутся к ребенку, в груди щекочет. В машине Гейл дает мне подержать дочь, мне одновременно хочется выбросить ребенка в окно и никогда не выпускать его из рук. Гейл просит положить младенца в колыбель под ногами, но мне кажется, что девочку куда надежнее держать в крепких объятиях. Я пытаюсь отогнать навязчивую мысль о том, чтобы выбросить ее в окно, девочка перестает плакать, я поглаживаю маленький лоб пальцем, Гейл говорит, что у меня волшебное прикосновение, а я тем временем думаю, до какой степени разложился в могиле труп ребенка мистера Уайтхолла. По пути я рассказываю Гейл о смерти ребенка, о том, как я бросила Макса умирать; она только кивает и повторяет, что я не сделала ничего плохого. Мы неожиданно подъезжаем к ее дому, и она говорит, что позвонит моей матери. Я снова начинаю рыдать, прошу не звонить, умоляю позволить мне переночевать у нее; Гейл хмурится, обещает подождать со звонком до завтра. Я говорю: если она ей сейчас позвонит, я брошусь под поезд.

Элеонора

1973 год

– Боюсь, она не выйдет.

Едва Элеонора нажала кнопку звонка Айрин Макэвой, как с другой стороны низкой ограды, разделяющей два участка, неожиданно появился какой-то мужчина и заговорил с детективом. На вид лет пятьдесят, брюки из твида, пикейная рубашка, шерстяной коричневый галстук и шерстяная же безрукавка на пуговицах.

«Что твой чертов помещик, – подумала Элеонора. – С британским акцентом до кучи».

Мужчина раздвинул губы в улыбке, под аккуратно подстриженными усами сверкнули безупречно белые зубы. В руках с натянутыми розовыми кухонными перчатками – флакон-распылитель с гербицидом.

– Куда-то ушла, сэр? – спросил Ожье, подходя к ограде, что позволило Элеоноре остаться на крыльце на случай, если хозяйка дома откроет дверь. Очевидно, разговор с соседом, по мнению Ожье, не входил в одну категорию с телефонным звонком криминалистам.

Мужчина посмотрел на Элеонору, глянул через плечо на улицу и снова повернулся к Ожье.

– О нет, она дома. Всегда дома, – буднично объявил он, протягивая руку стажеру. – Пора, думаю, представиться. Теренс Батлер. Я живу по соседству с Айрин вот уже семнадцать лет.

Ожье принялся чиркать в блокноте, Батлер опустил протянутую руку без признаков обиды.

– Я стараюсь навещать ее каждый день, проверяю… жива ли она, – продолжал он. – И других зову на подмогу. – Он обвел жестом улицу. – Чтобы она могла поесть чего-нибудь горячего хотя бы раз за пару дней. Дело в том, что Айрин никуда больше не ходит, кроме как в магазин бухла, как только тот откроется, потом возвращается и пьет до потери сознания.

Элеонора посмотрела на дверь. Изнутри не доносилось ни звука. Она тоже подошла к забору.

– А как насчет ее дочери Джейн? Она заглядывает к матери?

Батлер несколько раз грустно моргнул.

– Я не видел ее… ох, пожалуй, лет десять. Джейн… уехала в конце шестьдесят первого. Получается, двенадцать лет, правильно? – Он понизил голос. – Я не люблю злословить, но бедная девочка… как бы помягче выразиться… оказалась в положении. Понимаете? Бедная Айрин… Все видели живот ее дочери, но Айрин несколько месяцев как будто ничего не замечала. Горе, да и только… Короче, однажды Джейн исчезла. Куда-то уехала – рожать, наверное. И, насколько я знаю, так и не вернулась. – Батлер, слегка нахмурившись, по очереди посмотрел на Ожье и Элеонору. – О боже! Она совершила что-нибудь ужасное?

Элеонора взглянула соседу в глаза.

– Почему вы задаете такой вопрос, мистер Батлер?

Он смахнул с брюк несуществующую пыль и покаянно улыбнулся.

– Ну, мой опыт подсказывает, что полиция никогда не приходит, чтобы поговорить о законопослушных родственниках.

Элеонора и Ожье выдержали паузу. Батлер кашлянул, скривился.

– Послушайте, я всего лишь сосед. Вы имеете право сказать мне, чтобы я не совал свой хобот, – он усмехнулся, – в личные дела Айрин, но мне кажется, что беременность Джейн убила ее мать. Я надеялся, что Джейн в тот год вернется к Рождеству, однако Рождество прошло, за ним – Новый год, и Айрин начала прикладываться к бутылке. Если вы пришли сообщить ей, что Джейн сделала что-то ужасное, то лучше ничего не говорите, потому что она немедленно напьется до смерти. Могу вас заверить, что я не драматизирую ситуацию. – Он покачал головой. – Я стараюсь, как могу, но для человека, не желающего, чтобы ему помогали, трудно что-то сделать.

– Вы уверены, что она дома? – уточнила Элеонора.

– О да! – горько подтвердил Батлер. – Только дверь она не откроет, если только я ее не позову. Меня она знает. Но и в таком случае, боюсь, нет никаких гарантий. Все зависит от того, сколько она успела выпить.

– Хорошо, – с громким вздохом сказала детектив. – Позовите ее.

* * *

Когда Айрин открыла дверь, стало ясно, что Теренс прав – она была пьяна. Махнув рукой, хозяйка дома впустила посетителей, держась рукой за стену, провела их в гостиную и предложила присесть.

– Спасибо, мистер Батлер. Мы вас больше не задерживаем, – сказала Элеонора.

Однако Айрин, плюхнувшись на большой диван, оборвала ее:

– Нет, пусть остается здесь.

Детектив выставила ладони в знак того, что не возражает. Ей не хотелось настраивать Айрин против себя, но она не собиралась сообщать, что ее дочь подозревают в тройном убийстве, в присутствии болтливого соседа, сколько бы тот ни заботился о ее благосостоянии.

– Мы приехали в надежде, что вы сможете сказать нам, где находится ваша дочь, Джейн Макэвой, – спокойно произнесла Элеонора.

– Откуда мне знать, черт возьми? – Айрин глянула на Теренса. – Я ее не видела с тех пор, как она уехала в Брум. Верно, Терри? Маленькая неблагодарная паскудница…

Теренс встретился взглядом с Ожье.

– Айрин всем говорит, что Джейн уехала в Брум ухаживать за больной тетей. – Он повернулся к соседке. – Всё в порядке, Айрин, они знают о ребенке.

– Это ты им сказал? – оскалилась она.

– Нет-нет, – быстро возразил Батлер. – Они и так знали.

Айрин уставилась на Ожье.

– У моей дочери был ребенок, и что?

Ожье покачал головой – мол, я вас слушаю.

– Ребенок умер. Это вы тоже знали? – торжественно объявила Айрин.

Батлер резко повернул к ней голову и побледнел как мел.

– Умер? Когда?

– Тебе-то какое дело, Теренс, чертов любопытный Длинный Нос? – Айрин повернула лицо к Ожье. – Мне позвонили. Сказали, что я могу вообще никому не сообщать, что у нее был ребенок. – Айрин фыркнула. – Как будто я побегу всем рассказывать! Сказали, что мне нечего стыдиться – да только от этих слов весь стыд снова нахлынул – и что я могу теперь вести нормальную жизнь. Но время-то для нормальной жизни упущено! Принеси нам бутылку вина, Терри. Помянуть моего мертвого внука или внучку.

Теренс поднялся.

– Может, лучше чай заварить, Айрин?

– Чай? Ребенок моей дочери умер, а ты предлагаешь заварить гребаный чай? Господи, я сама выпивку достану… – Она неуклюже поднялась, но потеряла равновесие и плюхнулась обратно на диван.

Сосед взглянул на Элеонору и Ожье с выражением, говорящим «я вас предупреждал». Стажер вежливо кашлянул.

– Миссис Макэвой, я реально предпочел бы выпить чашку чая, если вы не против. – Когда она скривилась, он с оттенком сожаления добавил: – Увы, мы при исполнении.

Айрин закатила глаза.

– Ладно, пусть будет ча-ча-чай. Принеси, Теренс!

Элеонора быстро повела головой, давая понять, чтобы Ожье пошел вместе с Теренсом на кухню и присмотрел за ним. А министр полиции пусть катится к черту.

– Айрин, – произнесла она, – мистер Батлер говорил, что заходит вас проведать; что он и другие соседи время от времени приносят вам еду. Верно? Похоже, у вас хорошие соседи…

– Где была их доброта, когда Джейн залетела? – Женщина усмехнулась. – Теперь-то они все святоши. Принесут полкастрюли жратвы и думают, что квиты, что их пустят в рай быстрее, чем чертова Папу… Свора лицемеров. – Кивнула головой в сторону кухни. – Правда, этот нормальный. Никогда не делал подлостей, не то что другие. Когда Джейн уехала, тут же прибежал. Ничего не говорил, просто сидел со мной. Тогда тоже чай заваривал, старый скучный пердун… – Айрин громко шмыгнула носом. – Если дать ему хотя бы крохотный шанс, он тебя уморит болтовней о своей науке – почему нельзя пить, почему нужно есть овощи… Наверное, это – судьба, если твой сосед био… или как их там называют…

– Значит, Джейн уехала рожать ребенка, а потом… Вы сказали, что вам позвонили и сообщили о его смерти?

– Ну да.

– Кто вам звонил?

– Откуда мне знать? Это ж черт знает когда было. Но я запомнила, что она говорила. – Айрин перешла на сладкий, как патока, тон. – «Доброе утречко, миссис Макэвой. Ваша дочь вчера родила ребеночка, так вот я должна с прискорбием сообщить, что он умер…» – Айрин сменила тон на привычный. – Ему даже похороны устроили. Прямо в Хэрроуфорде.

– В Хэрроуфорде? – переспросил Теренс, застыв на пороге кухни со старым деревянным подносом, на котором стоял розовый с белым чайный сервиз. Лицо соседа выражало ужас. – Неужели Джейн коснулось то, что там произошло?

Элеонора запустила обычную для таких случаев отговорку: «Мы проверяем различные версии», но глаза Айрин угрожающе сузились.

– О чем это ты?

Теренс опустил поднос на стол рядом с диваном, выпрямился и одернул на себе безрукавку.

– Она не в курсе событий в Хэрроуфорде. Как видите, у нее даже телевизора нет. Газет Айрин тоже не читает, радио не слушает. По крайней мере, новостей.

– Я пока еще живая и сижу здесь, – рыкнула Айрин. – Что натворила Джейн? Что произошло в Хэрроуфорде?

Элеонора почувствовала к ней жалость.

– Я всего лишь пытаюсь востановить события шестьдесят первого года, миссис Макэвой.

Глаза Айрин заблестели.

– Я расскажу, какие тогда были события. Джейн забеременела – это вы уже знаете. Я не находила себе места от стыда. Как это произошло, я так и не выяснила. Но стоило Люси Уайтхолл увидеть мою дочь, как она тут же донесла своей чванливой мамаше, а та растрезвонила на весь Балларат. Я не смела людям в лицо смотреть. А Джейн… ох, она повела себя так холодно… Не захотела даже признаться, кто отец. Сказала, что сама не знает. Это меня больше всего задело. – Айрин засопела и вытерла рукой нос. – Выходит, спала со всеми подряд, если даже не смогла определить, от кого ребенок. Я отправила ее в специальное место – Хэрроуфорд, а потом…

Айрин в унынии понурила голову. Трое остальных терпеливо ждали, когда она снова заговорит, но та начала похрапывать, и Теренс прошептал:

– Как видите, ее настроение невозможно предсказать, оно меняется от минуты к минуте. – Он разлил чай по чашкам, одну протянул Элеоноре, вторую – Ожье и только тогда добавил: – Умоляю вас, подтвердите, что Джейн не замешана в убийствах, совершенных в Хэрроуфорде.

Элеонора не донесла чашку до рта.

– А кто сказал, что она с ними как-то связана?

– Ох, – только и проронил Теренс. Он протянул тарелку с пирожными, Ожье взял одно из них. – Я всего лишь домыслил. Полиция приезжает через несколько дней после двух убийств… Джейн находилась в Хэрроуфорде… Прошу прощения, если я сделал неверные выводы.

Айрин вдруг открыла глаза и посмотрела на соседа.

– Где мое вино, Терри?

– Мы пьем чай, Айрин, – спокойно ответил Батлер.

– Миссис Макэвой, вы имеете какое-то представление о том, где находится ваша дочь? Мы хотели бы с ней поговорить.

Айрин скривила губы.

– Не-а. Для меня она умерла и похоронена. И если хотите знать – туда ей и дорога.

– Есть кто-нибудь, с кем она могла поддерживать контакт? Школьная подруга, например?

– Школьная подруга? – с издевкой переспросила Айрин. – После того как Джейн забеременела, ни одна из подруг о ней и слышать не желала. – Она повернулась к Теренсу. – Копы в моем доме, вынюхивают тут… Я хочу вина, Терри.

Элеонора переглянулась со стажером и покачала головой, словно говоря: она не выведет нас на Джейн. Затем поднялась и обратилась к Айрин:

– Спасибо за чай, миссис Макэвой. Я понимаю, что вам неизвестно, с кем общалась Джейн или где она, но…

– Я скажу, кто может знать, где она сейчас, – перебила ее Айрин.

Теренс резко обернулся.

– Кому-то известно, где сейчас Джейн?

– Ну если кто и знает, то эта мелкая сопливая выскочка.

– Кого вы имеете в виду, Айрин? – осторожно спросила Элеонора.

– Избалованную дочку Алисии Зазнайки Уайтхолл.

– Дочь Джозефа Уайтхолла?

– Во-во.

Элеонора лихорадочно соображала. Выходит, Джейн и Джозеф Уайтхолл встретились благодаря его дочери. Дочерей было две, и, если детектива не подводила память, младшая была примерно того же возраста, что и Джейн.

– Вы думаете, что она поддерживает контакт с Люси Уайтхолл?

Айрин посмотрела на нее как на сумасшедшую.

– Нет, Люси еще хуже матери. Я о другой.

– О Гейл?

– Ага, о ней самой.

Элеонора немного растерялась.

– Откуда Гейл может знать, где находится Джейн?

– Начнем с того, что обе забрюхатели в одно и то же время. – Айрин посмотрела на Теренса, тот молча кивнул. – И я видела, как Гейл потихоньку выскользнула из моего дома, когда Джейн была на пятом или шестом месяце, с рожей как у кошки, наевшейся сметаны. «Здрасте, – думаю, – что тут вынюхивает мисс Соплюшка Уайтхолл?» Я проследила за ней с улицы, потом немного подождала, чтобы Джейн не догадалась, что я видела, как к ней приходила Гейл. И попала в точку – дочь ни словом не обмолвилась о ее визите. Правда, к тому времени мы уже редко друг с другом говорили. Однако у меня пропали кексы, а Джейн их не любит. Так что они как пить дать сидели и болтали, как пара кумушек.

– Гейл дружила с Джейн?

– Не знаю. Похоже на то. Однажды, примерно через месяц после звонка о смерти ребенка, я возвращалась домой из магазина и буквально нос к носу столкнулась с Гейл, идущей в другую сторону. Она толкала перед собой детскую коляску. Помню еще, у меня горло перехватило – у нее-то был свой ребенок, а мой внук или внучка… Гейл сто процентов знала, что Джейн понесла, поэтому мне не хотелось встречаться с ней взглядом, однако вам любой скажет, что я не хамка, и, когда мы поравнялись, я поздоровалась, но она повела себя так, будто стыдно было ей, а не мне, – опустила верх на коляске и не поднимала глаз, словно я была для нее пустым местом, и как кинется прочь – как крыса из мышеловки. А вернувшись домой, я нашла под дверью конверт с запиской.

– Что в ней было написано?

Айрин надула губы.

– Что с Джейн всё в порядке и что я могу не беспокоиться, но домой она не вернется. А в самом низу приписка: «Так вам и надо за то, как вы с ней обошлись». – Айрин стукнула кулаком по подлокотнику дивана. – Я делала для нее все, что было в моих силах, а она чем ответила? Попросила чертову Гейл Уайтхолл написать записку и тайком подсунуть под дверь, будто я кусок дерьма…

– Ты действительно сделала все, что могла, – поддакнул Теренс, причем, как видно, искренне.

– Записку мог написать кто-нибудь другой, – заметил Ожье.

– Не эту, – огрызнулась Айрин. – Когда я встретила Гейл в очередной раз, я напрямик ее спросила. У нее рожа покраснела, как задница бабуина. Притворилась, что не понимает, о чем идет речь, и выскочила из магазина как ошпаренная. Гейл – это вам не чертов Джеймс Бонд.

– Вы не пробовали встретиться с Гейл и по душам поговорить о Джейн? – мягко спросила Элеонора.

– Джейн четко дала понять, что не хочет иметь со мной дело, разве не ясно? Так что не знаю, у меня гордость тоже взыграла. – Айрин опять шмыгнула носом и повернулась к соседу. – Где мое чертово вино, Терри?

* * *

– Следующий визит – к Гейл Уайтхолл? – уточнил Ожье, когда они сели в машину.

Элеонора ответила не сразу, наблюдая, как Теренс Батлер выходит из своего дома с пакетом в руках и направляется по дорожке к двери Айрин. Прежде чем толкнуть ее, он помахал полицейским.

– Когда мы вернемся в участок, я хочу, чтобы вы навели о нем подробные справки.

– Об этом лощеном старом пердуне?

– Старый пердун соврал Айрин, сказав ей, что нам было известно о беременности Джейн.

– Нет, не соврал. Мы действительно об этом знали.

– Но он-то откуда взял, что мы знаем и чего не знаем? Кроме того, Батлер сказал Айрин, что не говорил нам о ребенке, в то время как на самом деле говорил.

Ожье пожал плечами.

– Просто хотел скрыть от Айрин, что сплетничает у нее за спиной.

– Не исключено, – медленно произнесла Элеонора. – Гипотетически он не имеет никакого отношения к ребенку Джейн. Тогда почему же так разволновался, узнав, что ребенок умер? И поспешил объявить, что был не в курсе отправления Джейн в Хэрроуфорд?

– Что значит «гипотетически»? Нам известно, что отец – Джозеф Уайтхолл. К тому же вы сами слышали, как она сказала… сосед был единственным, кто не делал подлостей, когда Джейн забеременела.

– Да, слышала. – Элеонора включила зажигание. – Все чесали языки насчет беременной Джейн, кроме доброго старого Теренса Батлера.

Отъезжая от бордюра и направляясь в участок, Элеонора вспомнила курс «Доверяй своему нутру». Якобы лекари много веков утверждали: «сообщения» внутренних органов – тошнота, понос, щекотка в животе – доказывают, что «нутро» знает больше тебя. И умный детектив полагается на эти сигналы не меньше, чем на другую информацию и конкретные свидетельства.

Преподаватель даже заявил, что, если детектив не доверяет собственному «нутру», значит, он не готов к работе и ему лучше сменить профессию. Опытный детектив должен уметь наблюдать за поведением подозреваемого, прислушиваться к его словам, слушать свой внутренний голос относительно виновности или невиновности, чтобы быстрее понять, кем следует заняться, а кого вообще вычеркнуть из списка подозрительных лиц. После этого препод показал пальцем прямо на Элеонору и заявил: «Однако речь не идет о так называемой женской интуиции. Я имею в виду реальные физические ощущения, нечто вроде инстинкта, только сильнее, намного сильнее. И почувствовать их можно вот тут». Он сжал кулак и ткнул им себе в низ живота. Элеонора неохотно с ним согласилась. В настоящую минуту у нее возникло именно такое чувство.

Она повернулась к Ожье.

– Попомните мои слова: с этим человеком что-то не так.

Джейн

1961 год

Весь следующий день я проспала. Три раза просыпалась от крика ребенка мистера Уайтхолла, затем вспоминала, что ребенок мистера Уайтхолла мертв, а плачет дочь Гейл Уайтхолл.

На следующий день голова становится как резиновая. Гейл признается, что подсыпала мне что-то в чашку чая перед тем, как я легла, и попросила ничего не говорить Джеффу. Ее муж даже не знает, что Гейл держит у себя эту штуку. Она подмешивает по чуть-чуть в молоко для ребенка, иначе девочка никому не дает спать.

Дни вяло тянутся один за другим, Гейл каждый день говорит, что позвонит моей маме, я каждый день прошу ее не звонить, она каждый день пожимает плечами и отвечает: «Ну хорошо, тогда завтра». На девятый день я перестаю грозить, что прыгну под поезд, и вместо слов просто имитирую звуки идущего поезда, Гейл смеется, я тоже, но только пять секунд; потом я ловлю себя на мысли, что не помню, когда смеялась последний раз, и начинаю плакать.

Джефф всегда приходит домой, когда я и ребенок уже в постели, а на работу уходит еще до того, как я встану (я жду, когда он хлопнет дверью). Иногда я делаю вид, будто живу в доме без его ведома, тайком. Он работает в конторе у мистера Уайтхолла, и это жутко меня тревожит.

Выходные Джефф, конечно, в основном дома, но не обращает на меня внимания, что нетрудно сделать, ведь я почти все время играю с ребенком в детской. Однако в субботу вечером, когда Джефф возвращается домой после игры в гольф, я слышу, как он открывает бутылку пива и говорит: «Долго еще она будет здесь торчать?» Гейл отвечает шепотом, я не разбираю слов, Джефф возражает: «Мне пофиг, какая из нее помощница. Зачем тебе вообще нужна помощь? Ребенок все время спит. Ты тоже всю ночь спишь, как дохлая корова. Если тебе нужна помощь, то мать твоя на что? Кстати, меня это наводит на мысль: если Джейн – дочь твоей двоюродной сестры, или кем она тебе там приходится, почему твоя мать никогда не помогает и почему Джейн никогда не ходит с нами к ней в гости? И почему, черт возьми, ты не хочешь, чтобы я даже заикался о том, что она с нами живет? Что за херня происходит, Гейл?»

Гейл шипит:

– Ничего не происходит, успокойся.

– Господи, она даже одежду твою носит. А кто платит за еду для всех? Я!

– Да знаю я, знаю…

– И где она будет спать через пару месяцев, когда появится новый ребенок? Если ты не заметила, у нас только три спальни.

Последнее напоминание Джеффа выводит меня из равновесия. Я прикасаюсь к дыре – она пылает, как лесной пожар.

Джефф все-таки прав. Гейл позвонила миссис Уайтхолл в первый же день после моего приезда и попросила ее не приходить, потому что это нарушает режим ребенка, а когда он нарушается, никто не может толком выспаться. Я вообще не выхожу из дома, не говоря уже о визитах к мистеру и миссис Уайтхолл. Гейл продолжает что-то шептать. Джефф отвечает:

– Хорошо, еще одна неделя, и потом всё. Договорились?

На следующий день Гейл объявляет, что я должна уйти, что Джефф хочет «свободно распоряжаться в своем доме», и я ее прекрасно понимаю, но куда мне деваться?

– У меня есть подруга в Линтоне, – говорит Гейл, забирая у меня ребенка. Когда она это делает, в дыре вспыхивает пламя, а когда девочка начинает плакать, пламя разгорается еще сильнее, ведь в последнее время Гейл всегда позволяла мне понянчить ее, особенно когда ребенок хныкал. Я даже ее кормила, и у меня хорошо получалось укладывать ее спать еще до прихода Джеффа. Я понимаю: Гейл позволяет мне это делать, потому что жалеет меня и моего мертвого ребенка, а еще потому, что не очень любит заниматься этим сама.

– Моя подруга держит магазинчик, ее непутевый муж сбежал с какой-то шалавой, – продолжает Гейл, – так что помощница ей придется очень кстати. Платить тебе она много не сможет, зато позволит жить бесплатно над магазином. У нее там несколько комнат. Совсем забыла спросить: сколько тебе лет?

Я спрашиваю Гейл, какой сейчас месяц. Она смотрит с недоумением и говорит: январь 1962 года. Я отвечаю, что в прошлом месяце мне исполнилось пятнадцать.

– Слава богу! Не придется нарушать закон, верно?

Я не уверена, не подкалывает ли она меня насчет ответственности за то, что я бросила Макса умирать, и злюсь, однако Гейл просит извинения за то, что не додумалась купить мне торт или какой-нибудь подарок, и я решаю не обижаться на нее. Затем она предупреждает, что мне нельзя находиться в Линтоне под именем Джейн Макэвой. Хотя город находится всего в пятидесяти километрах от Балларата, все равно слишком близко. К тому же Сюзи знакома с миссис Уайтхолл. Гейл придумывает для меня ложное имя – я не возражаю. Она звонит подруге, и по тому, как идет разговор, я сразу понимаю, что они обо всем договорились заранее, как доктор Ланкастер и мама перед тем, как меня отправили в Хэрроуфорд. Гейл заканчивает разговор фразой: «Хорошо, увидимся через час».

Вот и всё. Она кладет в мой чемодан пару своих старых платьев и позволяет мне подержать свою дочь на руках на пути в Линтон.

Элеонора

1973 год

Гейл Литлджон, урожденная Уайтхолл, ожесточенно качала орущего младенца, в то время как три других малыша вихрем носились из кухни в гостиную и обратно, крича друг на друга, роняя игрушки и на ходу хватая еду.

– Джейн Макэвой? – переспросила неестественно высоким тоном Гейл, по которому Элеонора сразу поняла – сейчас ей будут нагло врать. – Я ее не видела уже несколько лет. С тех пор как… – Гейл облизнула губы, – она уехала.

Старшая из девочек – лет двенадцати, с длинными косами – подбежала, вопя:

– Мам, Райан обрезал у моей Барби все волосы!

Гейл прикрыла веки от раздражения и беспомощности.

– Тихо, Шелли. Я куплю тебе новую Барби, но сначала мне надо поговорить с тетей из полиции.

– Я не хочу новую. Я хочу…

– Хорошо, скажи Райану, что папа разберется с ним, когда придет домой. А сейчас извинись перед тетей.

Шелли оглянулась, посмотрела на Ожье, потом на Элеонору и опять на Ожье.

– Извините, – громко крикнула она, показала стажеру язык и убежала в другую комнату. – Тебе несдобровать, Райан! К нам полиция пришла, тебя посадят, а папа тебя убьет!

– Ой, прошу прощения, – вырвалось у Гейл. – Мы рассказали детям, что их дедушка умер, но не говорили, что его… убили. – Она начала всхлипывать и вытерла глаза краешком детского одеяла.

– Родители часто так поступают. – Элеонора подождала, пока всхлипы затихнут, и добавила: – Я понимаю, что вы и ваша семья переживаете трудный момент, и все же мне необходимо задать вам несколько вопросов.

Гейл, шмыгнув носом, кивнула.

– Вы говорите, что давно не видели Джейн. А известно ли вам, где она сейчас находится?

Гейл затрясла головой и пробормотала «нет», одновременно густо покраснев. «Как задница бабуина», – вспомнила Элеонора.

– Гейл, – участливо вздохнула детектив, – я не хотела этого говорить, но некоторые сотрудники нашего отдела считают, что у Джейн, возможно, возникли неприятности. Серьезные неприятности.

Ожье на секунду перестал писать и покосился на Элеонору. В принципе слова босса не были обманом, вот только «некоторые сотрудники», о которых она говорила, в настоящую минуту сидели в гостиной Гейл.

Гейл пожевала губы, крепче прижала к себе ребенка и нахмурилась, услышав непрерывные крики в соседней комнате.

– Я же сказала: я не знаю, где она. Простите, я в полной растерянности. Смерть папы не укладывается у меня в голове, а вы спрашиваете о Джейн… – Она опять облизнула губы. – Которую я не видела уже много лет.

– Упомянутые мной сотрудники полагают, что Джейн могла совершить убийство, – медленно произнесла Элеонора. – Вернее, три убийства. И что третьей жертвой был ваш отец.

Гейл резко вскинула голову.

– Отец? Это смешно! Зачем ей убивать моего отца?

– Потому что… – Элеонора замолчала. Она чуть не сказала «потому что он сделал ей ребенка», но решила разыграть подачу иначе. – Потому что Джейн в прошлом отличалась психической неуравновешенностью. Как вы считаете, она могла причинить кому-то физический вред?

– Нет, вряд ли, – быстро ответила Гейл. – Она вовсе не такая.

– А какая?

Гейл на секунду задумалась и выпалила:

– Не такая, как вы подозреваете. – Она наклонилась над спящим ребенком и погладила малыша по голове. – Джейн добрая, ясно?

– Точно? – Элеонора решила не заострять внимания собеседницы на том, что та упоминает Джейн скорее в настоящем, чем в прошедшем времени. – Послушайте, я смогу доказать ее непричастность только одним способом – поговорив с ней лично.

У Гейл из глаз опять потекли слезы, но на этот раз она не стала их вытирать.

– Уверяю вас, Джейн никого не убивала.

– Тогда помогите мне это доказать.

Гейл замялась. Отвернувшись от детектива, она крикнула:

– Дети! Вы заткнетесь наконец?!

Потом со вздохом перевела взгляд на Элеонору.

– Я не знаю, где она. И у меня дел по горло – маму успокаивать, за детьми приглядывать, с новорожденным нянчиться… Мне только ваших вопросов не хватало. Даже если б я знала, где она живет, я бы ни за что ее не выдала. Потому что уверена: она ни в чем не виновата. Вы напрасно сюда приехали и зря расстраиваете меня своими глупыми расспросами. – Она покачала головой и всхлипнула. – Почему бы вам не найти настоящего убийцу папы? И не оставить нас в покое?

* * *

– Что дальше, босс? – спросил Ожье, застегивая ремень безопасности. – Проверим списки избирателей?

– Зачем?

– Чтобы найти Джейн, раз Гейл не знает, где она.

Элеонора включила зажигание.

– Шутить изволите?

– Нет, – кисло ответил стажер.

Элеонора немного покачала головой, включила поворотник и отъехала от обочины.

– Гейл Литлджон прекрасно знает, где находится Джейн Макэвой. Через пять минут она выйдет из парадного и приведет нас прямиком к ней.

Ожье смутился.

– Правда? Тогда почему вы уезжаете?

– Потому что Гейл стоит сейчас у окна и ждет, когда мы свалим отсюда. А пока она будет усмирять свою ораву и сажать их в машину, стоящую на дорожке, мы объедем вокруг квартала и проследуем за ней до того места, где прячется Джейн.

– А она нас не заметит? – Ожье обернулся и посмотрел на дом Литлджонов, словно ожидал, что Гейл выбежит на улицу. – Не поймет, что за ней едет та же машина, которую она видела из окна?

Элеонора улыбнулась.

– По меткому замечанию Айрин, Гейл не Джеймс Бонд.

* * *

Элеонора и Айрин попали в точку. Гейл даже не взглянула на припаркованные авто и быстро по очереди впихнула детей в свой автомобиль. Не заметив «хвост», она выехала на Аделаидскую автостраду и направилась на юго-запад, чтобы через сорок минут прибыть в Линтон. Доехав до середины главной улицы маленького городка, Гейл остановила машину перед магазином смешанных товаров, выгрузила детей из салона и завела их внутрь. Элеонора остановилась в двадцати метрах от магазина.

Детектив и стажер молча просидели несколько минут. Элеонора гадала, станет ли Гейл дожидаться момента, пока в магазине не останется посетителей, прежде чем предупредить Джейн, что ее ищет полиция. Однако за все время в магазин никто не вошел и не вышел из него.

– Вот, значит, где прячется Джейн Макэвой, – констатировала Элеонора, не отдавая себе отчета, что перешла на шепот. – Всего в пятидесяти километрах от матери…

– И не так уж далеко от Джозефа Уайтхолла, – добавил Ожье. – Правда, далековато от Дениз Монтагью и Хэрроуфорда, однако в этом Дерьмовилле никто и не заметит, если кому-то придет в голову покинуть свой дом посреди ночи и вернуться еще до наступления утра.

Элеонора покачала головой.

– Вам реально надо научиться не говорить вслух первое, что приходит в голову, Ожье.

– Босс, вы только посмотрите на это место! Скучнее не найдешь на целом свете.

– Если вы так думаете, это еще не означает…

Замолчав, она указала на Гейл с выводком детей, выходящих из магазина. Трое старших сосали леденцы, раскрашенные во все цвета радуги. Мать загнала их в машину и уехала, даже не взглянув на стоящий у тротуара полицейский автомобиль без опознавательных знаков.

* * *

В магазине и за стойкой не было ни души, и Элеонора воспользовалась моментом, чтобы осмотреться. Вид магазинчика вернул ее в мир детства, заставив хмыкнуть. За стойкой со стены свисали наполовину отклеившиеся плакаты поп-группы «Саннибойз» и рекламы сосулек «Фагз» в форме сигарет, проигравших схватку с пятью одинаковыми плакатами, на которых Пол Хоган[14] прикуривал уже настоящую сигарету «Уинфилд»[15]. Реклама напомнила ей о Коттере и о том, что ей сейчас полагалось опрашивать бродяг на улицах рядом с домом Уайтхолла и готовить отчет об аресте наркомана, якобы убившего Джозефа Уайтхолла в ходе случайного нападения.

«Ты ведь не хочешь запороть расследование, Смит?»

Решив, что Ожье к этому времени уже занял позицию у черного входа, и рассеянно подумав, не стоит ли вызвать подкрепление – ведь она собиралась арестовать потенциальную тройную убийцу, – Элеонора нажала на звонок вызова продавца.

– Минуточку, – донеслось из кухни. Через несколько секунд занавеска из разноцветных пластиковых лент раздвинулась, и вышла молодая женщина. – Что вы хотели купить?

Табличка на груди женщины сообщала, что ее зовут Мишель.

Элеонора попросила молочный коктейль с солодом и шоколадом. Женщина с привычной ловкостью отмерила составные части и повернула тумблер на миксере.

– Тридцать пять центов, – сообщила она, заглушая издаваемый миксером шум. Поставив бокал с напитком на стойку, вставила в него соломинку с розовыми и белыми полосками.

Элеонора расплатилась и сделала глоток молочного коктейля, осматривая магазин. Женщина тем временем протирала миксер.

Через несколько секунд Элеонора спросила:

– Сюда только что заходила Гейл Литлджон, не так ли? Ее старшую дочь зовут Шелли – сокращенно от Мишель?

Продавщица быстро взглянула на Элеонору с тревогой на лице. Но, как видно, решила, что покупательница не из полиции, о которой ее предупредила Гейл, – полиция не могла появиться так быстро.

– Не знаю. – Она стала надраивать стойку тряпкой. – Вам еще что-нибудь нужно?

Элеонора горестно улыбнулась.

– Да, Джейн, нужно, – ответила она, доставая полицейское удостоверение. – Мне нужно вас арестовать.

Женщина бросила тряпку и резко повернулась, чтобы убежать на кухню, но увидела в дверях Ожье с наручниками. Она снова повернулась к Элеоноре с на удивление спокойным видом, немного озадачившим детектива.

С языка Элеоноры слетели слова, которые она готовилась сказать с того самого момента, когда Гейл Литлджон вышла из дома:

– Джейн Элизабет Макэвой, я арестовываю вас по подозрению в убийстве…

– Да, все ясно, – вздохнула женщина. – Рано или поздно удача должна была от меня отвернуться.

Элеонора

1973 год

Ожье нажал клавишу кассетного магнитофона, вставив первую из восьми кассет, потребовавшихся для записи длинного допроса.

– Чем больше вы нам расскажете, Джейн, – начала Элеонора, – тем легче нам будет вам помочь.

Джейн нахмурилась.

– Что значит «помочь»?

– В суде. Мы сообщим судье, что вы не оказали сопротивление аресту и сотрудничали со следствием, рассказав всё без утайки. Разница может быть воистину огромной. – Элеоноре не хватило духу сказать, что ни один судья Австралии не проявит снисхождения к человеку, совершившему три умышленных убийства, отравив своих жертв и заставив их корчиться в смертельных муках.

Джейн ничего не ответила и молча наблюдала, как Ожье нажимает клавишу записи на магнитофоне, затем перевела взгляд на голую белую стену за спиной Элеоноры, где были указаны время допроса и фамилии трех присутствующих лиц. Детектив начала допрос со слов:

– Мисс Макэвой, вы сказали, что готовы сотрудничать со следствием и хотели бы объяснить всё с самого начала. Прошу вас, расскажите, как и когда все началось.

Джейн отпила воды из белого пластмассового стаканчика и вздохнула.

– Это началось в феврале шестьдесят первого года. Мне было четырнадцать лет, и меня пригласили на свадьбу Гейл Уайтхолл. Все было хорошо, пока…

Элеонора внимательно выслушала историю Джейн, изредка задавая наводящие вопросы.

Ожье вынимал кассеты и вставлял новые, тщательно нумеруя их и останавливая запись, когда кому-нибудь надо было сходить в туалет или за водой. Элеонора сама попросила сделать два перерыва, чтобы переварить услышанное.

Восстановить общую картину было несложно: после того как ее изнасиловал Джозеф Уайтхолл, Джейн отправили в Хэрроуфорд, где она родила ребенка. Ребенок умер. Все это уже было известно. В ужас приводили подробности, в которые Элеонора отказывалась поверить.

Например, история Сары-Норы Тейлор. И убийство Глории Брауни. Дениз Монтагью, возможно, не испытывала сочувствия к девушкам под ее опекой, и в Хэрроуфорде явно творилось что-то неладное – слишком много детей умирали, принудительный прием «витаминов» и прочее, – но Элеонора не могла поверить в то, что Дениз реально убила одну из питомиц или потворствовала медсестре, зажавшей руку пациентки в гладильном прессе. Однако полностью исключить оба этих события она не могла – Джейн говорила слишком искренне, слишком убежденно.

Разумеется, Элеонора была наслышана об искренности и убежденности подозреваемых. Такие индивиды вызывали наибольшую озабоченность, потому что использовали откровенность для того, что привлечь следователя на свою сторону.

Элеонора уже знала: почти все, что Джейн рассказывала о порядках в Хэрроуфорде, – правда: фальшивые имена, описание помещений, живая изгородь вокруг участка, кладбище с могилами мертвых детей. Джейн даже дала описание таблеток, которые их заставляли принимать каждый вечер, убедив Элеонору в том, что ни заведующая приютом, ни повариха не сказали о них всю правду. Но, когда Джейн заявила, что ребенок, на ее взгляд, умер, потому что она каждый вечер отрыгивала таблетки, Элеонора заподозрила, что в рассказе обвиняемой что-то не сходится. То ли ее подводила память, то ли она просто врала. Таблетки определенно выглядели причиной смерти детей.

По мере того как слова Джейн ложились на пленку, Элеонора все больше приходила в растерянность. Например, Монтагью говорила Ланкастеру, что Джейн помалкивала, находясь в приюте, однако сама Джейн заявила, что им не разрешали открывать рот. Кроме того, мать Джейн сообщила доктору Ланкастеру, что ее дочь дала подножку Люси и ее подругам в автобусе, в то время как Джейн утверждала обратное.

Монтагью уверенно заявляла, что многие подопечные в приюте страдали от психических расстройств. Этой же точки зрения придерживались Ланкастер и автор ирландского доклада. Джейн нельзя было исключить из числа психически неуравновешенных девушек.

И все же по мере дачи показаний Джейн все больше нравилась Элеоноре, отчего было все труднее подозревать ее в совершении преступлений. «Никогда-никогда не позволяйте преступнику вас дурачить», – говорили на курсе «Смерть и обман», и Элеонора то и дело мысленно напоминала себе об этом правиле. Если Джейн виновна, то на ее совести убийство трех человек и похищение останков собственного ребенка. У нее не было алиби, зато имелось много побудительных мотивов.

Джейн закончила рассказ о том, как вытащила деньги из кармана травмированного Макса и вышла на дорогу, ведущую в Хоршем, неожиданно вздохнула и произнесла:

– Вот и вся моя история.

Вся? Она что, шутит? Они провели в комнате для допросов несколько часов, а Джейн даже не начала давать показания о трех убийствах. Коттер придет в бешенство.

– Сделаем еще один перерыв, – предложила Элеонора.

На кухне, куда они пошли выпить по чашке чая, Ожье был не в силах скрыть возбуждение.

– История с Максом – еще одно убийство, о котором мы даже не подозревали. Она точно проведет остаток жизни в тюрьме.

– Да, но необязательно так радоваться по этому поводу.

– Мы установили личность преступницы, арестовали ее, и она призналась в четвертом убийстве. Мы хорошо выполнили свою работу – почему же мне не радоваться?

– Рано пока – надо сначала все это доказать. Вот увидите: адвокат накидает тысячу юридических отмазок, которые не позволят посадить ее за убийство Макса, – девочке было всего четырнадцать лет, ей угрожал мужчина в два раза больше ее ростом, который ее обокрал, она пребывала в шоке после автокатастрофы и не далее как в то же утро похоронила своего ребенка. И это лишь то, что сходу пришло мне в голову. Любой адвокат камня на камне не оставит от обвинения.

Ожье принял несколько обескураженный вид, но только на секунду.

– Есть три других убийства. Никакого алиби, мотивов хоть отбавляй, пряталась двенадцать лет, выжидая момент для мести…

– Боже, вы рассуждаете как миссис Уоттл, помешанная на детективных сериалах. Правда, упускаете из виду такую вещь, как улики. А с ними у нас не густо. Пока нет даже намека на то, что подозреваемая находилась в местах преступлений в указанное время. – Элеонора посмотрела на часы. – У нас есть восемь минут. Найдите кого-нибудь, пусть они проверят микрофиши газетных полос за ноябрь шестьдесят первого года и посмотрят, нет ли каких-либо сообщений об автомобильной аварии неподалеку от Хоршема, повлекшей смерть человека по имени Макс. Необходимо установить его имя и фамилию, дату и время происшествия и факт смерти, чтобы сравнить эти данные с показаниями Джейн. Что, если она все это выдумала?

– Выдумала? Зачем ей выдумывать?

– Откуда мне знать, черт побери? Просто я чую, что в этой истории есть какая-то слабина, так что сделайте то, о чем вас просят. Проверьте газеты за ноябрь шестьдесят первого.

* * *

– Итак, – возобновила допрос Элеонора, – вы бросили Макса умирать?

Джейн кивнула, но тут вспомнила, что Элеонора несколько раз предупреждала ее не кивать, потому что кивки нельзя записать на пленку.

– Да. Это правда.

– Вы не подумали о том, чтобы вызвать скорую помощь? Вам не было жалко бросать его в таком состоянии?

Джейн фыркнула.

– Разве что на две секунды. Он убил Глорию Брауни, отобрал у меня деньги и бог знает что еще делал с другими девушками. Так что нет – Макс не заслужил, чтобы я вызывала для него скорую помощь. – Она посмотрела на Элеонору, потом на Ожье. – Я не жалею, что он умер. Туда ему и дорога. Но я его не убивала. Я всего лишь закрыла дверцу машины, забрав свои деньги, и при этом подумала: «Я не убийца, я просто оставляю его одного, это не преступление». Я не сделала ничего незаконного. Гейл тоже так сказала… ничего незаконного, потому что я его даже пальцем не тронула.

«Ну да, – подумала Элеонора, – адвокат этого не упустит». Она живо вообразила, как защитник Джейн просит ее повторить последние предложения из протокола допроса и, торжествуя, поворачивается к присяжным с возгласом: «Вы слышали, дамы и господа? Она уверена, что не совершила ничего предосудительного, потому что не тронула его даже пальцем».

Элеонора решила рискнуть:

– Вы признались Гейл, что забеременели от ее отца?

– Сначала я хотела сказать ей, что он сделал, но она-то ни в чем не виновата и всегда была добра со мной. Кроме того, отомстить я хотела ему, а не Гейл. Ему и его мерзкой жене.

– Расскажите, как вы ему отомстили.

Джейн пожала плечами.

– Я уже говорила, что собиралась завернуть в одеяло куклу, сделав вид, что это его ребенок. Напугать его как следует, чтобы миссис Уайтхолл тоже поняла, чем занимается ее муж, стоит ей отвернуться. Но духу не хватило. Вдобавок после всего я была в полном раздрае. В Линтоне хорошо – всем до лампочки, кто ты и откуда, все ведут себя приветливо и не суют нос в чужие дела. До Линтона я была как сумасшедшая, меня швыряло из стороны в сторону, словно маятник. Эмоционально, я имею в виду. А в Линтоне на меня никто не наезжал и не отталкивал меня, я постепенно успокоилась и через год или два стала чувствовать себя совершенно нормально. После событий в Хэрроуфорде меня такое положение полностью устраивало, у меня не было причин куда-то уезжать. Сюзи хорошо ко мне относилась и до сих пор хорошо относится, даже после того, как встретила Саймона и родила ему ребятишек. Никогда не думала, что скажу это вслух, но я совершенно довольна личиной Мишель без фамилии, работающей в местном магазине.

Элеонора нахмурилась.

– Но это еще не конец, не так ли? Потому что вы все-таки покидали Линтон.

– Нет, не покидала, я же ясно сказала.

– Вы приезжали в Хэрроуфорд и домой к Дениз Монтагью. И к Джозефу Уайтхоллу.

Джейн отрицательно затрясла головой.

– После приезда в Линтон я не была ни в одном из этих мест.

Элеонора вздохнула. Джейн ей нравилась, но и позволять, чтобы ее держали за дурочку, она не собиралась.

– Вы всем им хотели отомстить за то, что они с вами сделали. Поэтому поехали в Хэрроуфорд и убили Стеллу Чэпмен, затем Дениз Монтагью и, наконец, Джозефа Уайтхолла, изнасиловавшего вас двенадцать лет назад.

– Неправда! – негодующе воскликнула Джейн.

– Вы отрицаете, что ненавидели их и желали им смерти?

Джейн потерла лоб.

– Конечно, я их ненавидела. Конечно, желала им смерти. – Она заговорила громко и быстро. – Но это не значит, что их убила я. Я вам рассказала, каково было жить в Хэрроуфорде. Сотни, если не тысячи женщин ненавидят Чэпмен и Монтагью.

Элеонора посмотрела прямо в сердитые глаза Джейн и спокойно произнесла:

– Да, но не сотни ненавидели Джозефа Уайтхолла.

Джейн сузила глаза, выдержав взгляд Элеоноры.

– Вы думаете, такие насильники, как Джозеф Уайтхолл, останавливаются на одной жертве?

* * *

Элеонора и Ожье вернулись на кухню. Детектив надорвала пачку печенья из семян канны.

– Джейн Макэвой – олицетворение всего, что мне известно об убийцах, вплоть до факта предпочтительного использования ядов преступниками женского пола. Если собрать вместе все характеристики преступниц, о каких я слышала на курсах, против ее имени можно поставить галочку в каждом пункте.

Элеонора откусила от печенья и подумала: «Если Джейн предстанет перед судом, получит приговор и сядет в тюрьму, то меня будут приглашать читать лекции другим сыщам, и я буду часто ссылаться на это дело».

Она взглянула на Ожье, наливавшего кипяток в две чайные чашки, и добавила:

– И все же полагаю, что она не виновата.

– Вы серьезно, босс? – Стажер повертел в пальцах кусок печенья, словно впервые видел этот сорт. – Господи, мы потратили на допрос несколько часов и не смогли сделать лучшего вывода? – Он откусил от печенья и помахал появившемуся на пороге констеблю. – Чарли, нашел что-нибудь?

Констебль ухмыльнулся.

– Ага. Только не в городских газетах, а в «Виммера мейл-таймс», местной газетке. – Он открыл блокнот. – Двадцать первого ноября шестьдесят первого года. Сообщение об автомобильной катастрофе в окрестностях Хоршема, в которой при попытке избежать столкновения с кенгуру серьезно пострадал Максвелл Асквит. Кроме него, в машине никого не было. Асквит выжил благодаря проезжавшему мимо водителю, вызвавшему с близлежащей фермы скорую помощь. Никакие другие подробности в статье не указаны. Заметка призывала местных жителей быть осторожнее на дорогах по ночам из-за возможных столкновений с кенгуру.

Элеонора и Ожье переглянулись.

– И ни слова о Джейн, – уныло констатировала детектив.

Чарли перевернул страницу блокнота, вырвал следующую и вручил ее Элеоноре.

– Я нашел Максвелла Асквита в телефонном справочнике. Хотя не могу поручиться, что это тот самый, вряд ли в Австралии наберется много людей с таким же именем и фамилией.

Элеонора взглянула на адрес и номер телефона.

– Уодонга. Слишком далеко, чтобы успеть туда до конца дня. – Она посмотрела на часы. – Но для быстрого звонка человеку, которого Джейн якобы бросила умирать, времени вполне хватит.

* * *

Когда Ожье снова включил магнитофон, Элеонора остановила внимательный взгляд на лице Джейн, чтобы тщательно изучить ее реакцию.

– Я только что поговорила с водителем, Максом. Он утверждает, что во время аварии с ним в машине никого не было.

– Что? – Джейн сдвинула брови. – Нет-нет, он врет. У него весь лоб был в крови, изо рта тоже кровь текла…

– Так или иначе, он жив и здоров. Говорит, что хорошо помнит аварию и что был один.

– Да врет он все! – сорвалась Джейн. – Я, конечно, не видела его мертвым, так что он мог выжить. Если это правда, то мне следует радоваться, что он на меня не заявил, но я точно была в его машине во время аварии.

– Зачем ему лгать?

Джейн взвесила ответ в уме.

– У него голова была разбита. Может, когда я убежала, он отключился, а придя в себя, не смог вспомнить, как все произошло? Меня никто не упомянул, потому что они не знали, что я вообще там была, поэтому у него мое присутствие не отложилось в памяти.

Элеонора побарабанила пальцами по крышке стола. Джейн не было никакого смысла оговаривать себя и признаваться в неоказании помощи жертве автокатастрофы. Это ее не красило, что побуждало Элеонору поверить в ее честность, но если девушка не лгала, то почему лгал Макс? Элеонора не могла объяснить причину и в то же время понимала: если найти ответ, то она на шаг приблизится к разгадке тайны.

Джейн прервала поток мыслей детектива:

– Если Макс врет, а я говорю правду, вы же понимаете, что это значит?

Элеонора чуть не ответила «конечно». Джейн, похоже, на шаг ее опережала.

– Хорошо, выкладывайте свою гипотезу, – наконец сказала она.

– Это означает, что ему неизвестно, в курсе ли вы убийства Глории Брауни, говорили вы со мной или не говорили и знаете ли вообще о моем существовании. Могу поспорить, что вы сказали ему о расследовании убийств, совершенных на прошлой неделе, а не об убийстве, которое произошло двенадцать лет назад. Его это вполне устраивает, тем более что двоих сообщников больше нет в живых. Ему только не хватало, чтобы всплыло убийство Глории Брауни. А оно всплыло.

Джейн была права, но только если она не выдумала историю об убийстве Глории Брауни. Сообщение об убийстве требовало проверки, а Коттер, конечно, отметет такую просьбу с порога. Элеонора представила его циничный лай: «Ни трупа, ни заявления о пропаже человека? Почему она не сообщила об этом так называемом убийстве еще двенадцать лет назад и помалкивала все это время? Ты что, не видишь, Смит, что она плетет паутину лжи, а ты в нее с разбегу вляпалась?»

– Объявляю еще один перерыв на полчаса, – скомандовала она Ожье.

* * *

На этот раз детектив отправилась не на кухню, а в помещение оперативного штаба. Ожье последовал за ней с хмурым лицом.

– В чем дело, босс? – спросил он, когда они закрыли дверь.

– В чем дело? – не сдержавшись, передразнила его Элеонора. – Дело в Джейн, Хэрроуфорде, фальшивых именах, трех убийствах, шестистах мертвых детях, а теперь еще в Максе и автокатастрофе, не говоря уже о Норе-Саре Тейлор и чертовой Глории Брауни. Слишком много событий, людей и лжи. Вот в чем дело. Мне требуется время подумать. Что-то здесь не так, и я имею в виду не только убийства. Мы чего-то недопонимаем.

– В отношении Джейн?

– Может быть… вероятно. Вы правы – у нее нет алиби и много мотивов. – Элеонора взмахнула списком вопросов, подготовленных для допроса. Коттер настоял на том, чтобы его просмотреть, и неохотно утвердил, сделав незначительные поправки. – Вопросов тоже слишком много. Например, почему выкопали именно ее мертвого ребенка? Ведь это практически исключает другие потенциальные жертвы сексуального насилия со стороны Уайтхолла. Не так ли?

Ожье кивнул.

– Да. Кто-то другой не стал бы выкапывать труп ее ребенка.

– Мы должны найти способ определить, врет Джейн или говорит правду. Истории о Глории и Норе – хорошая зацепка. Давайте сначала поищем Глорию…

– Нужно проверить личные дела в Хэрроуфорде и установить, у кого Глория Брауни была записана медсестрой, – возбужденно ответил Ожье. – Если такой записи нет, значит, она убита.

Элеонора покачала головой.

– Это не доказывает факт убийства. Нам понадобится сначала обнаружить тело, а где его искать? Кроме того, вы думаете, Коттер позволит вести такие поиски?

Ожье в знак согласия молча скривил губы.

– А Нора? Ее настоящее имя мы можем установить и заодно проверить, проводились ли ее похороны в той церкви. Впрочем, это не доказывает, что Стелла Чэпмен обожгла ей руку или что Нора отчаянно хотела сбежать из Хэрроуфорда и обожгла ее сама.

– Поднять историю болезни в больнице? – предложил Ожье, как и положено помощнику, записывая основные пункты на доске.

– Хотя в больнице могут подтвердить, что она поступила с ожогом и заражением крови, в то время от заражения крови умирало много народу, и что еще важнее – это опять же не доказывает, что в Хэрроуфорде было совершено преступление.

– Значит, надо поговорить с другими людьми, находившимися в Хэрроуфорде в шестьдесят первом, – медсестрами, пациентками.

Элеонора раздраженно махнула рукой.

– Проблема в том, что это практически невозможно. Дениз и Стелла мертвы, а остальные медсестры, которых мы опросили, работали в приюте лишь последние несколько лет.

– Дадим объявление в газеты или даже на телевидение. Комиссар полиции Квинсленда однажды так сделал. Попросим бывших медсестер и пациенток позвонить в полицию.

– Если б другие медсестры что-то знали о смерти шестисот младенцев и двух девушек, они уже дали бы какие-то показания, а если до сих пор этого не сделали, то уже не дадут. Даже если Коттер разрешит объявить общенациональный розыск, он скорее оплатит мне поход в парикмахерскую, чем хоть одна из этих женщин признается в рождении незаконного ребенка в Хэрроуфорде в шестьдесят первом году. – Элеонора присела, посмотрела на доску и написанное стажером. – И все это прекрасно устраивает Джейн.

– Так что нам тогда делать? – спросил Ожье.

– На мой взгляд, у нас есть два варианта. Вариант номер один: мы принимаем все, что говорит Джейн, на веру… – Ожье хмыкнул, но послушно записал: «Принимаем все, что говорит Джейн, на веру». – В таком случае мы должны освободить ее из-под ареста, потому что у нас нет доказательств, привязывающих ее к местам преступлений. А значит, нам следует пойти другим путем.

– Каким?

– Джейн права в одном. Если Уайтхолл изнасиловал ее, а тут я ей верю, – Ожье тоже согласно кивнул, – то неизвестно, сколько других девушек забеременели, как она, и попали в Хэрроуфорд.

– Почему же тогда выкопали только один гроб – с ребенком Джейн?

Элеонора помахала листком с вопросами.

– Именно об этом я и собираюсь спросить ее после перерыва.

– Хорошо, в чем тогда состоит второй вариант – если мы не верим всему, что говорит Джейн?

Элеонора тяжело вздохнула.

– Мы не примем ее заявление о невиновности. В таком случае мы должны вычленить из ее показаний известные факты и отсеять их от всего остального, отделив таким образом правду от вымысла.

– Под вымыслом вы имеете в виду ложь, так ведь? – Ожье перестал писать, ожидая ответа.

– Пожалуй. Если только…

– Босс, неправда – то же самое, что и ложь. И она явно завралась. Хотите знать, почему я думаю, что она врет?

– Хорошо, мистер Будущий Детектив, почему?

– Она несет весь этот вздор, чтобы придумать для себя идиотское оправдание убийства трех человек. «Все меня притесняли и обижали, – издевательски пропел он тонким голоском. – Я всего лишь хотела поквитаться с ними за то, что они со мной сделали, когда мне было четырнадцать лет». Нет, правда… – Он развел руками. – Неужели вы не видите, что она ведет дело к тому, чтобы ей скостили срок за непредумышленное убийство или оправдали ее на почве самозащиты?

Дверь вдруг распахнулась, и в комнату влетел Коттер.

– Я думал, что вы оба допрашиваете эту потаскуху…

– Так точно, сэр, – подтвердила Элеонора. – Мы всего лишь взяли перерыв, чтобы обсудить дальнейшую тактику. Дело сложнее, чем мы…

– Дай сюда! – Он выхватил из рук Элеоноры список вопросов. – Ты все вопросы задала?

Элеонора замешкалась с ответом чуть дольше, чем следовало.

– Ты там просидела не один час, Смит. Чем вы оба занимались? Она созналась? Мотивы налицо, алиби нет, возможность у нее была, готовилась годами… – Коттер повернулся к Ожье. – Вы говорили мне, что улик хватит, чтобы засадить ее до конца жизни.

Элеонора бросила гневный взгляд на стажера. Тот промямлил:

– Я, пожалуй, немного преувеличил, сэр, зная, что вы хотите получить результат на блюдечке… Мне показалось, сэр, что все, как вы и говорили, указывало на ее виновность.

Элеонора не выдержала и вмешалась:

– Многое говорит о том, что она виновна, сэр, однако нет никаких свидетельств, что она действительно находилась на месте…

Коттер перебил ее, ткнув указательным пальцем в доску:

– Это еще что за херня? Принять все, что говорит Джейн, на веру? Освободить из-под ареста? Продолжить расследование в другом направлении? Ты совсем рехнулась, Смит?

– Нет, сэр. Я объясняла Ожье, что у нас есть две воз…

– Хватит! Я отстраняю тебя от расследования.

– Вы не можете этого сделать. Я единственный человек, кто знает все подробности дела, и я практически его раскрыла.

– Не надо мне говорить, что я могу и чего не могу. Ты предвзята, потому что такая же баба, как она. Я не потерплю, чтобы мой отдел обвиняли в коррупции.

– Коррупция и предвзятость – разные вещи. И я не предвзята. – Элеонора глянула на стажера в поисках поддержки. Тот сделал вид, что вытирает тряпкой угол доски. Тогда она повернулась к начальнику. – В любом случае я еще не закончила допрос.

– Да что ты говоришь?.. Я его сам закончу. И обещаю, Смит, допрос займет меньше времени, чем твой поход в парикмахерскую. – Коттер энергично покачал головой. – Сядь по другую сторону зеркала. Может, научишься чему-нибудь…

Элеонора

1973 год

Едва Ожье нажал клавишу на магнитофоне, Коттер взял с места в карьер:

– Ладно, расскажи мне о могиле своего ребенка.

– Что рассказать? – не поняла Джейн.

– Не пытайся водить меня за нос, – прорычал Коттер.

Джейн облизнула губы, пожала плечами.

– Ну-у… я просто стояла у края могилы. Смотрела на нее, как дура.

– И ты уже тогда хотела… – Коттер кашлянул, как показалось Элеоноре, в знак фальшивого участия или неловкости, – забрать ребенка с собой?

– Да. Но у меня не получилось.

– Что значит «не получилось»? Только не говори, что у тебя сдали нервы.

Было ясно, что Коттер не верит ей ни на йоту. В его представлении любой, кто мог безжалостно убить трех человек, не побоялся бы вытащить из могилы гнилые кости, даже если этот кто-то был женщиной.

– Я не хотела… даже смотреть на него, – жалобным голосом ответила Джейн.

– Странно. Ну и что же ты с ним сделала?

В голосе Джейн отчетливо зазвучало раздражение.

– У меня не было выбора. Мне пришлось его оставить, и я… уехала.

В памяти Элеоноры навсегда отпечаталось холодное дождливое утро, когда они нашли гроб, выковырянный из стылой земли, с сорванной крышкой, разбросанными щепками и бездонной пустотой внутри. Сиротливый, по выражению Клэр.

– Ты так и не сказала, что с ним сделала. Не юли!

Коттер впился взглядом в лицо Джейн. Элеонора заметила, что та начала нервничать.

– Хорошо. – Джейн вытерла слезы. – Это я его убила. Не нарочно – я не отдавала отчета в том, что делаю. Мне казалось, что таблетки давали нам всем, чтобы мы пребывали в полусонном состоянии и не пытались сбежать или нарушить правила. Но заведующая предупредила меня, что, если я откажусь их принимать, мой ребенок попадет на кладбище. Я ей не поверила или просто забыла о ее словах, не помню уже…

Коттер покачал головой.

– Мне пофиг, какие дурацкие таблетки вы там принимали или не принимали, и, честно говоря, пофиг, был у тебя ребенок или нет. Ты думаешь, что сама убила его. Что ж, мы можем добавить твое заявление в перечень обвинений. Кроме того, все это только к лучшему… Нет, честно, какого рода жизнь ты могла обеспечить бедному ублюдку?

Джейн потупилась в стол, схватившись за края обеими руками.

– Мне не дали возможности обеспечить своему ребенку никакой жизни. Его собирались отдать на усыновление, чтобы он даже не знал имени настоящей матери. По-вашему, так было бы к лучшему?

– Слушай сюда, мамзель, это не имеет никакого отношения к делу. Меня интересует только то, где он сейчас, глупая маленькая шалава.

Элеонора завороженно и встревоженно заметила, как внутри Джейн что-то надломилось.

– В чер-то-вом гробу, – процедила она сквозь зубы и, прищурившись, добавила: – Глупый маленький кретин.

Элеонора невольно зажала рот рукой. Коттер не потерпит, чтобы какая-нибудь девица назвала его кретином.

Однако суперинтендант даже глазом не моргнул и только очень медленно произнес:

– Даю тебе единственный шанс, Джейн Макэвой, поскольку знаю, что это ты выкопала гроб и похитила то, что осталось от ребенка. Ты, возможно, не в курсе, но уже за эти два преступления тебе светит пятнадцатилетний срок. Почему бы не рассказать, куда ты дела останки своего мертвого ублюдка, чтобы я мог сообщить судье о том, что ты помогала следствию? Как насчет этого? Не хочешь помочь полиции, как порядочная маленькая девочка?

Джейн бросила на полицейского полный ненависти взгляд.

– Я ни хрена не понимаю, к чему вы клоните. Я оставила своего ребенка на этом жалком кладбище и никогда туда больше не возвращалась.

– Красиво играешь, – похвалил Коттер. – И кое-кто, – он мотнул головой в сторону зеркальной перегородки, – даже готов тебе поверить. Но только не я. Я-то знаю, что ты сучка, воровка и убийца. Так что слушай сюда. Мне пофиг, что ты делала с ребенком давным-давно, и мне даже пофиг, что ты сделала со скелетом или с тем, что нашла в гробу на прошлой неделе. Зато мне не пофиг, что ты убила трех неповинных людей, и ты за это ответишь. – Впившись глазами в Джейн, он рявкнул: – Допрос окончен.

Проследив за Ожье, вынимающим кассету из магнитофона, Коттер снова повернулся к Джейн.

– Ни одна лживая сука и шмара не смеет называть меня кретином, не поплатившись за это. Тем более если она еще и убийца. Мне говорят, – он постучал пальцем по желтому конверту на столе, – что у нас недостаточно улик, чтобы отдать тебя под суд. – Коттер скривил губы в холодной улыбке. – Но это не помешает мне упечь тебя за решетку до конца твоей жизни.

Элеонора

1973 год

– Вот как это делается, Смит, – объявил Коттер, шлепнув красной папкой по столу.

Элеонора оторвала взгляд от свидетельских показаний жертв кражи со взломом в Уиндури, расследование которой поручил ей начальник. Она уже поняла, что кража была подстроена ради получения страховки, однако осторожничала, потому что Коттер искал малейшего повода, чтобы сплавить ее в архивы.

– И как же? – спросила она недовольно, но без вызова.

Коттер чуть не рассмеялся и наклонил голову набок.

– Учись, как обламывают упертых лживых убийц, когда не хватает улик, чтобы направить дело в суд.

В папке лежал документ под названием «Заключение криминально-психиатрической экспертизы». Под заголовком значилось: «Пациент: Джейн Элизабет Макэвой. Эксперт: д-р Тайлер Хьюсон, отдел уголовного розыска полиции штата Виктория. Дата: 16 июня 1973 года».

– Читай и мотай на ус, Смит, – громко объявил Коттер, направляясь в свой кабинет. – Читай и мотай на ус.

Элеонора закрыла папку, к горлу подступила тошнота. Чтобы понять замысел Коттера, не требовалось большого ума. Она отнесла папку на кухню, где прихватила с собой чашку чая, и перешла в комнату оперативного штаба. По крайней мере, там можно спокойно прочитать заключение, и никто не услышит, как она пыхтит от гнева и безысходности.

Открыв дверь, Элеонора застала в комнате Ожье, готовящего к сдаче в архив пачки желтых конвертов.

– Что вы делаете? – резко спросила она, сразу же поймав себя на мысли, что говорит тоном Коттера.

– Дело закрыто, босс. Коттер приказал отправить все материалы в архив. – Ожье махнул рукой на ряд пустых коробок в углу.

– Дело не закрыто.

– Закрыто, босс. Коттер… э-э… провел еще один допрос. Джейн полностью призналась.

– Что-о? Если бы она собиралась признать свою вину, то сделала бы это во время нашего допроса или в момент ареста. Кроме того, вы сами согласились, что нам не все понятно.

– Ну да… Оказалось, что нам всего лишь было непонятно, как добиться признания. Я имею в виду – против признания не попрешь.

– Ох, какого черта! Вы что, не понимаете? – Возникла неловкая пауза. – Извините, это ни в какие ворота не лезет! Вы сами слышали ее показания. Она настаивала, что никого не убивала. А потом ее допрашивает Коттер – р-раз, и она полностью признается… Не подозрительно?

Ожье пожал плечами.

– Наверное, у него больше опыта ведения допросов. И лучше получается…

– Лучше получается наезжать? Тут я, пожалуй, соглашусь. Вы присутствовали на повторном допросе, записывали показания?

Он покачал головой.

– Кажется, это делал Боб Патерсон.

– О боже, значит, Коттер мог вытворять что левая нога пожелает!.. Как вы думаете, какой процент людей в Австралии признаю́тся в совершении преступления, а позже полностью оправдываются судом? Навскидку?

Ожье пожал плечами.

– Полпроцента? Один процент?

– За попытку – зачет, но вы ошиблись. Тридцать три процента! Если учитывать людей с психическими отклонениями, то еще больше. Джейн… эта ее дыра в животе, рассказы о Максе, Глории и Норе… Любой согласится, что она не в себе, а потому не в состоянии сопротивляться методам убеждения Коттера. Что, увы, подводит меня к этому документу.

Она показала ему красную папку.

– Что это? – спросил Ожье.

Элеонора села за пустой стол.

– Коттер назначил экспертизу Джейн с участием домашнего психиатра.

– И что?

– Я еще не прочитала заключение, но заранее знаю, что в нем сказано. Не в деталях, а по сути. И какие оно содержит рекомендации.

– Откуда вы можете это знать?

– Потому что я помню, кто такой Хьюсон, и потому что Коттер, бросив папку на стол передо мной, сразу же смылся в свой кабинет.

– Вы собираетесь его читать? Сейчас?

– Для этого я и пришла сюда – надеялась найти спокойный уголок.

– Можно мне прочитать заключение вместе с вами, босс?

– Нет, нельзя. – Элеонора вздохнула, увидев разочарование на лице стажера. – А-а, ладно… Но мы сразу перейдем к последнему разделу, потому что только он имеет значение и потому что Коттер меня уволит, если я буду долго отсутствовать.

Ожье пододвинул стул, Элеонора раскрыла папку, пробежала взглядом по оглавлению документа и открыла его на странице двадцать четыре.

Часть 6. Заключение

Психиатрическая экспертиза, подробно описанная в данном отчете, показывает, что обвиняемая демонстрирует длительную историю бредовых состояний в сочетании с психотическим расстройством, характеризующимся преимущественно нарушением содержания мышления. В настоящее время у обвиняемой наблюдается обострение хронического психического заболевания, которое, по-видимому, началось в 1961 году (когда пациентка забеременела вне брака) или еще раньше. В частности, пациентка проявляет симптомы и сама сообщает о стрессовых переживаниях, тревоге, паранойе и ряде прошлых и настоящих бредовых идей. У пациентки, по-видимому, случаются периоды ясности ума, во время которых она демонстрирует понимание предъявленных ей обвинений. Она полностью призналась в совершении преступлений, хотя и реагирует на попытки эксперта и начальника отдела угрозыска Балларата обсудить последствия ее признания крайней замкнутостью. Обвиняемая не проявляет признаков раскаяния или сожаления. По этим причинам эксперт считает, что она представляет физическую угрозу для других лиц, по отношению к которым может испытывать мстительность.

– Я понял слова «призналась» и про «раскаяние» с «сожалением», – сказал Ожье. – Остальное – сплошная абракадабра. Эксперт, похоже, делает вывод, что она спятила. Я правильно понял?

– Тонкостью выражений вы не отличаетесь, как я посмотрю… Однако вы правы, можно и так выразиться.

– Но что в этом плохого? Вы сами говорили, что она психически неуравновешенная.

– Я говорила, что она, возможно, неуравновешенная, но не называла ее сумасшедшей. Хьюсон шьет ей дело, чтобы засунуть ее в приют для умалишенных и объявить: «Дело закрыто», в то время как это далеко не так.

– Откуда вы знаете об их намерениях?

– Можете мне поверить. Я знаю, как устроены мозги таких типов, как Хьюсон и Коттер. И вы тоже это поймете, когда прочитаете последний раздел.

Она перевернула страницу.

Часть 7. Рекомендации

Следующие рекомендации даются исключительно на основании психиатрической оценки обследуемой.

Рекомендация № 1

В связи с психическими и психиатрическими нарушениями обвиняемая мисс Джейн Макэвой освобождается от явки в суд для дачи показаний по уголовным обвинениям, изложенным на странице 2 настоящего заключения.

– Освобождается от явки в суд? – воскликнул Ожье. – После того как она призналась в убийстве трех человек?

– Читайте дальше, – безучастно подсказала Элеонора.

Рекомендация № 2

Обвиняемую необходимо направить в психиатрическую больницу, где она сможет получить целенаправленное долговременное лечение от продолжительных психозов и истерической псевдологии.

– Это еще что за штука такая? – спросил Ожье, указывая на последние два слова.

Элеонора была рада, что эту тему освещали в ходе курса «Как мыслит убийца?».

– Так называют расстройство, при котором люди испытывают потребность выдумывать истории о своей жизни, обычно для того, чтобы произвести впечатление на окружающих, привлечь к себе внимание, для поднятия самооценки, а иногда для достижения конкретных целей – чтобы устроиться на работу или впечатлить девушку.

– Другими словами, патологическая лживость?

– Причем речь идет о крайних значениях шкалы. Иногда такие люди повторяют ложь столь часто, что сами начинают в нее верить, и тогда фантазии в их уме превращаются в реальность.

– То есть Джейн чокнулась и бредит?.. Ну да, вы правы, ее упрячут в психушку.

– Вот-вот, это и есть подход Хьюсона. Читайте дальше.

Рекомендация № 3

Срок лечения – на усмотрение Ее Величества.

Ожье присвистнул.

– То есть бессрочно?

– Ага. Бессрочно. Помните, как Коттер пообещал, что упечет ее за решетку до конца жизни? Ну вот: рекомендация номер три как раз и говорит, что она будет находиться в закрытом учреждении до самой смерти. Или до тех пор, пока кто-то не докажет, что Хьюсон был неправ. А теперь посмотрите сюда.

Детектив указала на приписку от руки в нижней части страницы.

«Пациентка принята в психиатрическую больницу Арарата 17 июня 1973 года».

– Между заключением экспертизы и приемом в больницу всего один день. Никаких независимых проверок, судей и жюри присяжных. Только Коттер и Хьюсон.

На бумаге все выглядело идеально. Можно сдавать дело в архив – именно так, как хотел Коттер. Дело закрыто.

* * *

– Не надо убирать никаких бумаг из этой комнаты, – сказала Элеонора.

– Но, босс, вы больше не мой босс, – встревожился стажер. – Коттер приказал очистить комнату к завтрашнему утру.

– Хорошо. – Детектив взглянула на часы. – У меня есть остаток дня и ночь, дабы доказать, что Хьюсон неправ и что Джейн справедливо назвала Коттера кретином.

Ожье встревожился еще больше.

– Господи, босс, что у вас на уме?

Элеонора посмотрела на черную доску, с которой еще не успели ничего стереть. Список подозреваемых. Если Джейн не виновата в убийствах, то, по логике, Элеоноре следовало перебрать имена из списка. И первой в нем значилась миссис Алисия Уайтхолл.

– Я нанесу визит скорбящей вдове.

Джейн

1973 год

– Она говорит, что ее задача – слушать, а моя – рассказывать все как на духу. Я начинаю рассказывать, а через три минуты она поднимает руку и прерывает меня. Ей, как видно, неинтересно слушать о приглашении на свадьбу и о том, как меня, накачав шампанским, изнасиловал отец лучшей подруги. В четырнадцатилетнем возрасте.

– Да-да, – бормочет женщина, отмахиваясь от моих слов. – Но мы здесь не для того, чтобы обсуждать ваши детские впечатления.

Конечно, не для того. Чтобы извлечь «пользу» из наших встреч, я, очевидно, должна рассказать ей все подробности убийств: как я решила, кого убивать, какой яд выбрать, как узнала местонахождение жертв, каким образом умудрилась заставить их принять отраву и насколько раскаиваюсь в содеянном по шкале от одного до десяти.

У нее едва слюни не текут, когда она все это перечисляет. Элегантная черная ручка хищно зависает над элегантным черным планшетом.

Я смотрю на собеседницу в упор.

– Начнем с первой жертвы, – говорит она. – Со Стеллы Чэпмен. Что вы чувствуете по отношению к ней?

– Я рада, что она мертва.

– Хорошее начало. Молодец.

– Молодец? Мне не пять лет.

– Нет, конечно. – Женщина щелкает кнопкой авторучки, пряча кончик стержня. – Поэтому вы и находитесь здесь. Будь вам пять лет, вас не держали бы в учреждении для душевнобольных преступников, не так ли?

Мы сидим напротив друг друга. Наглый полицейский выдавил из меня признание, но я не намерена повторять ту же ошибку.

– Ладно, – говорит женщина, снова щелкая ручкой. – Почему вы желали смерти Стелле Чэпмен?

– Я сказала, что рада, что она мертва, но не говорила, что желала ей смерти. Рада – потому что она относилась к нам как к отбросам человечества. Кроме того, из-за нее умерла Сара-Нора Тейлор, и, насколько мне известно, Стелла Чэпмен причастна к убийству Глории Брауни.

Женщина отмахивается от последней фразы точно так же, как от рассказа об изнасиловании. Правда, на этот раз не машет рукой – просто меняет тему.

– Вы считаете, что Стелла Чэпмен и заведующая приютом убили и вашего ребенка?

Интересный поворот.

– А вы считаете меня сумасшедшей? Ребенок умер, потому что я каждый вечер отрыгивала таблетки с витаминами.

Она что, не прослушивала пленки с записью допроса в полиции? Ни с кем не совещалась?

Женщина вздыхает.

– Мистеру Уайтхоллу вы все-таки желали смерти, если он вас изнасиловал?

– Когда после похорон меня выпустили из Хэрроуфорда, я собиралась завернуть в одеяло куклу и принести к нему домой, чтобы посмотреть на его реакцию. «Вот ваш ребенок, мистер Уайтхолл», – хотела сказать я. Но мертвому уже ничего не покажешь, правда?

Женщина приподнимает брови и что-то пишет.

– Как вы собирались отомстить?

Я пожимаю плечами.

– Я всего лишь хотела, чтобы все узнали, что со мной сделал влиятельный и богатый мистер Уайтхолл. Но если нет ребенка, нет и доказательств, поэтому мне незачем было к нему приезжать.

– Даже если б вы привезли к нему ребенка, это еще не доказательство, что он или кто-то другой вас изнасиловал.

– А кто тогда? Непорочное зачатие?

Женщина поджимает губы.

– Вы могли переспать с кем-то по согласию.

Тут у меня слетает крыша.

* * *

На следующей встрече я извиняюсь за вспышку ярости и гарантирую, расписавшись в формуляре на ее планшете, что мое отношение к ней будет «характеризоваться должной степенью уважения».

– Хорошо, – говорит женщина. – Молодец!

Однако теперь в комнате постоянно торчит охранник.

Она спрашивает меня о дыре в животе.

– О какой дыре вы говорите? – спрашиваю я и глажу ладонью робу, скрывающую дыру.

Женщина странно смотрит.

– Это могло бы вам помочь.

Я упомянула дыру всего один раз – на допросе в полиции – и в сложившейся ситуации не горю желанием об этом распространяться. Однако, зная, что меня будут держать здесь до тех пор, пока дочь королевы-матери не соизволит меня выпустить, я решила, что откровенность вряд ли сильно повредит моему положению. Тем более что в списке решений Ее величества наверняка много пунктов поважнее моего освобождения.

Поэтому я рассказываю, что дыра появилась после того, как из меня вынули ребенка. Она росла с каждым днем, пока не достигла точного размера новорожденного, чьим отцом, не забываю напомнить я, был мистер Уайтхолл. Я могла бы заработать целое состояние в роли удивительной Дырявой девушки. Или, на худой конец, хозяин балагана мог заработать на мне.

Женщина быстро строчит, охранник таращит глаза. А что он ожидал услышать – вежливую болтовню о погоде? К тому же в этом месте наверняка много настоящих сумасшедших. Или я ошибаюсь?

Начав рассказывать, я не могу остановиться. Я говорю ей – нет, им, потому что охранник не может не слышать, даже если б захотел, – что каждое утро первым делом ощупываю дыру. Каждое утро я хнычу, вспомнив о ней. Дыра пульсирует, причиняя непреодолимую боль, от которой не спасают никакие таблетки, она не поддается действию успокоительных средств или попыткам отвлечься. Дыра давит, пустота внутри меня весит как приличных размеров булыжник. Иногда – один раз, два раза или десять раз – дыра захватывает все мое естество, проглатывает меня, и я погружаюсь в бездну, где нет ни воздуха, ни звука, ни света, ни жизни. Я превращаюсь в точку меньше той, что ставят в конце предложения. Потом еще больше уменьшаюсь в размерах и становлюсь меньше зародыша ребенка до его возникновения. Дыра бесконечна во всех направлениях, в каких может простираться бесконечность.

Особенно бесконечна пустота там, где когда-то был ребенок.

Элеонора

1973 год

Элеонора решила, что слезы Алисии Уайтхолл достаточно искренние, но в то же время была уверена: страна кишит женщинами, ждущими смерти мужа, так что причину вдовьих слез – скорбь или облегчение – определить трудно.

В последние годы так называемые фемки прочистили мозги многим женщинам, однако вряд ли нашелся бы хоть один мужчина – точнее, женатый мужчина, – который согласился бы открыть разум и кошелек в пользу того, чтобы жена не сидела дома и занималась чем-то помимо домашней рутины и наведения чистоты. Да еще и раскрывала рот.

Разумеется, время от времени жена подсыпала в виски мужа снотворное или добавляла в его любимое рагу ядовитые грибы, что, возможно, в свое время проделала Дениз Монтагью, но, как правило, жены осторожничали, выбирая слишком малую дозу, отчего мужа просто выворачивало наизнанку. В итоге получался жестокий парадокс: жене приходилось ухаживать за отравленным мужем, помогать ему восстанавливать здоровье и надеяться получше подготовиться в следующий раз. Вот только следующий раз не наступал, потому что почти смертельный исход, повторившийся дважды, мог вызвать слишком большие подозрения. Жене приходилось мириться с грязными привычками мужа, мелкими плевками в душу, внебрачными похождениями, десятилетиями влача унылое существование и уповая на то, что, по статистике, она должна пережить супруга.

Удивленная желанием полиции «задать еще пару вопросов», миссис Уайтхолл закатила глаза, тем не менее впустила детектива и провела ее в гостиную, в которой мог бы уместиться весь дом Элеоноры. Комната с антикварной мебелью, настоящими картинами и пальмами в медных кадках дышала богатством, что немедленно насторожило Элеонору. Стоило им присесть, а детективу выразить соболезнования, как хозяйка пустила слезу.

Элеонора заскрипела зубами от сознания предстоящей неприятной задачи. И выполнить ее требовалось как можно быстрее, еще до ареста устроителей ложной кражи со взломом и до того, как Коттер успеет пожаловаться на нее в управление собственной безопасности за некомпетентность и невыполнение приказов.

Детектив хорошо подготовилась и знала, что Джо Уайтхолл владел большой успешной компанией по продаже пестицидов и удобрений и что пестициды среди прочего нередко содержали масло болотной мяты. Для начала она спросила миссис Уайтхолл, что ей известно о товаре, на продаже которого разбогател ее муж.

– Вы знаете, что входило в состав химикатов, которыми торговал Джозеф Уайтхолл?

– Зачем? – Вдова покачала головой. – Джо, он, конечно, знает. Знал…

Алисия окинула взглядом гостиную, словно супруг мог вот-вот появиться и сам дать ответ: «Ну, дорогуша, в состав входят обычные пиретрины и пиретроиды, затем, конечно, карбаматы и фосфорорганические соединения. Есть еще кое-что посерьезнее – типа парадихлорбензолов. Если проглотить что-нибудь из этого списка, мало не покажется. Плюс болотная мята. Листья безвредны, зато масло… Как я часто напоминаю своим сотрудникам, оно смертельно опасно, если вам не повезло с мозгами и вы его проглотили».

Однако Элеонора понятия не имела о манере изъясняться хозяина фирмы, ведь он был мертв. Она задала очередной вопрос:

– Что теперь будет с компанией вашего мужа, миссис Уайтхолл?

Алисия слегка вскинула брови.

– Я полностью ее унаследовала. Мой зять, проработавший в компании несколько лет, займет место управляющего.

– Ясно. В ночь, когда умер ваш супруг, вы находились в Аполло-Бэй?

Вдова скомкала в кулаке влажный платок.

– Я уже давала показания другим детективам на этот счет. Да, я была в летнем доме вместе с дочерями и их семьями. Мы приехали туда в воскресенье, перед тем как… – Она всхлипнула и отвернулась.

– И последний раз вы говорили с мужем в то воскресенье?

– Да. Все было хорошо. Он был в порядке. Сказал, что соскучился. – Голос вдовы дрогнул. – Нет, неправильно, – добавила она, вскинув ладонь. – Я, возможно, сказала это другому детективу; Гейл напомнила, что, говоря с полицией, нужно следить в оба за своими словами. – Она прижала ладони с растопыренными пальцами к груди. – Не потому, что мы что-то скрываем, нет. Она имела в виду, что я должна передавать все подробности без искажений. Так что на самом деле он сказал, – Алисия грустно улыбнулась, – что соскучился по моей стряпне.

«Этот тип быстро нашел бы общий язык с Коттером», – мелькнуло в голове Элеоноры.

– Значит, со времени вашего приезда в Аполло-Бэй и до… э-э… момента гибели вашего супруга прошло несколько дней. Интересно, почему вы с ним не общались все это время?

– Он был очень занят на работе, заключал важную сделку с заграничным клиентом. Каждый вечер приходил домой поздно, работал по выходным…

«Другими словами, у него появилась любовница», – подумала Элеонора.

– Он не любит, когда его отрывают от дел. Поэтому мы решили, что лучше поехать в Аполло-Бэй. Я побыла бы с внуками, не беспокоясь, явится он к ужину или нет, а он мог бы приходить и уходить, когда понадобится. Так было проще для всех.

Элеонора чувствовала: эти фразы заучены, отточены и проговорены несколько раз. Не с целью обмана полиции; нет, эту шараду миссис Уайтхолл разыгрывала для самой себя, чтобы не думать, чем на самом деле занимался ее муж. По меткому замечанию Джейн, насильник редко удовлетворяется одной жертвой.

– Несомненно, – поддакнула Элеонора и ободряюще улыбнулась. Такую улыбку она держала наготове для подозреваемых, хотя в случае с миссис Уайтхолл еще не решила, насколько серьезно вдова подходит на эту роль. – Как часто вашему мужу приходилось работать по ночам ради заключения крупных сделок?

Миссис Уайтхолл поднесла платок к подбородку и с презрительным видом сузила глаза.

– На самом деле вы хотите спросить, не водил ли он шашни на стороне? Не водил. К вашему сведению, другой детектив не задавал столь пошлых, бесцеремонных вопросов.

– Извините, миссис Уайтхолл, – твердо ответила Элеонора, – откуда у вас такая уверенность? Мистер Уайтхолл работал по вечерам. Причем часто. Мужчины, бывает, заводят любовницу, умело скрывая ее от жены. Иногда жена узнает и…

– И убивает мужа? Вы думаете, что это я убила Джо? Я находилась в Аполло-Бэй, детектив. Оттуда до Балларата больше трех часов езды. Со мной были моя дочь и ее дети. Как, черт возьми, я ухитрилась бы его убить?

Элеонора отметила про себя, что миссис Уайтхолл могла бы с таким же пылом или возмущением воскликнуть, что любила Джо. Что-нибудь вроде «я не стала бы убивать его за все деньги мира». Однако вместо этого она упирала на алиби.

После личной встречи с миссис Уайтхолл, увидев ее идеальную прическу и безупречный маникюр, Элеонора вполне допускала, что та, узнав, как муж насиловал и оплодотворял несовершеннолетних девушек, могла ему это не простить. С другой стороны, детектив не могла вообразить, чтобы миссис Уайтхолл стала чем-либо пачкать себе руки, не говоря уже о смешивании ядовитого зелья. Правда, для такой цели она могла нанять кого-нибудь еще.

Существуют также женщины, предпочитающие ничего не замечать, лишь бы не терять оплачиваемый мужьями роскошный образ жизни.

Настало время пустить в ход дубину.

– Миссис Уайтхолл, вы помните Джейн Макэвой, жившую раньше в Балларате?

Глаза Алисии Уайтхолл вновь превратились в щелки.

– Эту паскудницу? Конечно, помню. Это она убила Джо? Я бы не удивилась. Но, если это была она, почему мне не сообщили?

Элеонора мысленно поразилась: почему Коттер не прискакал и не похвастался тем, что выдавил признание из Джейн? С другой стороны, признание выглядело настолько сомнительно, что даже он, как видно, решил найти более веские доказательства ее вины, прежде чем объявлять о раскрытии преступления во всеуслышание.

Придется как следует взвешивать слова. Лучше пропустить шквал вопросов вдовы мимо ушей.

– Если не ошибаюсь, Джейн была подругой вашей дочери?

Миссис Уайтхолл фыркнула.

– Много лет назад. – Она потянулась за пачкой сигарет, лежавшей на приставном столике, и серебряной зажигалкой. – Их дружба закончилась, когда выяснилось, что Джейн оказалась малолетней потаскухой.

– Как вы узнали, что она забеременела?

Миссис Уайтхолл, прежде чем ответить, прикурила сигарету, затянулась и выпустила дым, не сводя глаз с детектива.

– Об этом все знали. Она вдруг перестала ходить в школу, потом моя дочь Люси увидела ее в автобусе вместе с ее беспутной матерью, пузо у нее вовсю выпирало наружу, а эта дура пыталась прятать его под школьной формой. – Она сделала еще одну затяжку. – Омерзительно.

Элеонора решила, что наступил подходящий момент, чтобы швырнуть гранату.

– А вы знали, что отцом ребенка был… – она чуть слышно кашлянула, – ваш муж?

Миссис Уайтхолл длинными пальцами выдернула сигарету изо рта.

– Это она вам так сказала? Грязная ложь! И это после всего, что мы для нее сделали… – Она снова выпустила клуб дыма. – Даже пригласили ее на свадьбу Гейл, а когда она напилась, Джо позаботился о ней. Проследил, чтобы она добралась домой без приключений. Такси оплатил. Она не сказала, что в тот вечер украла у него из кошелька все деньги? Джо хотел достать из бумажника один фунт, а она выхватила его, забрала все деньги и бросила бумажник в лужу. – Вдова покачала головой. – Я просила его заявить в полицию, но он меня не послушал. Слишком добрый был. Выходит, она его убила, а вам набрехала с три короба?.. Нет, Джо не мог быть отцом ее ублюдка.

– Джейн настаивает, что отец – он. Она сообщила врачу и полиции, что отцом определенно был ваш муж, так что я…

– И вы ей поверили? – Миссис Уайтхолл гневно выпустила целое облако дыма. – Она, конечно, сейчас требует денег на содержание своего ублюдка, я угадала? Передайте ей, пусть идет…

– Ее ребенок вообще-то умер, миссис Уайтхолл. В тот же день, когда родился.

– Ох! – Миссис Уайтхолл вскинула брови, но тут же опустила их. – Понятно. – Стряхнула пепел в хрустальную пепельницу и сделала новую затяжку. – В любом случае, как я уже сказала, Джо не мог быть отцом ребенка.

– Вряд ли это можно утверждать столь однозначно, миссис Уайтхолл.

Она прикрыла глаза и вздохнула.

– У моего мужа, детектив, в пятьдесят пятом году был обнаружен рак простаты – задолго до того, как Джейн Макэвой нагуляла ребенка. – Алисия разгладила пальцем бровь, твердо посмотрела Элеоноре в глаза и спросила: – Вам известно, как в то время лечили рак простаты?

Элеонора отрицательно покачала головой.

– Сделайте пометку для себя: в пятьдесят пятом единственным способом лечения рака простаты… – она затушила окурок и закончила предложение, глядя в пепельницу, – была андрогенная абляция.

Элеонора перестала писать.

– Извините, что это?

Миссис Уайтхолл вздернула подбородок, на ее лице появилось бесстрастное выражение.

– Это значит, что после пятьдесят пятого года мой муж не мог зачать ребенка Джейн Макэвой или, если на то пошло, любого другого ребенка. – Она сделала паузу. – Потому что у него были удалены тестикулы.

* * *

Вернувшись в оперативный штаб, Элеонора облегченно вздохнула, увидев, что Ожье выполнил ее просьбу и ничего не убрал. Она достала заключение медэкспертов по Уайтхоллу, перевернула страницу с подробностями отравления и смерти и быстро пробежала взглядом остальные страницы в поисках незнакомого термина. Он нашелся на пятой странице. Элеонора стоя прочитала нужную часть заключения и поморщилась.

Обнаружив у Джозефа Уайтхолла явное «физическое отклонение», медэксперт связался с участковым врачом покойного, и тот подтвердил диагноз рака простаты и характер лечения, о котором говорила Алисия Уайтхолл.

Элеонора швырнула папку на стол. В ее душе рос огненный шар разочарования.

Коттер оказался прав. Вся дикая, смехотворная история Джейн Макэвой была построена на лжи.

Элеонора

1973 год

Элеонора прижала к стеклянной перегородке полицейское удостоверение.

– Мне плевать, что вы меня не ждали. Я расследую убийство, и у меня нет времени заранее договариваться о встречах.

Человек в форме по ту сторону перегородки сообщил, что доложит начальству. Прошло еще пять приводящих в бешенство минут, прежде чем местный начальник согласился вызвать Джейн на разговор. Два медбрата – или охранника? – провели Элеонору в комнату с железным столом и двумя железными скамьями по обе стороны от стола. Все три предмета обстановки были прикручены к полу болтами. Один из провожатых сообщил:

– Пациентке дали седативное средство. Это помогает ей сохранять спокойствие.

Минуты тянулись возмутительно медленно. Сколько времени прошло, Элеонора не могла определить, потому что на входе в заведение пришлось снять часы, хотя отбирать сумочку, пояс, носки, обувь, куртку, пистолет и кобуру не стали. Вдобавок ее обыскали. Элеонора заскрипела зубами от унижения, неохотно надвинула одноразовые картонные шлепанцы и послушно прошла за охранниками в комнату для встреч.

Когда ввели Джейн, Элеонора подождала, пока та усядется и медбрат или охранник отступит на десять шагов, после чего сразу приступила к делу.

– Вы обманывали меня, Джейн. Я вам поверила и хотела выступить в вашу защиту, а вы меня обманули. У меня могут возникнуть неприятности уже из-за того, что я пришла сюда.

Наружу вырвалась вся злость, накопленная из-за собственных ошибок и ожидания вспышки ярости, которую вызовет у Коттера несанкционированный опрос миссис Уайтхолл, проведенный вместо ареста мошенников, обманувших страховую компанию. Джейн сидела, не говоря ни слова.

– Вы лгали с самого начала, – продолжала Элеонора. – И ваше признание в том, что вы якобы бросили Макса умирать, – одно из сотен фальшивых заявлений, не так ли? Все для того, чтобы мы решили, будто вы способны отвечать за дурные поступки, а когда дело дошло бы до реальных преступлений, убийств и вы стали бы настаивать на собственной невиновности, мы подумали бы: «С какой стати ей признаваться в совершении одного убийства и отрицать другие? Она, очевидно, невиновна». Тем не менее вы, конечно, отдавали себе отчет, что рано или поздно мы установим состояние Уайтхолла, не так ли? Вы вели себя совершенно безум… – Элеонора вовремя прикусила язык.

– Совершенно безумно? – переспросила Джейн. – Возможно. На самом деле они не убивали Глорию Брауни, вы не знали?

Детектив сердито посмотрела на нее.

– Почему я не удивлена? Еще одна ложь?

Элеонора чувствовала себя одураченной. Джейн, как глупышку, обвела ее вокруг пальца ловко выдуманной историей. Детектив поверила, что Коттер добыл признание Джейн грубым наездом. Если та врала о Максе, Уайтхолле и Глории Брауни, то, может быть, Хьюсон в порядке исключения вынес правильное суждение? Может быть, Джейн действительно неисправимая лгунья, страдающая от истерической псевдологии?

Элеонора потратила массу времени впустую, сначала опрашивая скорбящую вдову, а теперь Джейн. Необходимо повторно опросить мошенников на пути в участок и, если повезет, выжать из них признание, тем самым убедив Коттера, что она провела за этим занятием все утро.

– Вы хотя бы сейчас скажете мне, кто отец вашего ребенка?

– Я уже говорила – Джозеф Уайтхолл.

– Это ведь вранье, не так ли?

Джейн немного повела головой, чтобы встретиться с детективом взглядом, и все тем же размеренным, сонным тоном, при этом внимательно глядя из-под полуопущенных век, сказала:

– Опять ложь.

– Вот именно! Поэтому прекращайте лгать, Джейн, и расскажите правду. Кто отец вашего ребенка?

В ответ – молчание.

– Ладно, – вздохнула Элеонора. – Нам теперь известно, что Джозеф Уайтхолл не мог быть отцом. У него раньше была операция, он физически не мог иметь детей. От него никто не мог забеременеть.

– Вы лжете, – сорвались с губ Джейн густые, плотные слова. – Откуда тогда взялась Гейл? И Люси?

Элеонора кивнула.

– Да, у него и жены родились Гейл и Люси – еще до операции пятьдесят пятого года, проведенной за шесть лет до того, как вы забеременели, так что…

– Мистер Уайтхолл превратил мое платье в шампанское, меня рвало в канаву. Потом во мне начал расти ребенок. Его ребенок. Вы лжете.

Почему Джейн продолжала лгать об отце ребенка после того, как призналась в убийствах и обмане насчет Глории Брауни? И зачем убивать Уайтхолла, если она реально не считала, что он ее изнасиловал?

Может быть, она прикрывает кого-то еще? Своего парня?

Однако в глазах Джейн при упоминании Уайтхолла всякий раз, даже несмотря на успокоительное, загоралась жгучая ненависть. Интересно, сохранил ли Уайтхолл после операции способность заниматься сексом и насиловать женщин? Но и в этом случае он не мог зачать ребенка. Значит, искать надо кого-то другого.

– Джейн, кто-нибудь еще делал с тобой то, что сделал в тот вечер мистер Уайтхолл?

Она закрыла глаза и простонала:

– Нет.

Один из охранников постучал пальцем по циферблату наручных часов. Элеонора тряхнула головой, вскинула указательный палец.

– Еще один вопрос. Дайте мне всего одну минуту. Пожалуйста.

– Одна минута, – согласился охранник. – Не больше.

Элеонора посмотрела на опущенную голову Джейн. Уайтхолл напоил ее до бесчувствия шампанским и изнасиловал. В Хэрроуфорде ее накачали медикаментами, чтобы она не запомнила момент родов. А теперь в психушке накачивают препаратами, чтобы не создавала помех.

– Джейн! – громко окликнула ее Элеонора.

Она открыла глаза.

– Ответьте на последний вопрос. Вы уверены, что не имели секса ни с кем другим перед тем, как забеременели?

– Я уже говорила много раз, – промямлила Джейн. – Только с Уайтхоллом.

Поднявшись, Элеонора кивнула охранникам. Один из них помог встать пациентке, другой проводил Элеонору к выходу. Пока она шла за ним по коридору, в голове вихрем крутились мысли.

Если Джейн не могла вспомнить, как занималась сексом с кем-то еще, значит, и в тот раз ее опоили. Близостью к жертве нередко пользуются не только убийцы, но и насильники. А значит, кто-то неизвестный с большой вероятностью злоупотребил доверием Джейн в своих низменных интересах.

Элеонора не могла оставить Джейн гнить в этой преисподней. Тем более что была уверена: кто-то действительно напоил и изнасиловал Джейн в 1961 году.

Элеонора впервые почувствовала жуткую личную вину как офицер полиции. Это она нашла и арестовала Джейн, из-за чего та попала в поле зрения Коттера. Тот нажал на нее и выдавил признание, Хьюсон подписал заключение и отправил ее в приют для умалишенных, но ответственной за этот исход Элеонора в равной степени считала себя.

Жить с таким камнем на душе не представлялось возможным.

Джейн

1973 год

Я говорю ей и охраннику, что, возможно, кое-что сообщила неправильно. Она кивает.

– Хорошо. Молодец. Что именно неправильно?

– Для начала – история с Уайтхоллом. Но что именно не так, я пока не знаю.

Женщина пишет, потом говорит:

– Продолжайте.

– И с Глорией Брауни.

– А с ней что не так?

– Я ее видела. Сегодня утром.

Женщина открывает папку и читает.

– Вы видели Глорию Брауни; кого, по вашим же словам, убили? Разве вы не сказали сегодня полиции, что ее вообще не существовало?

Я смотрю на охранника. Тот едва заметно шевелит бровями. Непонятно, то ли он извиняется, то ли напоминает, что здесь слышат каждое твое слово и передают наверх.

Я киваю.

– Продолжайте.

Боже, у нее как будто нет других слов, кроме «продолжайте», «хорошо» и «молодец»…

Я рассказываю, как во время завтрака у меня перехватило дыхание от стука металлических тарелок и ложек (ножи и вилки здесь, конечно, не положены), насколько этот звук напомнил мне Хэрроуфорд, и я боялась на кого-то взглянуть; как мне были противны стоны, сутолока, одинаковые робы, однообразная еда и мертвые глаза; с какой опаской я прикрывала дыру в животе, чтобы к ней никто не прикасался и не начал совать в нее руки и ложки, смеяться…

– Хорошо-хорошо, расскажите мне о несуществующей Глории.

Я напоминаю, что как раз об этом и рассказываю. Женщина нетерпеливо щелкает авторучкой.

– Я увидела ее за пустым столом.

– Кого?

– Нэнси Томпсон.

Я до этого не знала, что ее настоящее имя – Нэнси Томпсон. Она сидела за столом на другом конце столовой, наклонившись над миской, черпала ложкой кашу и отправляла ее в рот одной рукой, а в другой держала какой-то предмет. Сжимала его так, что покраснели костяшки пальцев.

Сначала мне показалось, что меня после утреннего укола подводит зрение, однако укол начинает действовать только после завтрака, так что я ни черта не поняла. Взяла свою миску каши и, как всегда, бочком прошла вдоль стены столовой, чтобы на меня никто случайно не налетел и не обнаружил дыру. Села за два стола от Нэнси и посмотрела на нее. Мне показалось, что я увидела Глорию Брауни.

– То есть вы подумали, что видите мертвую или несуществующую Глорию?

Заняв свое место, я сразу поняла, что это не Глория. Эта девушка была намного старше; из полысевшей головы торчат клочки седых волос, а морщины на лице так глубоки, словно их вырезали ножом. Глаза крохотные, ввалившиеся, уголки губ опущены, словно их много лет тянули книзу крючьями.

К тому же Глория умерла. Еще двенадцать лет назад. Как и ребенок мистера Уайтхолла. Дыра вдруг опять запылала огнем. Как так получилось, что дети Глории выжили, а мой ребенок умер? И хотя за столом сидела не мертвая Глория, эта девушка сильно ее напоминала. Когда она вышла из столовой, я, вместо того чтобы вернуться к себе, пошла за ней. По коридору разгуливали пациентки, возвращавшиеся в свои комнаты. Охранники не знают нас в лицо и кто где живет, поэтому мне было нетрудно пройти за ней по коридору, свернуть в еще один коридор и проводить взглядом до комнаты. Я неторопливо прошла мимо и прочитала табличку на дверях: «Нэнси Томпсон». Сначала я хотела просто уйти, но пламя в дыре пылало так ярко, что обжигало внутренности, – и все из-за нее.

Я вернулась к двери Нэнси Томпсон, чуть не крича от боли. Хотя нам не разрешают заходить в чужие комнаты, мне было все равно: мой ребенок умер, а дети Глории Брауни здоровы и живут с мистером и миссис Элдридж. Пусть самой Глории Брауни давным-давно нет в живых, я все равно открыла дверь.

– Вы вошли в комнату другой пациентки? В нарушение правил? Я всегда говорила, что вас следует держать в зоне строгого режима. – Женщина смотрит на охранника, потом поворачивается обратно ко мне. – Продолжайте.

Нэнси сидела на кровати и что-то держала в руках. «Какого черта я сюда приперлась? – подумала я. – Я же знаю, что Глория Брауни мертва».

Нэнси подняла глаза на звук закрывшейся двери. Я узнала их. Это были глаза Глории.

Но ведь Глория мертва…

– Что тебе нужно? – резко спросила Нэнси.

Голосом Глории.

Но ведь Глория мертва…

Меня в любую минуту мог кто-нибудь обнаружить и засунуть мою руку под горячую крышку гладильного пресса, или как они здесь наказывают за непослушание? Надо уходить. Срочно. Но… ведь это глаза Глории, голос Глории.

– Что у тебя в руках?

Нэнси опустила глаза, потом опять подняла их на меня. Этот взгляд… Но Глория мертва. Нэнси сказала: «Смотри» – и протянула мне какой-то предмет. Я вошла в комнату, закрыла за собой дверь. Надо было с самого начала так сделать. Я подошла к ней и подставила ладонь, однако Нэнси вдруг отдернула руку и прижала предмет к груди.

– Они мои, – прошептала она. – Я их тебе не отдам. Можешь только посмотреть, хорошо?

Я кивнула, и она снова вытянула руку мне навстречу. Наклонившись, я увидела рекламу губной помады, вырванную из журнала.

– Что это?

Нэнси перевернула листок и снова протянула его. Теперь передо мной была черно-белая фотография двух грудных детей, завернутых в одеяла, так что наружу торчали одни головки. Лица детей повернуты друг к другу, глаза закрыты.

В дыре вдруг начал гудеть лесной пожар. Такого не было с тех пор, как Гейл встретила меня на вокзале и дала подержать своего малыша. Я положила руку на то место, где под одеждой скрывалась дыра, но тут же отдернула ее, чтобы не обжечься. Все мысли оттеснило воспоминание о дрожащей багровой руке Норы-Сары Тейлор.

Я почувствовала, что должна срочно покинуть комнату, пока пожар у меня внутри не перекинулся на все заведение. Надо оставить эту женщину с ее дурацкой фотографией и морщинистым лицом. Нет, это не Глория – какая-то ненормальная… Как и все остальные, кого здесь держат.

– Сумасшедшая! – крикнула я. Не понимая, кого я имела в виду – ее или себя.

– Не кричи. Это их злит, – попросила Нэнси Томпсон. И начала всхлипывать. – Они не любят, когда кричат.

Она принялась раскачиваться и гладить себя по тыльной части руки, которой прижимала фото детей к груди.

– Не волнуйтесь, милые. Я не дам вас в обиду. Не волнуйтесь…

Эта раскачивающаяся сумасшедшая не могла быть Глорией Брауни. Я повернулась и взялась за дверную ручку. Нэнси недовольно бросила мне вслед:

– Хотя бы скажи «до свиданья» моим мальчикам.

Я не хотела оборачиваться – лишь бы побыстрее выскочить отсюда, чтобы пламя в дыре не горело так ярко, – но также не хотела, чтобы меня застукали охранники.

– Пока! – пробормотала я и открыла дверь, надеясь, что больше не увижу Нэнси и ее помятую фотографию.

«Это не Глория, – повторяла я про себя. – Глория мертва».

Когда я повернулась, чтобы закрыть за собой дверь, Нэнси произнесла:

– Скажи «до свиданья», Невилл. Скажи «до свиданья», Николас.

Элеонора

1973 год

– Ожье, приезжайте, я буду у Айрин Макэвой, – запыхавшись, произнесла в трубку Элеонора. – Придумайте какую-нибудь хорошую отговорку.

– Где вы сейчас, босс? – прошептал стажер.

– Звоню из будки в Арарате.

– Почему вы едете к Айрин?

– Потому что я поняла, что произошло с Джейн двенадцать лет назад. – В трубке раздались гудки. – Черт, монеты кончаются!.. Обязательно приезжайте к дому Айрин. Ровно к двум. И, ради всего святого, ничего не говорите Коттеру.

* * *

Выруливая по длинной дорожке из приюта для умалишенных, Элеонора сосредоточилась на очевидном вопросе, подозревая, что ответ мог оказаться настолько же очевидным: кому больше всего Джейн доверяла в 1961 году, когда ей было всего четырнадцать лет?

Всегда есть знакомые парни, учителя, соседи, дяди, работодатели. Множество мужчин кружатся вокруг юных уязвимых девушек, которых в те времена отличало полное невежество в вопросах секса, отношений с мужчинами и того, что мужчина способен сделать с женщиной или девушкой ради пятиминутного удовлетворения своих властных или сексуальных желаний. Некоторым приходилось испытывать такое отношение на себе не только в течение пяти минут – иные мужчины удерживали жертв под своим контролем годами, убеждая их, что не делают ничего дурного. Другие клялись в «любви» к жертве и часто уговаривали ее никому не рассказывать о домашних издевательствах, какую бы форму они ни принимали. Даже если девушка-подросток в итоге беременела.

Вот почему Элеонора хотела еще раз поговорить с Айрин. Уж мать-то должна знать вероятных хищников, даже если на них не могла указать дочь. Однако слова придется выбирать очень тщательно.

«Печально, но факт, Айрин: иногда виноват мужчина, казавшийся девушке самым милым и добрым человеком. Просто подумайте хорошенько, кто был с ней рядом в то время? Может быть, какой-нибудь учитель проявлял особый интерес к успехам Джейн? Или кто-то еще, часто ее видевший, очень добрый по отношению к ней, какой-нибудь…»

– Ух, черт! – Элеонора резко затормозила на середине дорожки; в сознании всплыл образ «лощеного старого пердуна», добренького соседа, в чьем доме Джейн сидела по полдня, когда мать задерживалась на работе. Не из-за этого ли Айрин бросила оплачиваемую работу и занялась надомным трудом – не хотела, чтобы Батлер оставался наедине с Джейн?

Почему же тогда Айрин настояла, чтобы Батлер присутствовал при ее беседе с ней и Ожье?

Детектив вцепилась в рулевое колесо. Айрин была пьяна. Кто угадает, какие мысли бродят у нее в голове? Элеонора решила, что Айрин попросила Теренса остаться для моральной поддержки и защиты, но что, если причина была в другом? Может, она хотела, чтобы Элеонора присмотрелась к нему поближе? Что, если Айрин пыталась свести ее с Теренсом лицом к лицу, не заявляя в лоб: «Я не доверяю своему соседу»?

Господи, Батлер даже намекал, что имел опыт общения с копами. Уж не числятся ли за ним преступления на сексуальной почве?

Сосед приветливо махал им, когда нес кастрюлю с едой для Айрин, однако встреча с ним оставила у Элеоноры странный осадок. Интуиция подсказала попросить Ожье, чтобы он навел справки о Теренсе Батлере.

В памяти всплыла еще одна деталь разговора с Батлером и Айрин. Эта подробность в тот момент ускользнула, но теперь не давала Элеоноре покоя. Батлер назвал Джейн своей любимицей. Это слово теперь холодным скользким ужом застряло в глотке детектива.

Заметив на окраине Арарата телефонную будку, она сразу же позвонила Ожье и попросила его приехать к дому Айрин, затем нашла винно-водочный магазин и купила бутылку красного вина сносного качества. Возможно, «смазка» поможет Айрин высказать вслух все, что она думает о соседе.

* * *

– Опять вы? Я уже сказала вам, что не знаю, где Джейн.

– Я хочу поговорить не о ней. – Элеонора показала Айрин коричневый бумажный пакет с бутылкой. – Можно войти?

Айрин взяла вино и отступила назад, пропуская детектива в дом.

«Вот те на, – подумала Элеонора, – а Теренс говорил, что она никого не впускает, кроме него…» Или Айрин просто повелась на бутылку? Кстати, сколько раз она просила соседа в тот день принести вина? Кажется, чересчур часто – раза три. Так что Батлер, возможно, носил ей не еду, а выпивку. Еду приносили другие соседи, а Теренс Батлер таскал винчик. Тогда неудивительно, почему Айрин с такой готовностью открыла ему дверь. Напрашивался тревожный вопрос: зачем Батлеру потребовалось спаивать Айрин?

* * *

– Почему вас интересует Теренс? – спросила Айрин, поднося к губам налитый до краев бокал и указывая свободной рукой Элеоноре и Ожье на два до половины наполненных бокала.

Элеонора постаралась найти подходящие слова для начала разговора, обещавшего быть трудным.

– Нам нужно отработать кое-какие незаконченные версии.

Айрин сделала мощный глоток и пожала плечами.

– Что вы о нем знаете? – улыбнулась Элеонора.

Крепко сжимая бокал и делая периодические глотки, Айрин поведала, что сосед жил здесь «десятки лет» и вечно совал свой нос в дела окружающих. Однако по доброте душевной помогал присматривать за Джейн, когда умер муж Айрин и ей пришлось устроиться на работу.

– Все было чертовски очевидно, – добавила она, делая новый глоток. – Я же не дура.

В горле Элеоноры застрял маленький комок.

– Что вам было очевидно, Айрин?

– Бедолага пытался заполнить огромную дыру, оставленную в жизни смертью жены в жуткой аварии.

– В аварии? – насторожилась Элеонора, не меняя тона. – Вы раньше говорили, что он потерял жену, но не упоминали аварию. Какого рода авария?

Айрин грустно покачала головой.

– Бедняга всегда избегал разговоров о ней, сколько бы лет ни прошло. Он один из тех, про кого говорят «себе на уме». – Айрин добавила вина в свой бокал и подняла его чуть выше уровня плеч. – Больше я о жене Теренса ничего не знаю.

Она отпила глоток и скривилась.

– Если признаться, меня немного мучает совесть, ведь я его использовала. Позволяла ему оказывать нам всякие услуги, подстригать газон, даже деньги иногда у него занимала… Мы с Джейн часто ходили к нему смотреть телик. Я постоянно старалась убедить себя, что это никак не связано с тем, что он облегчает мне жизнь или помогает экономить немало денег, внушала себе, что это я ему помогаю. Поэтому, когда он предложил взять Джейн под свою опеку и научить ее «житейским мелочам», – Айрин пальцами изобразила кавычки, – пообещал сделать из нее «светскую даму», – она еще раз сделала знак кавычек, – я подумала: почему бы и нет? Пусть понянчится с ней, пока я работаю и свожу концы с концами.

Выражения Батлера вызвали у Элеоноры омерзение. Она взглянула на Ожье – на него они произвели такой же эффект.

– Батлер не объяснил вам, что имел в виду под житейскими мелочами?

– Ха. Да разве я хоть когда-то могла понять, о чем он толкует? Вы сами посудите. – Айрин неуверенно описала рукой дугу и наткнулась на лампу на соседнем столике, отчего та зашаталась. – Я много думала над тем, что вы тут говорили в прошлый раз. Потом заставила Теренса рассказать о событиях в Хэрроуфорде, а уж о том, что грохнули Джо Уайтхолла, даже я слышала. В газетах не сообщили личность арестованного, но это моя дочь, не так ли?

Айрин была права. Газеты ничего не писали об аресте или признании вины. Алисии Уайтхолл об этом, похоже, тоже не сообщали. Возможно, кто-то – Коттер или комиссар полиции – ждал, когда Джейн окончательно признают умалишенной, прежде чем сделать заявление для прессы, чтобы никто больше не усомнился в справедливости пожизненной изоляции.

– Я не имею права разглашать…

– Это сделал кто-то другой, не моя дочь.

Элеонора сочувственно кивнула. Что еще могла сказать или сделать Айрин? Хотя Уайтхолл не был отцом ребенка Джейн, девушка всегда считала его таковым, что создавало бесспорный мотив для убийства, в котором она вдобавок созналась.

Айрин опять приложилась к бокалу с вином.

– Я больше людям не могу смотреть в глаза, черт подери. Мало того что она забеременела, так еще и убийство… Я знаю, что думают другие. Я ее мать, значит, это я превратила ее в шваль подзаборную. Что она стала шалавой и убийцей из-за моего воспитания. Как мне теперь людям в глаза смотреть, а? Единственная польза в том, что этот мерзавец Уайтхолл сдох. – Айрин приподняла бокал и посмотрела на собеседников сквозь стекло. – Пью за то, что он получил по заслугам.

Элеонора нахмурилась.

– Вам известно, что Уайтхолл сделал с Джейн?

– Ха! Я узнала с большим опозданием – только после того, как Джейн уехала, а я запила. – Айрин посмотрела на бутылку, проверяя, сколько вина в ней осталось. – Я вспомнила слова Люси Уайтхолл насчет ее мерзавца-папаши, «позаботившегося» о Джейн на свадьбе Гейл, и Крисси Джонсон тоже вспомнила. Она жила в соседнем доме с Уайтхоллами – ее тоже куда-то отправили, потому что она забеременела. Беременность Джейн совпала со свадьбой Гейл – ясно как божий день. Нетрудно понять, что к чему. Я, конечно, не была уверена на все сто процентов, но вы только что это подтвердили.

– Почему вы ничего никому не сказали? – спросила Элеонора, чувствуя нарастающее раздражение. – Почему не заявили в полицию?

– Вы серьезно? Чего ради? Меня подняли бы на смех.

Элеонора многозначительно взглянула на стажера. Ожье буркнул:

– Вы, пожалуй, правы.

Несколько секунд никто не нарушал тишины. Элеонора решила пойти ва-банк:

– Айрин, я должна сказать вам еще кое-что…

– Валяйте. Надеюсь, на этот раз услышу хорошую новость. Например, что мне можно будет подать в суд на Алисию Зазнайку…

Элеонора вяло улыбнулась.

– Боюсь, что нет. Я хотела бы поговорить о Джозефе Уайтхолле. И о Теренсе Батлере.

Сделав большой глоток из бокала, Айрин почти царственным жестом попросила Элеонору продолжать. Та открыла было рот, но ничего не сказала. Какой смысл говорить, что Джозеф Уайтхолл не мог быть отцом ребенка Джейн, если сама Джейн не знала личности отца? И стоит ли признавать, что она подозревает соседа Айрин, единственного человека, проявлявшего доброту к Айрин после того, как забеременела ее дочь? Если подозрения Элеоноры оправданы, они рано или поздно подтвердятся, а пока что не будет ли это выглядеть так, будто Элеонора пытается доказать Айрин или себе самой, какая она умная?

– Впрочем, вы уже знаете всё, что я хотела вам сказать, так что желаю вам приятно провести остаток дня.

Когда они выходили из дома, Ожье спросил:

– Вы считаете, что отец ребенка – Батлер?

– А вы навели о нем справки?

Ожье пролистал несколько страниц своего блокнота.

– Он биохимик, исследователь, сотрудник «Бендолл фармасьютикалс». У них на севере есть лаборатория, но он работает на дому, потому что пишет много разных научных работ. С полицией дел не имел, по месту работы все говорят, что он скучная личность. – Стажер оторвал взгляд от записей. – Почему вы не спросили Айрин, мог ли он быть отцом ребенка?

– Потому что Айрин этого не заслужила. Ей и без того выпала плохая карта, и нам не обязательно усугублять ее положение, заявляя, что добряк-сосед, возможно, был отцом ее мертвого внука или внучки. Тем более что сама Джейн на него не указывала и у нас нет других улик, помимо того что он хорошо относился к Джейн и теперь носит еду и вино Айрин.

– И это всё? Мы даже не вызовем его на беседу?

Элеонора покачала головой.

– Вы же помните, что дело закрыто? И, даже если б его не закрыли, мы не вправе утверждать, что убийства совершил Батлер. Мы всего лишь можем подозревать, что он был отцом ребенка и что это запустило все дальнейшие события.

– Разве нельзя возбудить новое дело? О сексуальном насилии в отношении несовершеннолетней?

– Где доказательства, Ожье? Джейн ничего не помнит. Кто бы ни был отцом ребенка, он будет отрицать этот факт, а мы не сможем ничего доказать.

– Все эти фразочки насчет того, что он сделает Джейн светской дамой… Как противно! Коттер прислушается, если мы ему все расскажем.

– Кстати, как вы объяснили Коттеру свое отсутствие?

– Я не объяснял. Его не было на месте. Просто ушел, и всё. Мы дожмем Батлера, верно?

Элеонора включила зажигание.

– Мы дожмем того, кто это сделал. Вопрос – кого именно?

Джейн

1973 год

Мне нужно вернуться в свою комнату, но у меня не идут из головы слова Нэнси Томпсон. Огонь внутри дыры все еще горит, нестерпимо жжет. Боль хуже, чем в руке, зажатой под гладильным прессом.

«Николаса и Невилла нельзя разлучать».

Я снова закрываю дверь.

– Глория? – быстро и резко вырывается у меня слово-пощечина. Меня заставляет так себя вести дыра, обжигающая нутро. – Ты Глория? Была Глорией в Хэрроуфорде? Твои сыновья родились там? Но ведь тебя убили. Ты умерла. – Слова выскакивают, обгоняя друг друга.

Она перестает раскачиваться, по-прежнему гладя рукой другую руку, потом поворачивается вбок, словно хочет прикрыть от меня фотографию своим телом. Ее глаза, голос… Николас и Невилл… А как же кровавые пятна, завернутое в простыню тело?

На голой руке, прижимающей фотографию к груди, такие же красные точки, как на моей, – у самого плеча. Один укол после завтрака и еще один после вечернего чая. А иногда, если ты создаешь проблемы, – и третий, посреди дня. Вчера одна женщина начала выть, кататься по полу и дрыгать ногами. Сразу откуда-то набежала целая куча санитаров. Двое прижали ее к полу, еще один сделал два укола подряд: достал шприцы из кармана, сорвал упаковку и – р-раз, р-раз. Через десять секунд женщина отчалила, превратилась в безвольный мешок с костями, который трем охранникам пришлось поднимать с пола и тащить в нужную комнату. Мне показалось, что ее тоже убили.

Я смотрю на Нэнси, на Глорию.

Говорю терапевту, щелкающей ручкой, что не сомневалась в смерти Глории.

Но обнаружила ее и фотографию ее детей в этом дурдоме.

Элеонора

1973 год

– Ты что сделала?

Элеонора стояла перед столом Коттера. Она никогда еще не видела своего начальника в таком бешенстве. Покрасневшая рожа грозила лопнуть, как перекачанный воздушный шар.

– Ты приперлась к вдове убитого, приставала к ней с расспросами. Затем поскакала к умалишенной преступнице, сидящей в психбольнице Арарата, и наболтала ей всякой херни. А после этого – словно мало дров наломала – блестяще додумалась купить бутылку вина и отправиться к матери-алкоголичке заключенной и выложить той всю ту же херню – чистой воды домыслы, не подкрепленные ни граммом доказательств. Я мог бы спросить, не сошла ли ты с ума, но ответ, черт бы тебя побрал, и так ясен. А-а, чуть не забыл: ты обманула меня насчет допроса так называемых мошенников, чтобы выкроить время для своей авантюры, и вдобавок потащила за собой Ожье.

Элеоноре нечем было крыть. Она лишь попыталась изобразить чувство сожаления приподнятыми бровями.

– И теперь ты имеешь наглость спрашивать, не доведу ли я дело до конца? – продолжал Коттер. – Не возбужу ли дело против этого типа, Батлера, который – один бог знает, как этот бред пришел тебе в голову! – был единственным человеком, проявившим доброту к Макэвоям?

– Да, сэр.

– Засунь свое «да, сэр» знаешь куда? Ты нарушила столько правил, что судебный пристав умрет от старости раньше, чем дочитает список твоих нарушений до конца, а судья вломит тебе по всей строгости закона. Тебе конец, Смит. Капут. Вдобавок ты, черт возьми, перекрыла дорогу всем женщинам-полицейским штата Виктория, желающим стать детективами, потому что на них на всех по твоей вине навесят ярлык невменяемых истеричек. Ты, должно быть, страшно гордишься собой.

– Вообще-то, сэр, посещать пациентов психиатрической больницы Арарата никому не запрещено, если сам пациент дал согласие, а Джейн согласилась встретиться со мной. Раз дело официально закрыто и скоро будет отправлено в архив, – она нарывалась, но решила идти до конца, – то мои посещения Алисии Уайтхолл и Айрин Макэвой юридически являются…

– Это неэтично, безнравственно и просто неправильно!

Коттер был прав, но разве он сам когда-либо обращал внимание на такие мелочи?

– Да, сэр. То есть нет, сэр. Дело в том, сэр, что… теперь мы знаем: Уайтхолл не мог быть отцом ребенка Джейн.

– О чем ты?

– В пятьдесят пятом году у него был рак простаты и…

– Какое это имеет отношение ко всему?

Элеонора мысленно зарычала.

– У него… – она ускорила темп речи, отчего слова слетали с языка пулеметной очередью, – хирургическим путем были удалены тестикулы, сэр.

Коттер пробуравил ее злым взглядом, затем достал из верхнего ящика стола ключи от машины.

– Надеюсь, что пальто у тебя теплое.

– А что? Куда мы едем?

– Мы никуда не едем. Я сам нанесу визит Теренсу Батлеру, а ты соберешь все до последнего клочка бумаги, имеющего отношение к этому делу, и отнесешь Кену в чертов подвал на архивирование. После трех часов дня в подвале наступает жуткая холодрыга. Пусть Кен все примет в архив, потому что дело закрыто. Ты меня поняла? Закрыто!

– Зачем вам встречаться с Теренсом Батлером, если дело закрыто?

Коттер сунул руку в рукав пиджака.

– Ты, Смит, чертово недоразумение, и я сделаю все, чтобы вышвырнуть тебя в дорожную полицию или еще лучше – на биржу труда; но я буду полным кретином, если сам не поговорю с Батлером и не разберусь. Не потому, что меня волнует, с кем спала или не спала Джейн Макэвой двенадцать лет назад, а потому, что если я установлю, что Батлер порядочный человек и просто пытался помочь, то твои действия примут в моем донесении комиссару еще более идиотский вид.

Этого Элеонора не могла стерпеть.

– Значит, вам все равно, кто изнасиловал Джейн, когда ей было всего четырнадцать лет?

– Такие девки, как она, Смит, спят со всеми подряд, с десятками парней. Поверь, я знаю об этом больше, чем тебе суждено когда-либо узнать. Ты, наверное, хочешь, чтобы я подал объявление: «Пожалуйста, обратитесь в угрозыск, если вас соблазнила в шестьдесят первом году четырнадцатилетняя потаскуха», потом собрать всех их в одном месте и выстроить на опознание, чтобы твоя лучшая подружка указала пальчиком на двадцать мужиков, с которыми она кувыркалась в постели?.. Этого никогда не будет, потому что ты права: никому нет никакого дела, с кем она когда-то трахалась. Ты хотела расследовать убийство, я дал тебе убийство; вместо одного получилось аж целых три, и та самая, кого ты арестовала, созналась в их совершении. Тебе бы радоваться, ан нет… Так что чеши, – он помахал от себя руками, – в подвал. И не смей уходить, пока полностью не очистишь оперативный штаб. – Коттер сел на стул и вздохнул. – А когда закончишь, ради бога, доведи до ума дело о страховке. И чтоб без выкрутасов у меня! Еще раз ослушаешься, я лично притащу тебя на ковер к комиссару полиции – чертову прическу сменить не успеешь.

Элеонора

1973 год

Элеонора, как и было приказано, перечитывала показания Дэвида Остина о мнимой краже со взломом в автомастерской, подчеркивая сомнительные места, как вдруг позвонили из дежурки.

– Тут какая-то женщина пришла, хочет с вами поговорить. Говорит, что ей кое-что известно о деле, которое вы расследуете.

Элеонора успела подумать, что жена владельца автомастерской, должно быть, почуяла что-то неладное с кражей, и хотела сказать, что сейчас спустится, но дежурный еще не закончил:

– Настаивает на том, что будет говорить только с вами, но шепотом сообщила мне, что, возможно, это поможет выйти на преступника. – После небольшой паузы дежурный добавил: – Похоже, насмотрелась сериала «Кто убийца?».

* * *

– Что случилось, миссис Уоттл?

Элеонора неохотно, стараясь не показывать раздражения, провела повариху в пустующую комнату для допросов.

– Вот что я вам принесла, – сказала посетительница и сунула под нос детективу белый пластиковый флакон без наклейки, после чего негодующе заметила: – Теперь будет ясно, что я не лгала.

Элеонора откинула голову назад и несколько раз моргнула.

– Вы приехали сюда аж из Хоршема, чтобы вручить мне пластиковый флакон? Зачем?

– Это те самые таблетки. – Повариха встряхнула флакон, в котором что-то загремело. Элеонора оживилась. – Таблетки, – продолжала миссис Уоттл, – которыми Дениз, как вы подозревали, морила детишек. Вот я и приехала доказать, что вы были неправы.

Элеонора взяла флакон, отвинтила крышку и заглянула внутрь. Навскидку в нем лежало штук пятьдесят пурпурных таблеток.

– И что?

– Муж сказал, что вы можете их проверить и это покажет, что неправду говорили вы, а не я. Вот увидите. Это витамины, они настоящие.

– Два момента, миссис Уоттл. Во-первых, ваши настойчивые заверения в безвредности таблеток вызывают у меня еще большие подозрения. Во-вторых, я не сомневаюсь – если их проверить, они окажутся витаминами, потому что вы могли где-нибудь купить дешевые витамины и положить в этот флакон.

– Нет, – отрезала она. – Вы ошибаетесь. Дениз давала шалавам те же самые таблетки.

– Дениз сообщила, что у нее ни одной не осталось. Значит, вы лжете и эти таблетки не из Хэрроуфорда. Или лгала Дениз, говоря, что выдавала их. В любом случае мои подозрения только усиливаются.

Миссис Уоттл потупилась в стол, кусая губы.

– Ни то ни другое, – наконец ответила она. – Дениз думала, что раздала остаток девушкам. Она не знала, что я… э-э… взяла несколько флаконов.

– Вы их украли?

Повариха поводила подбородком из стороны в сторону, как бы говоря, что слово «украла» не подходит к случаю.

Элеонора еще раз заглянула во флакон – он был заполнен только наполовину.

– Господи, я вижу, вы действительно верите, что это витамины… И вы их принимали? – Детектив уставилась на миссис Уоттл, словно ожидая, что у нее на лице проявится какое-то уродство.

– Я? – Повариха схватилась за грудь и покачала головой. – Мне самой витамины ни к чему. Нет, это для мужа. – Она вздохнула. – Он болен. Врачи считают, что смертельно. Но Дениз показала мне отчет из Ирландии, и я четко помню, как она говорила: «Я позабочусь, чтобы ни у одной из шмар под моим присмотром не родился мертвый или дефективный ребенок». Поэтому она и давала им таблетки. На свои деньги покупала. – Миссис Уоттл уверенно кивнула, словно кивка было достаточно, чтобы подтвердить достоверность ее слов. – Когда муж заболел, я подумала: «Если таблетки не дают умирать детям этих скороспелок, хотя в отчете говорилось, что большинство из них не выживет, то, может быть, мужа тоже получится спасти…» – Женщина шмыгнула носом.

Демонстрация эмоций не произвела на Элеонору никакого впечатления.

– Прекрасная история, миссис Уоттл, вот только…

– Это не история, это правда, – возразила она. – Таблетки не погубили ни одного ребенка.

– Откуда вам знать, миссис Уоттл? Вы не фармаколог.

Женщина несколько растерялась.

– Ну, мой муж пьет их уже три года, и они не причинили ему никакого вреда.

– У вашего мужа нет беременности, миссис Уоттл. Господи, вы совсем ничего не соображаете?

Оскорбление сорвалось с языка быстрее, чем Элеонора успела совладать с собой. Она вскинула руки и заговорила спокойным тоном:

– Извините, я не хотела вас обидеть. Дениз утверждала, что некоторые медсестры их тоже принимали, и я… – Элеонора сделала глубокий вдох и продолжила, стараясь соблюдать нейтральный тон: – Немного вышла из себя, так как, на мой взгляд, большинство людей понимают: то, что безопасно для взрослого, может нанести вред еще не родившемуся ребенку.

Миссис Уоттл еще раз шмыгнула носом и скрестила руки на груди.

– Вы сами говорили, что витамины – это не лекарства.

– Если это витамины, миссис Уоттл.

Повариха недовольно тряхнула головой.

– Витамины, конечно! Почему вы мне не верите?

Элеонора вздохнула.

– По одной веской причине, миссис Уоттл. Вообще-то причин целых шестьсот – по числу могил на кладбище приюта. Если то, что вы говорите, правда и Дениз старалась изо всех сил предотвратить смерть детей, то почему…

– Она действительно старалась. Вот почему тратила на таблетки кучу денег. – Повариха закатила глаза. – И вы еще зоветесь детективом? Вы совершенно не похожи на детективов, как их показывают в «Кто убийца?». Вы не смогли даже…

Элеонора не стала дожидаться окончания тирады.

– Извините, если я не дотягиваю до ваших представлений о выдуманных персонажах телесериалов, миссис Уоттл, но ответьте на мой вопрос: почему умирало столько детей? Ведь что-то их погубило, целых шесть сотен. Если не таблетки, то, значит, что-то еще. Причем это «что-то еще» было не только незаконно, но настолько ужасно, что причину приходилось прятать от всех остальных – буквально зарывать в землю. Если дело не в таблетках, то в чем?

Миссис Уоттл облизнула губы, явно взвешивая, что рассказать, а что утаить. Элеонора, улыбнувшись, сменила тон на заговорщицкий:

– Ну же, миссис Уоттл! Хотя некоторые люди считают вас обычной поварихой, вы-то были прекрасно осведомлены о том, что происходило вокруг, верно? Вы знали, от чего умирали дети.

– Ни от чего они не умирали, – вырвалось у нее.

Элеонора со вздохом решила применить другой подход:

– Вы, возможно, полагали, что сможете обхитрить меня, но вы не обхитрите судью, который будет рассматривать ваше дело по обвинению в создании препятствий следствию. Потому что на данный момент ваша история насчет раздачи витаминов девушкам и отсутствия каких-либо причин смерти новорожденных детей напоминает каландр, в котором проделали шестьсот дырок.

– Нет-нет, я вас не обманываю! – Женщина уставилась на Элеонору лихорадочным взглядом и говорила неподдельно уверенным тоном.

– Тогда расскажите, по какой причине умирали дети.

– Я не могу! – воскликнула она.

– Почему, миссис Уоттл? Перестаньте водить меня за нос и…

– Никаких чертовых мертвых детей не было!

Элеонора

1973 год

Элеонора уставилась на повариху. Та зажала рот рукой.

– Что значит «не было»?

Миссис Уоттл прижала кончики пальцев к губам, подумала несколько секунд и начала путано объяснять.

– Я имела в виду, что дети на кладбище… ни один из них не принимал таблетки. Шалавы принимали… те, что умерли, как раз не принимали таблеток. Вот что я хотела сказать.

– Я ни слова не поняла из этой дикой белиберды, – огрызнулась Элеонора, в свою очередь бешено соображая. – Вы пытаетесь сдать назад, я угадала? Вы сами рассказали нам о правиле «одной таблетки в день для каждой шалавы» и теперь не можете утверждать, что некоторые девушки их не принимали. Даю вам последний шанс рассказать правду, миссис Уоттл. Прямо сейчас. Или я арестую вас за дачу ложных показаний, создание помех следствию, затягивание времени и… ах да, за кражу в государственном учреждении. С таким списком обвинений вам придется надолго присесть в женское исправительное учреждение. Годика эдак на три как минимум.

Миссис Уоттл проглотила слюну.

– Без меня муж пропадет. Я даю ему лекарство, поднимаю по утрам, договариваюсь для него о приеме у врачей…

– Правду, миссис Уоттл!

Повариха закусила губу.

– Хорошо. Я не врала. Дениз не хотела, чтобы дети умирали, поэтому давала девушкам таблетки, а мне приказала каждый божий день готовить для них овощи. Мы выдавали таблетки по одной в день на пациентку. Дениз жестко за этим следила и требовала, чтобы все детки рождались с идеальным здоровьем, иначе…

– …люди не согласятся их усыновлять, – закончила Элеонора.

Повариха кивнула; она была готова расплакаться.

– Значит, все дети благодаря таблеткам и вашим овощам были здоровы?

Она опять кивнула.

– Хорошо, теперь объясните, откуда взялись шестьсот гробов с мертвыми детьми.

Повариха набрала в легкие воздуха.

– Не с мертвыми детьми. Шестьсот пустых гробов.

– Что? А куда делись мертвые дети?

Миссис Уоттл пристыженно пробормотала:

– Нет-нет, вы не поняли. Я сказала, что никаких мертвых детей не было. Было много… экстренных усыновлений, как их называли.

Элеонора нахмурилась.

– Экстренных усыновлений? Причем тут витамины?

– Я и пытаюсь объяснить. Экстренным усыновлением называли ситуацию, когда… – Она замолчала, надув губы.

– Какую ситуацию, миссис Уоттл?

Повариха тихо заскулила.

– Три года, миссис Уоттл, – напомнила детектив.

– Ладно, ладно. Они говорили девушке, что ее ребенок умер. А на самом деле он был жив. – Она подняла глаза и заговорила быстро-быстро: – Лучше Дениз заведующей не найти. В Хэрроуфорде не умерло ни одного ребенка, все они были здоровы и розданы приемным родителям.

Элеонора в ярости уставилась на повариху.

– То есть шестистам матерям сказали, что их ребенок умер, в то время как он был жив и отдан на усыновление? А настоящая мать не знала правды. Вы это хотели сказать?

Миссис Уоттл молча смотрела на поверхность стола. Элеонора продолжила мыслить вслух:

– И, чтобы убедить мать в смерти ребенка, а также на случай, если у нее на тот момент или в будущем возникнут сомнения, вы устраивали похороны и ставили чертово надгробие. Не вы лично – я понимаю, что такие вещи не входили в вашу компетенцию. Вы стояли у окна и плакали. Так вы говорили не далее как на прошлой неделе, миссис Уоттл. Вы плакали всякий раз, когда в могилу опускали очередной белый гробик. Но все это ложь, верно? Вы рассказывали это, чтобы убедить меня. – Элеонору передернуло от отвращения.

– Сначала я не знала, что гробы пустые. Я действительно плакала, наблюдая за похоронами, а потом начала удивляться, почему умирает так много младенцев, несмотря на овощи, таблетки и…

– И на то, что Дениз уверяла, будто стремится сохранить жизнь каждого ребенка, но при этом, похоже, не очень тревожилась из-за большого количества смертей?

Миссис Уоттл уныло качнула головой.

– Я начала подслушивать ее разговоры по телефону, замечать, как родители приезжают и забирают детей. Ребенок рождался, его быстро забирали… а из окна кухни я наблюдала за очередными похоронами. Не так уж трудно было сообразить, тем более что Дениз рассчитывала время так, чтобы всегда рожала только одна девушка. У нас не было яслей, чтобы держать по десять младенцев одновременно. Так что роды происходили раз в два-три дня.

– Как это возможно рассчитать?

– Она искусственно вызывала схватки. Я же говорю: Дениз не хотела, чтобы несколько девушек рожали одновременно. Или чтобы вдруг возникал перерыв на несколько недель. Из-за этого усыновление могло сорваться. Бывало, что у кого-нибудь начинались преждевременные схватки. Это ее жутко злило.

«Как в случае с Джейн, – подумала Элеонора. – Она сломала им расписание».

– И все же не всем девушкам говорили, что их ребенок умер. Почему одним говорили, а другим нет? Как этот вопрос решала Дениз?

Миссис Уоттл тяжело вздохнула.

– Она старалась делать как лучше. Особенно для ребенка, который попадал в нормальную семью, настоящую.

– Меня не интересует, верите ли вы в собственную ложь на этот счет, миссис Уоттл. Отвечайте на мой вопрос и не лгите, хорошо? Каким образом Дениз решала, каким девушкам говорить о смерти ребенка, а каким нет?

Миссис Уоттл еще раз шумно вздохнула.

– Девушкам говорили, что если им дорога судьба ребенка, если они любят свое дитя и хотят обеспечить ему будущее, то усыновление – наилучший вариант. Робкие, тихие и те, кому было стыдно за свое поведение, соглашались и подписывали бумаги, не поднимая шума. Оставались только те, – миссис Уоттл проглотила ком в горле, – кто хотел сохранить ребенка и отказывался подписывать документы. Те, от кого Дениз ожидала неприятностей.

– Ничего себе!.. А если девушка знала, что ребенок не умер?

Миссис Уоттл покачала головой.

– Откуда? Все роженицы были без сознания после родов. – Она замялась. – За исключением нескольких первых случаев, когда Дениз неправильно выбирала дозу.

– И что было тогда?

– Первая очнулась буквально через минуту после рождения ребенка и услышала его крик. Когда Стелла потом сказала, что ребенок умер, девушка ей не поверила и потребовала, чтобы ей дали посмотреть на мертвое тело. Дениз пыталась убедить ее не делать этого – мол, ребенок родился со страшными дефектами. Обычно это срабатывало, потому что роженицы все еще были под воздействием наркоза, однако эта ничего не желала слышать, отказывалась замолчать, постоянно кричала, а легкие у нее были мощные, что твоя волынка.

«Глория Брауни?» – подумала Элеонора.

– И что они с ней сделали?

Миссис Уоттл отвела взгляд в сторону.

– Я не знаю.

– Не лгите!

Повариха вздохнула.

– Таких случаев было мало, не больше одного в месяц. После этого Дениз начала взвешивать девушек, чтобы точно рассчитать дозу для сумеречных родов.

– А с первыми что сделали?

Повариха, не отрывая взгляда от стола, быстро покачала головой.

– Я понимаю, что они поступали неправильно. Но что им оставалось…

Неужели Джейн Макэвой была права? Неужели этих девушек убивали?

– Макс по заданию Дениз… избавлялся от них.

– Убивал?

Повариха быстро моргнула и затрясла головой.

– Она же не изверг.

– Вы только что сказали, что Макс избавлялся от них.

– Вы не поняли. Дениз подписывала заключение. У нее было на это право как у старшей медсестры.

Элеонора буравила повариху взглядом.

– Какое еще заключение? Куда их отвозил Макс?

– В лечебницу в Арарате. Для душевнобольных.

Элеонора вытаращила глаза.

– Они сажали их под замок? В психушку? – Детектив, не веря своим ушам, покачала головой. Мысли разбегались. – Даже не знаю, что сказать…

Обе женщины долго молчали. Наконец Элеонора спросила:

– Что еще вы можете сообщить? Что еще происходило в Хэрроуфорде?

Миссис Уоттл посмотрела ей в глаза и покачала головой. Очень решительно. Чересчур решительно. Верный признак, что человек лжет.

– Миссис Уоттл, в Хэрроуфорде были убиты два человека, и убийцей, возможно, является одна из сотрудниц, особенно из числа тех, кто годами скрывал правду о смерти младенцев. Быть может, вы вдобавок к воровству и лжи еще и убийца – и решили прийти сюда в надежде, что ваше вранье убедит меня в обратном? Поверьте, не выйдет. А если вы следующая в списке жертв убийцы? Нет, я лично не считаю, что убивали вы. – Элеонора скорчила гримасу. – Но мне будет трудно убедить в этом моего начальника. Поэтому спрашиваю еще раз: что еще вы мне не сказали?

Миссис Уоттл потерла подбородок.

– Дениз разрешалось взимать с родителей небольшой административный взнос, назначенный государством.

– Кого вы имеете в виду под родителями – тех, кто отправлял девушек в приют, или тех, кто усыновлял детей?

– Обоих.

– Но ведь это… А-а, понимаю. Она брала с них намного больше и клала разницу в карман, я угадала?

Миссис Уоттл кивнула.

– Неудивительно, что ей не понравилось, когда копы начали везде совать свой нос… Ладно. Насколько больше?

– Намного. Как правило, родителей девушек она не трогала – им часто не позволяли средства, – зато супружеские пары, желавшие взять ребенка… те платили столько, сколько запросят.

– Вряд ли Дениз сама это вам рассказала. Вы подслушали ее разговоры?

Повариха опять приняла пристыженный вид.

– И еще порылась в бумагах, которые она однажды оставила на рабочем столе.

– Вас трудно назвать невинным посторонним лицом. Хорошо, какие суммы она запрашивала с родителей?

– В той квитанции, которую я увидела и о которой спросила у Дениз, значилось, что пара заплатила три тысячи долларов. Это еще в шестьдесят шестом было. Я хорошо запомнила, потому что мы незадолго до этого перешли с фунтов на доллары. Мне столько не платили за целый год стряпни для шалав.

Элеонора вспомнила, что после перехода на десятичную валютную систему в 1966 году ее собственная годовая зарплата достигала всего пяти тысяч долларов.

– Вы уверены?

Повариха кивнула.

Детки для богатеев…

– Что побудило вас задать вопрос Дениз?

– О чем вы?

– Вы только что сказали, что спросили Дениз о квитанции. Почему?

Миссис Уоттл мотнула головой.

– Просто так.

Элеонора посмотрела на пальцы свидетельницы, вцепившиеся в край стола.

– Я вам не верю. – Тут до нее дошло. – Вы попросили взять вас в долю, не так ли? Пригрозили, что иначе сообщите в полицию… Вы ее шантажировали.

– Нет! – возмутилась повариха.

– Сколько стоит еженедельная порция лекарств для лечения вашего мужа, миссис Уоттл?

– Не ваше дело. Мы справляемся. У нас остались сбережения с того времени, когда он еще работал.

– Вы живете в лучшем районе Хоршема – рукой подать от дома Дениз. Там один особняк на другом. Берег реки. Большие зеркальные окна. Дом определенно обошелся недешево. Дениз тоже пыталась вешать нам лапшу на уши насчет сбережений и покупки «скромненького гнездышка», рассчитывая на то, что мы никогда не увидим ее хоромы. Когда я шла по дорожке в день ее убийства, еще подумала: вряд ли такой дворец можно купить на одну зарплату заведующей государственного приюта. Теперь понятно, откуда у нее взялись деньги. Давайте прикинем: три тысячи долларов за ребенка, а она говорила – нет, хвастала, – что в Хэрроуфорде родилось более трех тысяч детей… Сколько получается? – Элеонора присвистнула. – Девять миллионов долларов, миссис Уоттл. Неплохая сумма, если разделить ее между вами двумя, хотя вы, скорее всего, начали получать свою долю только после того, как узнали секрет начальницы. Так сколько она вам отвалила? Десять процентов?

Миссис Уоттл нахмурилась.

– Пять? – закинула новую удочку Элеонора.

Лицо миссис Уоттл густо покраснело.

– Итак, вы прибегли к шантажу и присвоили достаточно денег, чтобы оплачивать лечение мужа и приобрести большой дорогой дом.

– Ну и что, если я действительно получала долю? Разве я не заслужила? Муж тоже заслужил. Он столько лет вкалывал, а когда заболел, о нем кто-нибудь позаботился? Фигушки! Его выгнали с работы. О-о, ему сказали, что оформят увольнение как «выход на пенсию», чтобы он «сохранил достоинство». Ха! Позолоченные часы подарили! Что проку от часов, когда тебе не хватает воздуха после того, как ты тридцать лет дышал асбестом?

– Мне очень жаль, миссис Уоттл, но это не означает, что вам позволялось торговать детьми.

– Отдавать на усыновление, торговать – какая разница? – Глаза поварихи сузились. – Вопрос только в суммах, переходивших из рук в руки. Кстати, родителям назначенная такса была вполне по карману.

– Откуда вам знать, что им хватало денег на исполнение своих желаний? Мало ли что бывает – люди иногда ради этого влезают в долги или потом голодают…

– Я уже говорила: Дениз была хорошим человеком, она этого не допустила бы. Она всегда точно выясняла, какую сумму в состоянии заплатить каждая супружеская пара, потому что требовала предъявить справку о доходах главы семьи и проверяла, смогут ли они как следует позаботиться о ребенке. Она брала с них столько, сколько они могли себе позволить. – Повариха выпятила подбородок. – По справедливости.

– Выходит, некоторые пары платили больше трех тысяч?

– Многие платили меньше. – Миссис Уоттл пожала плечами. – Хотя да, с некоторых брали больше.

Элеонора все еще мысленно расставляла показания поварихи по местам. Теперь складывалась цельная картина.

– Когда мы опрашивали вас в первый раз, мне стало ясно, что вы недолюбливаете Дениз, но потом вы вдруг первой оказались у нее дома после ее смерти и впоследствии заявили, что заглянули на чашку чая, потому что она была вашей подругой. Однако в тот вечер вы пришли не чай пить, верно? Вы пришли за деньгами. Вероятно, за окончательным расчетом. Дениз извлекла урок после того, что вы нашли квитанцию на рабочем столе у нее в кабинете. Могу поспорить, что с тех пор она держала все документы, связанные с денежными расчетами, у себя дома. Полиция, конечно, их не обнаружила, потому что их забрали вы – и только потом вызвали полицию. Правильно? Вам показалось неуместным сжигать или прятать документы в присутствии трупа, при виде пены на губах и ужаса на ее лице – как у Стеллы.

Глаза поварихи наполнились тревогой, она начала неудержимо всхлипывать.

– Увидев ее мертвой и с таким ужасным лицом, я ударилась в панику и позвонила мужу. А документы были разложены на столе у всех на виду…

– То есть разложены так, что полиция сразу бы их заметила?

Шмыгнув носом, повариха кивнула.

– Дениз всегда доставала их, когда ставила чайник. Чай мы все-таки пили. Я не врала, когда говорила, что пришла на чашку чая. Дениз давала мне заглянуть в документы и удостовериться, что цифры верны. Мы подсчитывали, какую долю я должна получить, она делала пометку, я ставила свои инициалы. Всё по-честному, без утайки. Она была хорошим человеком. Теперь вы видите? Но муж сказал, что документы нужно забрать, иначе, если дело вскроется, меня посадят. – Она всхлипнула. – Мне нельзя в тюрьму. Я нужна мужу.

Элеонора вспомнила, как Дениз Монтагью упрекала ее в черствости, тем не менее ответ на сложные вопросы требовалось получить раньше, чем миссис Уоттл успеет взять себя в руки.

– Где эти документы сейчас? И что случилось с деньгами, за которыми вы пришли в тот вечер? Их вы тоже прихватили?

Повариха кивнула.

– Я положила документы в багажник. Потом – вы правильно сказали – позвонила в полицию. – Она скривила лицо, словно извиняясь. – А как только приехала домой, сожгла их.

Элеонора немедленно поняла: во взгляде миссис Уоттл нет ни грамма правды. Повариха все это сделала – привезла таблетки и призналась, что в гробах было пусто, в промедлении со звонком в полицию и даже в уничтожении улик – с единственной целью: чтобы выгородить себя. Она прикидывалась глуповатой, однако ее скорее можно было назвать лукавой.

– Кто-то еще участвовал в жульничестве с продажей детей?

Миссис Уоттл кивнула. Элеонора заранее угадала, кого она назовет.

– Стелла Чэпмен. Так что не я одна шанта… Стелла участвовала на тех же условиях, что и я.

Детектив поняла, что она назвала не всех. Миссис Уоттл сказала, что документы были разложены на столе, когда она пришла к Дениз, но также упомянула, что та обычно доставала их, когда закипал чайник. Значит, Дениз либо нарушила привычный порядок (что маловероятно), либо на момент убийства показывала документы кому-то другому. Но если убийца был в доле, почему не забрал документы с собой?

– А еще кто? Миссис Уоттл, вы должны сказать, кто еще знал об этой схеме!

Та поспешно затрясла головой.

– Я тоже так сначала думала, однако в книге учета были записаны только я и Стелла, больше никого. – Она снова заскулила. – Что со мной теперь будет?

Элеонора

1973 год

Комиссар распорядился провести мероприятие без посторонних и тем более не приглашать прессу – на носу были выборы.

Семнадцать сотрудников из отдела розыска пропавших людей посреди ночи обосновались на кладбище Хэрроуфорда и принялись копать, получив строгие инструкции бережно обращаться с гробами на тот случай, если в одном из них обнаружатся настоящие детские останки. Сотрудникам полиции придавало сил мрачное любопытство.

По мере того как из земли доставали один гроб за другим, полицейские аккуратно вскрывали ломиком крышку, и штатный фотограф делал снимки пустого гроба и надгробия.

Через четыре дня, узнав из телефонного доклада, что шестьсот двенадцать гробов и могил не содержат ни одного мертвого тела, Коттер вызвал Элеонору в свой кабинет и, сосредоточившись на помешивании чая в стакане, буркнул:

– Комиссар выражает тебе благодарность.

Элеонора отрывисто кивнула. У нее до сих пор стоял перед глазами маленький белый гроб, обнаруженный констеблем Клэр в Хэрроуфорде две недели назад. Трудно представить себе, каково было по очереди заглядывать в шесть сотен гробов. Белые гробы теперь были вкривь и вкось разбросаны между надгробиями и пучками сорной травы по всему кладбищу – пустые, холодные и – Клэр была права – сиротливые.

– Э-э… я признаю, что не всегда выполняла ваши указания, сэр, – начала Элеонора. Коттер лишь бросил на нее равнодушный взгляд. – Но я хотела бы принять участие в поисках матерей и возвращении им отобранных детей. Позвольте спросить, будет ли создана государственная комисс…

– Нет, – отрезал Коттер. – Это не наше дело.

– Простите?

– Ты все прекрасно слышала. Это не наше дело. Если наружу выйдет тот факт, что государственная организация обманула шестьсот…

– Обманывало не государство. Обманывали Монтагью, Стелла и…

– Не перебивай, Смит! – рыкнул Коттер. – Пусть сначала пройдут выборы. Премьер-министр и кабинет решат, какую информацию обнародовать и как это лучше сделать, чтобы избежать неприятностей.

– Неприятностей для кого – общественности или премьер-министра? – не удержалась Элеонора. – Эти женщины имеют право знать, что их дети живы.

– И что дальше? Ты готова пойти и сказать шестистам супружеским парам, что у них теперь отнимут детей, потому что родные матери желают их забрать? А детям что ты скажешь? Что люди, любившие их, растившие их три года, десять лет или еще дольше, не настоящие родители и теперь они будут жить у какой-то лахудры, которой они в глаза не видели? А если родная мать сама не желает воссоединения с ребенком? Могу поспорить, что большинство из них не горят желанием разглашать свою маленькую грязную тайну.

Элеонора раздраженно покачала головой. Монтагью прибегла к точно таким же аргументам, когда детектив пригрозила эксгумировать детские трупы. Похоже, права детей, живых или мертвых, и их матерей никого не волновали. Монтагью, разумеется, скрывала свои собственные грязные делишки, и Элеонора наконец разгадала ее секрет. Но кого прикрывает Коттер? Чиновников? Мужчин, зачавших внебрачных детей? Или безымянную, безликую систему, как бы она ни называлась?

– Конечно, сообщать им об этом не наша с вами задача и вообще не задача полиции. В этом вся суть разделения властей. Мы раскрываем преступления, задерживаем преступников, а другие…

Коттер встал из-за стола, оперся о него ладонями и подался к Элеоноре.

– Именно! Разделение властей. Мы провели расследование, передали информацию куда следует, и дальнейшее нас не касается. Тебе ясно?

– Женщины имеют право знать, что их дети живы.

Коттер сузил глаза.

– Надеюсь, мне не надо напоминать, что тебе не позволяется раскрывать какие-либо факты или документы по любому делу, не получив на то конкретного прямого разрешения? И я заранее могу сказать, что по данному делу такого разрешения никто не даст.

Элеонора хорошо помнила свои обязанности, однако обсуждения требовали и другие вопросы.

– А как насчет денег, которые противозаконно взымали с приемных родителей?

– Дениз Монтагью мертва, Стелла тоже. Их имущество будет конфисковано в пользу государства.

– А Обри Уоттл?

Коттер хмыкнул.

– Она найдет себе хорошего адвоката и будет все отрицать. Письменных свидетельств совершения сделок нет. Записи твоей с ней беседы, кстати, тоже. Кроме того, судя по твоему рассказу, ты забыла зачитать ей законные права, я прав?

– Зачитать ей права? Она сама к нам пришла.

– Никакой разницы, как ты прекрасно знаешь. Обвинение даст нам пинка под зад быстрее, чем…

– Быстрее, чем я сделаю себе чертову прическу? Вы не заметили, сэр? Я не делаю причесок. Просто отпускаю волосы и каждое утро завязываю их в узел, потому что два года назад вы сказали мне, что не потерпите в своем отделе сотрудницу с патлами как у хиппи.

– И я был прав. Не надо спрыгивать с темы, Смит. Пока мы не получим указание об обратном, эти дети, их матери и все остальные подробности дела неприкосновенны. Усекла?

Элеонора взорвалась.

– Это просто смешно! И… несправедливо. Как насчет этики и морали, о которых вы распространялись всего день назад? И что теперь будет с Джейн Макэвой? Мы разыскивали ее, или Мэрилин Поллард, по конкретной причине – потому что считали ее виновной в похищении останков своего ребенка. Именно это сделало ее наиболее вероятной подозреваемой. На самом деле она не похищала останков, потому что похищать было нечего.

– Стоп! Тебе все надо разжевывать? Тот факт, что все прочие гробы пусты, ничего не доказывает. Во-первых, ее ребенок действительно мог умереть. – Элеонора закатила глаза и пробормотала: «Ну да, конечно». – И она действительно могла похитить его останки. Во-вторых, она, скорее всего, и поехала в Хэрроуфорд с этой целью, но при виде пустого гроба с ней случилась истерика. Я видел, как она умеет выходить из себя, – пренеприятное зрелище. До нее дошло, что ей лгали насчет смерти ее дурацкого ребенка, и она стала на путь совершения серии убийств из мести.

– Нет! – быстро возразила Элеонора. – Это не более чем предположения. Она не смогла сказать вам, что сделала с останками, потому что не раскапывала могилу, а в убийствах не призналась на первом допросе, потому что не совершала их. Потом вы забрали у меня дело и надавили на нее, начали ее запугивать. Она вас оскорбила – «впала в истерику», говоря вашим языком, – а вы страшно не любите, когда вас оскорбляют… Бог знает, что вы сделали на втором допросе, чтобы заставить ее признать вину. Вы даже Ожье туда не пустили – взяли с собой одного психопата Боба. – Элеонора сама не могла поверить, что окончательно порывает с Коттером, однако ощущала пьянящую радость. – И еще. Если признание Джейн Макэвой столь убедительно, зачем вам понадобилось привлекать своего дружка Хьюсона и сочинять заключение для ее отправки в психушку? Я объясню зачем. Потому что вы понимали: ее признание не устоит в суде, даже если его приковать цепями к мраморному столбу.

– Не смей ставить под сомнение мои методы работы, Смит! Если б не я, ты до сих пор приставала бы к Алисии Уайтхолл, бегала по ложному следу и занималась черт знает какой еще фигней… Перестань увлекаться глупостями. Чем тебе помогли все твои курсы и красивые гипотезы? Ничем. Может быть, поработав в архиве, научишься вести себя как положено… Или, если бог даст, вести себя, как подобает женщине.

– Как подобает женщине? – Элеонора решила пропустить эту шпильку мимо ушей. – Вы не хуже меня знаете, что Джейн Макэвой говорила правду, утверждая, что не выкапывала труп своего ребенка. И не врала, отрицая причастность к убийству Уайтхолла или других жертв.

Коттер чуть не задохнулся от ярости.

– Могу тебе напомнить, что она призналась в содеянном. Призналась, Смит! Что отменяет все прежние отрицания. А теперь покинь мой кабинет и займись мошенничеством со страховкой, пока у меня окончательно не лопнуло терпение.

Перед тем как хлопнуть дверью, Элеонора обернулась и крикнула:

– Знаете, когда она в очередной раз сказала правду? Когда назвала вас маленьким кретином!

Джейн

1973 год

Иногда я просыпаюсь посреди ночи и кричу. В эти жуткие моменты я уверена, что это я убила заведующую, сестру Чэпмен и бедного мистера Уайтхолла. Это я их отравила. А еще раньше разбила мамину швейную машинку, сожгла руку Норы-Сары Тейлор, убила своего ребенка, убила Макса… или не убила? Иногда я не могу вспомнить. Я совершила столько ужасных вещей…

Меня прижимают к полу, колют уколы, я ору – пусть колют еще, чтобы я уже никогда больше не очнулась. Бесконечный ужас душит, подминает меня под себя.

Мне никогда не делают больше двух уколов, поэтому я снова просыпаюсь через несколько часов с головной болью, сухостью во рту, голодная. Дыра вибрирует, напоминая, что я все еще жива, но пропустила завтрак и сеанс терапии.

* * *

Сегодня все по-другому.

Меня переводят в другую комнату. Здесь бежевые диваны, стены салатного цвета. Терапевт ждет на месте вместе с арестовавшей меня полицейской. Охранник, конечно, тоже там. А еще медсестра с чемоданчиком, как у заведующей приютом, когда она приходила к Глории в сарай.

Словарный запас у терапевта богаче, чем я ожидала. Сегодня она объявила, что детектив желает сообщить мне кое-какие новости – в целом хорошие, хотя, возможно, они меня встревожат. Она предупреждает, что я могу расстроиться или даже разозлиться. Медсестра, если что, поможет.

Я-то знаю, как здесь «помогают» – всадят еще один укол.

* * *

Пустые белые гробы. Шестьсот двенадцать штук.

Плюс один:

Здесь похоронен

безымянный ребенок Мэрилин Дженевив Поллард

15/11/61 – 15/11/61

Потерянное дитя Хэрроуфорд-Холла

Покойся с миром

Все следят за моей реакцией на то, что случилось 15 ноября 1961 года.

Раздается громкий взрыв, внутри дыры ревет пламя лесного пожара, я слышу крики и рыдания.

Потом пустота.

* * *

Головная боль, сухость во рту, голод, дрожь в дыре.

Мне опять рассказывают то же самое. Все пропавшие дети Хэрроуфорд-Холла, в том числе безымянный ребенок Мэрилин Дженевив Поллард, вовсе не пропали и не умерли.

Пурпурные таблетки не имеют отношения к смерти моего сына. Он жив и находится в неизвестной приемной семье.

А бедный мистер Уайтхолл не мог иметь детей.

Последнее я прошу повторить еще раз. Женщина из полиции медленно повторяет.

Я спрашиваю:

– Это я убила заведующую, сестру Чэпмен и мистера Уайтхолла? Иначе зачем бы я стала в этом признаваться?

Она тяжело вздыхает. Говорит: «Не знаю».

Я отвечаю, что тоже не знаю.

Я призналась… а значит, всех их убила я.

Бесконечная карусель.

Элеонора

1973 год

– Чем вы занимались, босс? – спросил Ожье. – Господи, как жарко здесь натоплено…

Когда в окна гостиной проник свет автомобильных фар, по экрану телевизора бежали заключительные титры очередной серии «Кто убийца?». Элеонора удивилась позднему визиту, но еще больше удивилась, увидев на пороге Ожье.

Она медлила с ответом, пока не заварила и не разлила чай и они не уселись в кресла перед горящим камином.

– Оказывается, отстранение от дел на месяц не самое худшее, что могло со мной приключиться. – Элеонора махнула в сторону маленького столика у стены и стоящей на нем пишущей машинки. – У меня было много времени, чтобы составить заявление об увольнении по собственному желанию.

Стажер нахмурился.

– Вы не из тех, кто сам увольняется. Вы же ничем другим не сможете заниматься.

– Ясное дело, придется подыскать иную работенку. Однако Коттер любезно предоставил мне оплаченный отпуск на четыре недели, и у меня есть кое-что на примете.

– Найти работу за полтора месяца? – озабоченно уточнил Ожье. – Много ли вакансий на рынке труда для бывших полицейских? И вдобавок женщин?

Элеонора поворошила горящие поленья кочергой.

– Благодарю за вотум доверия.

– Я хотел сказать, что вместо отстранения проще вернуться и уволиться уже после того, как найдете другую работу.

– Вы шутите? Мне пришлось бы извиняться перед Коттером – хотя извиняться, черт побери, должен он сам – и потом торчать неизвестно сколько времени в архиве с вежливой, как у благородной дамы, улыбкой. К тому же вы прекрасно понимаете: он будет следить за мной, как коршун, выжидая, когда я совершу малейшую оплошность или отступление от правил. Я не намерена испытывать судьбу. С меня хватит. Вы все победили.

– Кто это «мы все»?

– Мужчины. Вы победили. Мужчины, которые насилуют четырнадцатилетних, отправляют в закрытый приют одиноких женщин, «нагулявших» ребенка, выжимают признания из девушек, сажают их в психушку за личные обиды… Продолжать?

– Послушайте, босс, вы или наивная, или очень твердолобая. Дело не в одних мужчинах. Посмотрите, чем занимались Стелла и Дениз. И не забывайте о невинной овечке миссис Уоттл. Детьми торговать – додуматься только! А матерям сообщать, что их дети умерли… Запредельная подлость, а ведь в этом треугольнике корысти и обмана не было ни одного мужчины.

– Я не утверждаю, что все женщины – ангелы. Я всего лишь говорю, что в полицию не вернусь. Эта система настроена против женщин, и у меня больше нет сил с ней бороться. Так что лучше мне уйти самой и не дожидаться, когда меня вышибут. – Она подошла к столу и вернулась с газетной вырезкой. – Я подала заявку на эту должность.

Ожье прочитал объявление и опешил.

– Что за хреновина «ведомство по делам женщин»?

– Его основали всего несколько месяцев назад, и о нем пока мало кто слышал. Но на дворе семьдесят третий год – давно пора было создать что-то в этом роде.

– А где же ведомство по делам мужчин?

Элеонора закатила глаза.

– Любое учреждение Австралии – изначально ведомство по делам мужчин. Иногда в буквальном смысле. Прочитайте объявление и скажите, что вы об этом думаете.

– «Следователь и защитница прав женщин, незаконно помещенных в специализированные учреждения». Ага, кажется, я понимаю… Вы хотите вытащить Джейн Макэвой из психушки?

– В штате Виктория в закрытых приютах и тюрьмах томятся две сотни женщин, которые, на взгляд моего босса, находятся там по надуманным причинам.

– Босса? Коттера? Какого… – Стажер опустил чашку на стол. – Когда вы подали заявку на эту должность? Вас отстранили всего восемь дней назад, а вы рассуждаете, словно проработали на новом месте несколько месяцев. Вас уже утвердили? Вы поэтому не побоялись наорать на Коттера и выбежать из его кабинета?

Элеонора закипела от гнева.

– Я наорала на Коттера, потому что…

– Скажите честно: когда вы подали заявку на работу?

Элеонора забрала у него объявление.

– Около месяца назад.

Ожье потер лоб.

– Вы прослужили в полиции пятнадцать лет, а сейчас взяли и…

– Знаете, чем я занималась последние два года из этих пятнадцати лет? Терпела Коттера и его оскорбления, язвительные шуточки насчет моей прически, скрипела зубами, когда он поручал мне дела, раскрыть которые способен даже пятилетний ребенок.

– Он поставил вас расследовать убийство.

– Да, убийство женщины в приюте для незамужних матерей у черта на куличиках, а в помощники назначил бесхребетного недоросля, не имеющего ни грамма опыта.

– Ух ты! Премного благодарен. – Ожье поднялся. – Коттер был прав, назвав вас типичной бабой – истеричной и обиженной на весь мир.

Элеонора в раздражении развела руками.

– Видите? Разве он назвал бы мужчину-полицейского истеричным? Когда-нибудь отпускал шуточки по поводу вашей прически? Угрожал хоть одному мужчине сослать его в архив?

– Кен – мужчина, а работает в архиве.

– Какого черта! Кен – архивный работник по образованию. Он этому учился. Бог знает, чем ему нравится такая работа, но он сам хотел ее получить. Прошу прощения, вы не бесхребетный, и недорослем вас тоже нельзя назвать, хотя вы молоды и опыта у вас действительно нет. Я хотела сказать, что Коттер никогда не придал бы мужчине-подчиненному совершенно неопытного напарника, особенно если задание такое сложное, гадкое и жуткое.

Ожье вернулся на стул и взял печенье.

– Согласен, Коттер немного предвзято настроен по отношению к женщинам, но, если вы уволитесь, он победит. Причем дважды. Первый раз, когда вы работали под его началом и терпели, а второй, – потому что ему не пришлось даже выдумывать причину для вашего увольнения. Вы просто хлопнули дверью, избавив его от возможных неприятностей. – Стажер указал на пишущую машинку. – Не отправляйте заявление о добровольном уходе. А ведомству по делам женщин скажите, что передумали.

Элеонора покачала головой.

– Поздно. Я собственноручно доставила заявление сегодня после обеда, наорала на Коттера, и – вы правы – меня уже приняли на другую работу. Я планировала начать после фактического увольнения из полиции, однако Коттер отстранил меня от дел, поэтому я передвинула начало работы на более раннюю дату.

– На какую?

– Я приступила к своим обязанностям два дня назад.

– Ясно. Значит, сдаетесь?

– Нет, не сдаюсь. Вы помните, что я сказала минуту назад? В психушках и тюрьмах незаконно держат двести женщин. Не могу же я сидеть у камина, поливая розы, целых полтора месяца.

Ожье скривил губы.

– Розы трудно поливать, сидя у камина… ну да ладно. Я понял. Могу поспорить, что вы в первую очередь займетесь делом Джейн Макэвой.

Элеонора без промедления кивнула.

– И это тоже понятно, ведь я уже знакома с подробностями. Как говорит мой босс – с места в карьер… – Она вдруг замолчала. – Послушайте, если я вам кое-что расскажу, вы забудете обиду и никому не разболтаете?

– Забыть не забуду, но могу простить, – угрюмо ответил Ожье.

– Хорошо, устраивает, – оживилась Элеонора. – Вы слышали, что деньги, имущество и дома Дениз и Стеллы должны перейти в собственность государства? Коттер сам об этом говорил. Я тут навела справки. Так и есть, обе разбогатели на торговле детьми, но не на девять миллионов. Дом Дениз тянет тысяч на пятьдесят, и это офигеть как много. Дома Стеллы и миссис Уоттл – на тридцать, но, даже если добавить средства на их банковских счетах и в акциях, получается недостача в восемь с половиной миллионов.

– Куда они дели такую прорву денег?

– Это не они.

Ожье нахмурился.

– В схеме участвовал кто-то еще? И у этого кого-то на счету лежат восемь миллионов?

Элеонора кивнула.

– И мне кажется, я знаю у кого. Посмотрим, сумеете ли вы дойти до этого своим умом, мистер Будущий Детектив. Отталкивайтесь от денег.

– Вы имеете в виду Уайтхолла? – тут же спросил Ожье.

– И да и нет.

– То есть? Ответ должен быть или да, или нет.

– Вы наполовину правы. Джозеф Уайтхолл был чрезвычайно богат; сомневаюсь, что кто-либо мог сколотить столь огромное состояние на одной продаже удобрений фермерам. Но мы точно знаем, что на торговле детьми в Хэрроуфорде, где государство оплачивало все текущие расходы, можно было поднять кучу денег. Разумеется, нам ни за что не доказать, что он получал долю из Хэрроуфорда, потому что доходы будут скрыты за сотнями слоев плотной финансовой дымовой завесы. Возможно, если б ваша знакомая миссис Уоттл не уничтожила документацию ради сокрытия своей пятипроцентной доли, мы могли бы что-то установить, но без документов нам придется утереться. К тому же Уайтхолл мертв. Как говорится, получил по заслугам.

– Я одного не понимаю. Какая может быть связь между Уайтхоллом и Хэрроуфордом?

– Помните, как Джейн на допросе показала, что, забеременев, ездила аж в Арарат, потому что им кто-то порекомендовал доктора Ланкастера? Этот кто-то прекрасно знал, что Ланкастер отправит ее в Хэрроуфорд.

– Где ее ребенка смогут продать.

– Именно. Если б Джейн обратилась к местному гинекологу, он мог бы отправить ее в другое место или, не дай бог, убедить Айрин и Джейн оставить ребенка у себя.

– Ладно, и кто же это был? И что еще важнее – почему он не потребовал доли для себя?

– О нет, конечно, он хотел войти в долю. Итак, кто из замешанных в этом деле богат? По-настоящему богат?

– Как я уже сказал, Джозеф Уайтхолл. Но он мертв.

Ожье взял с блюда третье печенье.

– Верно. Подумайте еще. Я подброшу пару наводок. – Элеонора начала загибать пальцы. – Первое: яд – женское орудие. Второе: кто еще, кроме Джейн, был зол на Уайтхолла за его отвратительные выходки с несовершеннолетними девушками, даже если он не мог иметь детей? Третье: кто в скором будущем сильно разбогатеет, унаследовав имущество Джо?

Ожье перестал жевать.

– Ни черта себе! Его жена. Миссис Алисия Уайтхолл.

Элеонора

1973 год

– Я обязан доложить Коттеру. Я не могу скрывать такую информацию, босс.

Элеонора взглянула на бывшего партнера.

– Вы обещали никому не говорить.

– Я думал, вы скажете что-то вроде «Джейн Макэвой напала на кого-то в психушке». А вы назвали имя реального убийцы.

– То есть вы согласны, что убийца не Джейн?

Стажер нахмурился.

– Я больше не знаю, что думать.

– Да ладно вам, Ожье. Выбор прост: вы верите либо словам психически неуравновешенной личности, произнесенным под нажимом записного хама, либо выводам, сделанным на основе рационального анализа имеющихся фактов.

– Допустим, вы правы. Я все равно не могу скрывать это от Коттера. Если он узнает, у него сорвет крышу.

– Дайте мне два дня, хорошо? Если я не раскрою дело до тех пор, то сама попрошу своего нового начальника привлечь угрозыск. У нас на руках двести дел, так что любая помощь пригодится – если ее оказывают люди, сочувственно относящиеся к нашей работе. Поэтому не говорите Коттеру, пока я не…

– Хорошо. Два дня.

Элеонора протянула руку и, когда Ожье пожал ее, сказала:

– Лучше пусть будет три.

* * *

Действовать предстояло очень быстро. Если по прошествии трех дней Коттер что-то пронюхает, он мигом устроит им холодный душ, особенно если поймет, что за этим стоят Элеонора и ведомство по делам женщин. Она могла воочию вообразить, как ее бывший начальник брызжет слюной: «Ведомство по женским делам? У баб столько важных дел, что им понадобилось целое ведомство? Плюньте, Ожье! Дело закрыто. Я не желаю больше слышать имени Джейн Макэвой. Или Элеоноры Смит».

Для тщательной подготовки Элеоноре требовались записи из архива, однако Коттер ни за что не позволит их взять, а о том, чтобы просить Ожье выкрасть их, не могло идти и речи. Однако можно было попробовать еще раз обманом выманить у Тины или Ланкастера личное дело Джейн. Неплохо для начала.

Информация об Алисии Уайтхолл тоже была неполной. У вдовы имелись деньги, а значит, и власть. Кроме того, она располагала алиби, хотя семьи и раньше, случалось, лгали о том, кто, где и в какое время находился. Вопрос только, признается ли хоть один из них в даче ложных показаний?

Единственная, на кого можно рассчитывать, – Гейл. У нее не получается врать не краснея. Если применить выверенную тактику, возможно, получится ее расколоть.

Позвонив в приемную Ланкастера и договорившись о встрече, Элеонора разработала очередность дальнейших действий. Имело смысл встретиться с Джейн еще раз – психиатрическая больница находилась всего в паре километров от клиники Ланкастера. Затем позвонить миссис Уоттл – и наконец нанести еще один визит скорбящей вдове.

* * *

– Доктора нет на месте, – бросила Тина, строча на машинке.

– Я звонила два часа назад. Вы сказали, что он будет у себя.

– Вот только ребенку миссис Скотт я не указ.

– Доктор надолго уехал?

– Новорожденные не соблюдают расписаний.

– Тина, я расследую тройное убийство. – Элеонора решила пока не раскрывать все подробности. – Вы поможете мне или откажетесь?

Секретарша опустила руки и вздохнула.

– Он пошел помогать коллеге. Я отправлю сообщение на пейджер, что вы его ждете.

Элеонора выдавила из себя улыбку и постаралась ответить как можно миролюбивее:

– Огромное спасибо.

Регистраторша ввела сообщение на кнопочном телефоне. Через минуту раздался звонок.

– Доктор, вас ждет эта женщина-детектив. Говорит, что у нее к вам важный разговор. – Дав отбой, она снова принялась печатать, буркнув: – Приедет через пять минут. Можете подождать у него кабинете.

Сев в кресло для пациенток, Элеонора еще раз спокойно взвесила свою гипотезу насчет Алисии Уайтхолл. Догадка выглядела обоснованной. Встав, Элеонора прошлась вдоль стены с удостоверениями в рамках и фотографиями счастливых семей с младенцами.

Она заметила новое свидетельство, выданное всего несколько месяцев назад и помещенное в рамку совсем недавно, потому что во время ее последнего визита его здесь не было. «Впечатляет. Неудивительно, что здесь столько улыбчивых мам и…»

– Детектив Смит, чем могу помочь?

Элеонора обернулась. Ланкастер направлялся к своему рабочему столу.

Она вернулась в кресло.

– Мне необходимо прояснить некоторые моменты в показаниях Джейн, доктор Ланкастер, и я рассчитываю на вашу помощь. Если конкретнее, я хотела бы проверить кое-что в ее учетной записи.

– Разве вы не сняли копию?

На этом вопросе можно запросто поскользнуться. Элеонора не собиралась посвящать доктора в то, что она больше не служит в полиции и потеряла доступ к досье. Она также не хотела никому сообщать, что работает над освобождением Джейн и пытается собрать как можно больше исходной информации.

– Дело в том, – сказала она, тщательно взвешивая слова, – что читать копии в участке очень непросто.

Заявление получилось двусмысленным и в то же время ничего не говорящим. Элеонора напустила еще больше туману, издав якобы невольный вздох. Господи, у нее получалось не лучше, чем у Гейл. Чтобы успешно лгать и водить людей за нос, надо сначала научиться контролировать свою мимику. Она сделала мысленную пометку сегодня же вечером перечитать материалы лекций.

Ланкастер, очевидно, не был мастером чтения по мимике и жестам и попросту кивнул.

– Я попрошу Тину принести папку. Вы ищете что-то конкретное?

Какая информация важна или не важна для освобождения Джейн – об этом Элеонора тоже не собиралась говорить.

– А-а, пару слов проверить… которые не получилось прочитать.

Эта фраза была не столь двусмысленна, как первая, и вздыхать на этот раз Элеонора не стала – лишь сделала едва заметную паузу.

Она быстро пролистала врученную Тиной папку.

– Здесь сказано, что расходы Джейн оплатил спонсор.

– Вот как? Честно говоря, не помню. Если есть такая запись, значит, так оно и было. Этим заправляла Дениз. Я к ее делам не имел никакого отношения.

– Вам известна личность спонсора?

Он покачал головой.

– Понятия не имею.

Элеонора решила прикинуться несведущей и прощупать, как много знает Ланкастер.

– Вам известно, почему Дениз вообще брала плату и находила спонсоров для таких девушек, как Джейн? Ведь Хэрроуфорд находился в подчинении правительства штата и содержание в приюте было бесплатным, не так ли? Или почти бесплатным.

– Я об этом никогда не задумывался. Могу вообразить, что родители что-то платили за питание и постой, персонал тоже работал не за здорово живешь. Приют, я полагаю, был похож на государственную больницу. Бесплатную, да не совсем, если вы понимаете, что я имею в виду.

– М-м… Пожалуй, вы правы. – Развивать тему не имело смысла, она не была связана с убийствами. – Джейн была нашей главной подозреваемой, когда я заметила… – Элеонора постучала ногтем по странице, – что отцом ее ребенка указан Джозеф Уайтхолл. Однако, по словам Айрин, Джейн всегда утверждала, что не знала личности отца.

– Насколько я помню, Джейн сама сказала об этом Айрин. По правде говоря, мы сначала записали «отец неизвестен», но Джейн однажды вечером позвонила мне, сообщила, что знает, кто отец, и назвала Джозефа. Что я, как и полагается, внес в дело.

– Вы знали Джозефа Уайтхолла лично?

– Нет. Мне, разумеется, известно, кем он был. Заметный человек в нашем регионе. И его жена – моя пациентка. Причем хорошая – рекомендовала меня многим другим. – Доктор приподнял брови. – Возможно, даже Айрин и Джейн, точно не помню.

– Алисия часто направляла к вам несовершеннолетних девушек?

Ланкастер удивился, потом до него дошло.

– А-а, вы имеете в виду беременных несовершеннолетних девушек? Вы намекаете, что от Уайтхолла забеременела не только Джейн? – Он потер лоб. – Извините, я не помню навскидку; попрошу Тину проверить записи. Придется перебрать все папки, на что потребуется несколько дней, но если вам нужно… – Он потянулся к селектору.

Нескольких дней у Элеоноры не было.

– Как насчет последнего года?

– А-а, в таком случае я могу уверенно ответить «нет». Я теперь мало занимаюсь гинекологией. Большинство девочек-подростков раньше обращались ко мне именно по этой части. Давнишних пациенток вроде Алисии Уайтхолл я еще принимаю, однако сейчас, – он указал на фотографии, – я больше занимаюсь семьями. Это гораздо приятнее.

– Ясно. Возможно, Тина все-таки поможет мне составить список девушек, которых миссис Уайтхолл направила к вам с шестидесятого по семидесятый год?

Ланкастер записал просьбу.

– Я попрошу ее заняться этим, как только она освободится. Мы сообщим вам, когда закончим.

Элеонора поблагодарила, подошла к выходу, но на пороге обернулась.

– Еще одно. Вас не удивило, что Джозефа Уайтхолла назвала отцом своего ребенка несовершеннолетняя девушка? Вам не показалось это предосудительным?

– Я уже говорил, детектив: я не судья девушкам и их поведению. И всячески стараюсь не думать о них плохо.

Элеонора заморгала от неожиданности.

– Я имела в виду: вы не подумали плохо о Джозефе Уайтхолле?

* * *

Остановив машину, чтобы купить кофе, Элеонора углубилась в чтение личного дела Джейн. Она читала медленно. Что-то не давало ей покоя, однако причину определить не удавалось. Что-то такое, что не укладывалось в ее представления о несовершеннолетней Джейн. Связь с Батлером?

Она вышла из машины и позвонила Ожье из телефонной будки.

– Некогда рассусоливать. Что Коттер узнал о старом лощеном пердуне Батлере?

– Его не было в городе на момент совершения убийств. Он уехал на конференцию в Квинсленд и выступал там каждый день с докладами. И… э-э… каждый вечер веселился вовсю в компании со своим другом. Тоже биохимиком, кстати.

– С другом? О погибшей жене я знаю, но о друге слышу впервые. Его проверяли?

– Ну, Коттер дальше копать не стал, а меня заинтересовало это дело, и я навел справки после того, как вас отстранили.

– Главное, что у Батлера есть алиби, хотя он все еще может оказаться загадочным отцом.

– Увы, никаких шансов. Я заскочил к нему, в подражание вам послав министра к черту. В любом случае, чтобы родить в середине ноября, Джейн должна была зачать в феврале или, если ребенок недоношенный, в марте.

– Дайте угадаю. Батлер все это время был на другой конференции?

– Точно. В Канаде, после чего они с другом уехали в длительный отпуск в Европу. Когда он покинул Австралию, Джейн была обычным подростком, а когда вернулся – уже с животом.

Послышались гудки, в таксофоне кончились монеты.

– Хорошо, я еду к Джейн. Она застряла в самой гуще этого болота, так что моя задача… – Телефон замолчал.

Элеонора проверила время. Чтобы соблюсти намеченный график, необходимо было ехать в психиатрическую больницу. Тем не менее какая-то мелочь в личном деле по-прежнему вызывала у нее неуютное ощущение, что она упускает нечто важное. Вдобавок грелка остыла, менструальные боли усилились, а кофе стал чуть теплым.

Нужна грифельная доска, чтобы одним взглядом окинуть все критические моменты, вывести хронологию событий и соединить линиями людей, места и происшествия. Этого не сделать без чертова оперативного штаба, вот только ведомству по делам женщин выделили всего две крохотные комнаты на шесть сотрудниц, да и то в Мельбурне. Новый босс четко дал понять на собеседовании, что Элеонора должна полагаться на свои силы и почти все время работать вне четырех стен, «расследуя и осуществляя защиту прав», точь-в-точь как было сказано в описании ее должности. Но автомобиль – не лучшее помещение для проведения расследований, да еще когда тебя скручивают менструальные спазмы.

Элеонора перешла через дорогу к молочному бару и купила баночку ячменных леденцов. Она отвинтила крышку прямо в магазине, сунула в рот несколько штук и принялась увлеченно сосать их, надеясь на быстрое облегчение.

Болело адски.

Она опять открыла крышку и бросила в рот новую порцию леденцов, но тут с любопытством уставилась на этикетку. Элеонора прежде никогда не принимала ячменные леденцы от болей во время менструации, так почему вдруг…

– О боже! – охнула она. – Вот что я упустила в личном деле Джейн!

Элеонора подскочила к прилавку и вызвала продавщицу. Та появилась из кухни, примыкавшей к залу для посетителей.

– Мне срочно требуется мелочь для телефона. И побольше, пожалуйста.

Два звонка. Первый – Джейн. Элеонора предпочла бы побеседовать лицом к лицу, однако времени было в обрез, да и задать требовалось всего два вопроса. Неизвестно, позволяют ли пациенткам психушки говорить по телефону. Элеонора надеялась, что Джейн теперь, когда стала известна правда о ее «мертвом» младенце, перевели на облегченный режим содержания. Так и вышло.

– Джейн, я уверена, что вы упоминали об этом на первом допросе, но мне надо кое-что проверить. Кто рассказал вашей матери о докторе Ланкастере? Алисия Уайтхолл? Это она посоветовала обратиться к нему?

– Да, а что?

Джейн вела себя более настороженно. Очевидно, ей перестали колоть успокоительное.

– У меня сейчас нет времени объяснять подробности. Но я хочу задать еще один вопрос. И прошу вас как следует обдумать ответ…

* * *

Прежде чем сделать следующий звонок, необходимо было обратиться в справочную службу. После четырех попыток Элеонора наконец дозвонилась до офиса штатного секретаря генерал-губернатора и вскоре беседовала со Стюартом Макдональдом – более молодой версией Кена из архива.

– О да, я могу помочь. Информация находится в общественном доступе; правда, я не припомню, чтобы ее кто-либо когда-либо запрашивал… На работе сегодня выдался совсем тихий день, с радостью посодействую.

Элеонора хотела было спросить, как выглядит в секретариате «шумный день», но решила не отклоняться от темы. На каждый из ее вопросов Стюарт дал педантичный ответ со всеми подробностями, дважды прося подождать, пока ходил сверяться с другими источниками. Когда он ушел во второй раз, перерыв длился так долго, что Элеонора встревожилась, не закончатся ли в таксофоне монеты, однако, снова взяв трубку, служащий сказал:

– На этот раз я принес с собой целую охапку бумаг. Всё, кроме птичьего молока, как говорится… Господи, мы имеем дело с настоящим гением, правда? Он определенно заслужил все похвальные отзывы. Принести людям столько пользы – просто невероятно.

– Вы правы, – поддакнула Элеонора, сунув в рот еще один ячменный леденец.

Она старалась не выдать себя тоном, потому что не смогла бы объяснить любезному Стюарту, что гений и благодетель на самом деле является убийцей.

Джейн

1973 год

Мне разрешают посещать Нэнси/Глорию каждый день – за исключением тех дней, когда у нее бывает дурное настроение, – и мы говорим о ее мальчиках. Она позволяет мне держать их; персонал считает это «прогрессом». «Осторожнее, осторожнее», – всегда просит она. Клочок бумаги находился у нее так долго, что весь истрепался, и множественные складки делают его похожим на мозаику. Я спросила медиков, что произойдет, когда он окончательно порвется или рассыплется у нее в руках. Они обещали выдать ей новый. Тот, что у нее сейчас, уже «надцатый». Одна из медсестер вырезает из женских журналов все фотографии мальчиков-близнецов и прилагает их к истории болезни Нэнси, чтобы по мере надобности отдавать ей. Я спрашиваю, почему ее не выписывают, если теперь все знают, что она не сделала ничего дурного, кроме того, что непрерывно кричала, когда у нее забирали детей. Они сообща качают головами. «Ее уже не спасти. Ущерб слишком велик».

Интересно, кто нанес этот ущерб – заведующая, сестра Чэпмен, Макс или двенадцать лет «лечения» в психушке?

Мне говорят, что со мной все обстоит иначе. Терапевт согласна рекомендовать, чтобы меня выписали, и этому мешает только мое признание на допросе. «Классический тупик, – говорят они. – Или ты убила этих людей и в таком случае сумасшедшая (по крайней мере, мне самой лучше так утверждать, чтобы не посадили в тюрьму), или не убивала, но созналась в убийстве, что содержит в себе признаки сумасшествия».

Вот еще одно признание: я больше не соображаю, убивала я их или нет.

* * *

Сегодня все по-другому.

Мы опять сидим в комнате салатного цвета с диванами. И опять впятером, хотя я думала, что уколы больше делать не будут.

Женщина-детектив пришла рассказать еще больше новостей, чем в прошлый раз. Когда она заканчивает, четыре пары глаз смотрят на меня в ожидании реакции. О да, в дыре шумит пламя, я чувствую, как раскаляется ее край, однако взрыва нет, потому что, когда стало известно, что мой ребенок жив, я вступила с дырой в соглашение. Она перестанет жечь, пульсировать и взрываться, а я перестану ее ненавидеть.

– Он меня изнасиловал?

Детектив качает головой.

– В своей безграничной мудрости закон классифицирует такие действия как непристойные, но не как изнасилование.

– Законы писали мужчины для защиты мужчин, – бормочет кто-то.

Дыра трепещет, горячится, злится, в ней зияет бездонная пустота.

Тут полицейская говорит:

– Это лишь гипотеза. Пока мы не найдем доказательства, моя теория яйца выеденного не стоит. Так что держитесь.

Элеонора

1973 год

– Ячменные леденцы.

– Что, извините? – спросил Ланкастер, задвигая ящик стола. – И что вы здесь делаете?

– Это они вас выдали, – повторила Элеонора. Она заготовила отговорку для Тины, но регистраторши нигде не было видно, поэтому Элеонора попросту открыла дверь и прошла к столу врача. – Ячменные леденцы и ваше свидетельство кавалера ордена Британской империи. – Она указала на стену с удостоверениями и фотографиями. – Да еще ваше непомерно раздутое эго.

– Прошу прощения, я не понимаю, о чем вы. – Ланкастер подался вперед, схватившись обеими руками за пресс-папье. – Кстати, я позвонил в ваше учреждение спросить, когда вы вернете учетную запись Джейн Макэвой, а мне сказали, что вы больше не состоите на службе в нашей уважаемой полиции. Получается, что вы забрали личное дело одной из моих пациенток, не имея на то никаких полномочий. – Он кивнул на папку в руках Элеоноры. – Я полагаю, вы для этого пришли? Чтобы вернуть его?

Он протянул руку, но Элеонора прошла мимо него к наградному листу кавалера ордена Британской империи в рамке и зачитала вслух надпись:

– «За новаторство в области акушерства и репродуктивных технологий». Какая честь!

– Да. Мне повезло, что мои труды были признаны в…

– Давайте я лучше расскажу вам про ячменные леденцы, – перебила его Элеонора, возвращаясь в кресло, где сидела двумя часами раньше. – Я купила баночку, когда утром вышла из вашей приемной, из-за жутких менструальных болей, поскольку слышала, что они помогают.

Врач усмехнулся.

– По правде говоря, это всего лишь плацебо. И, как в случае со всеми плацебо, многие находят, что они помогают.

– Например, Джейн.

Ланкастер слегка пожал плечами.

– Почему вы это мне рассказываете?

– В тот день, когда мы арестовали Джейн по подозрению в убийстве, она заявила, что знала – рано или поздно мы на нее выйдем, и настояла на том, чтобы рассказать свою историю от начала до конца. С того вечера, когда ее лапал Джозеф Уайтхолл. И с того дня, когда ее мать привезла ее к вам, беременную.

– Верно. Что, если я правильно помню, записано в деле, которое вы привезли обратно.

Элеонора приподняла папку.

– Это подводит меня к ячменным леденцам. Я никогда не слышала об этом плацебо, пока мне не рассказала о них Джейн. – Элеонора не сводила глаз с врача. – А Джейн знает это только потому, что о них рассказали ей вы, когда у нее начались болезненные менструации.

Доктор небрежно отмахнулся.

– За свою карьеру говорил я тысячам женщин, что это средство, возможно, помогает от болей во время месячных.

– Однако вы не внесли этот совет в учетную запись Джейн.

Ланкастер почесал за ухом.

– Я не считаю советы насчет леденцов достойными упоминания – их можно купить в любом молочном баре.

– Я предвидела такой ответ, и довод ваш вполне резонный. Но всякий раз, читая дело Джейн, я не могла избавиться от мысли, что от меня ускользает какая-то деталь, и только сегодня поняла, чего не замечала. А что еще важнее, почему не замечала. Потому что этой детали нет в деле. Джейн была вашей пациенткой и состояла на учете еще до того, как забеременела. Она обратилась к вам из-за мучительных менструальных спазмов и пришла к вам потому, что вас порекомендовала ее матери Алисия Уайтхолл. – Элеонора тронула папку. – В деле почему-то нет упоминаний о том, что Джейн обращалась к вам еще до появления беременности. В итоге возникает впечатление, что первый раз вы осмотрели ее, когда она была уже беременна. Однако это не так, верно?

Доктор вскинул брови и покачал головой.

– Честно, я не помню. Не могу же я держать в голове, когда состоялся первый визит каждой из моих пациенток. – Он указал на целую стену фотографий. – За все эти годы…

– Да, я знаю, вы приняли тысячи женщин. Но на данный момент меня интересует только одна. Почему отсутствуют записи о предыдущих посещениях Джейн?

Ланкастер пожал плечами.

– Даже если то, что вы говорите, правда, то, скорее всего, это элементарная ошибка делопроизводства.

Элеонора фыркнула.

– Чтобы Тина и ошиблась? Сомневаюсь. Напомню ваши слова: ее навыки ведения учета не имеют себе равных. Нет, вы сами уничтожили записи, чтобы не осталось следов предыдущих визитов Джейн.

– Я не совсем понимаю, к чему вы клоните.

– Тогда нажмите зеленую кнопку, и давайте спросим Тину.

Ланкастер развел руками.

– Тины нет на месте, как вы прекрасно знаете. Вы только что прошли мимо пустой стойки.

Элеонора улыбнулась.

– Тогда я поговорю с ней в следующий раз.

– Боюсь, что следующего раза не будет. У вас не будет. Вы больше не служите в полиции, и у вас нет права находиться здесь и задавать мне вопросы, а я не обязан терпеть вас и ваши инсинуации.

Элеонора вытаращила глаза с показным удивлением.

– И в чем, по-вашему, заключаются мои инсинуации?

Доктор потер мочку уха и улыбнулся.

– Честно говоря, я не знаю; тем не менее, как уже сказал, я не готов с ними мириться.

– А что у Джозефа Уайтхолла не могло быть детей, это вы знаете?

– Глупости. У них с Алисией двое девочек.

– Верно. Но они родились давно. В пятьдесят пятом году, через несколько лет после их рождения, Уайтхоллу был поставлен диагноз рака простаты и – чик! – была проведена полная андрогенная абляция. Нет яичек – нет спермы – нет детей. Не зная об этой операции, вы решили, что вам страшно повезло, когда Джейн вдруг позвонила и назвала Джо Уайтхолла отцом своего ребенка. Вы полностью остались за кадром, на тот случай если в будущем вас кто-то заподозрит. Не исключено, что вы приберегли историю на потом, чтобы надавить на Уайтхолла, если от него потребовалась бы какая-нибудь услуга. Хотя в шестьдесят первом году, я уверена, вы не помышляли о том, чтобы его убивать.

Ланкастер засмеялся.

– Убивать? Уайтхолла?

Элеонора криво улыбнулась.

– Интересно, доктор Ланкастер, почему вы до сих пор не выставили меня из кабинета со всеми моими инсинуациями?

– Как и вам, мне тоже интересно, мисс Смит. Если вы решили предпринять жалкую попытку восстановить свою недолговечную карьеру, то я предпочитаю иметь полное представление о ваших смехотворных домыслах. Кстати, это поможет мне составить более убийственную жалобу вашему начальству. – Он глянул на часы. – Мне пора выезжать на открытие галереи в Мельбурне, прошу вас закругляться.

– Свою награду, – Элеонора кивнула на свидетельство в рамочке, – вы получили за исследования в области искусственного осеменения. И начали вы их в шестьдесят первом году – с Джейн Макэвой. Без ее ведома и согласия. Я подсчитала, что она забеременела в феврале, так что, возможно, стала самой первой из ваших подопытных. Точнее трудно определить. Вы реально поразились, когда Джейн через несколько месяцев вернулась беременная. Она и ее мать, естественно, приняли ваше изумление за проявление нравственного возмущения, но оно было вызвано тем, что беременность Джейн подтвердила: замороженная вами сперма оказалась, по выражению акушеров, жизнеспособной. А согласно представлению на награждение, подготовленному одним из ваших коллег, достижение жизнеспособности замороженной спермы… – Элеонора вытащила блокнот, заранее открытый на нужной странице, и прочитала: – «…является прорывом в области медицины, какого прежде не удавалось сделать ни одному ученому».

– Вы хорошо подготовились. Браво! – Врач три раза хлопнул в ладоши. – И что же, согласно вашему буйному воображению, произошло дальше?

– Вы отправили Джейн в Хэрроуфорд, где держали ее с помощью Дениз под контролем, проявляя фальшивую заинтересованность, якобы вызванную ее юным возрастом, и утверждая, что знали ее не один год. Сначала я подозревала, что Дениз была в курсе ваших намерений. И ошибалась. Она, конечно, не отличалась душевной теплотой, но, сдается мне, даже Дениз отшатнулась бы от идеи тайного осеменения несовершеннолетних девушек без их согласия.

– Даже если хоть что-то из сказанного вами правда, все события происходили двенадцать лет назад, а вы почему-то уверены, что я убил Уайтхолла. За каким чертом мне было его убивать?

– О-о, вы убили не только его, а всех троих, – заявила Элеонора, надеясь, что говорит уверенно. Нет, она была действительно уверена в виновности Ланкастера, однако не далее как вчера думала, что Уайтхолла убила его жена Алисия, а еще раньше считала, что Стеллу убила Дениз Монтагью. И где-то на полпути почти не сомневалась, что всех троих убила Джейн Макэвой.

– Повторяю: я не был знаком с Уайтхоллом, едва знал Стеллу, а Дениз знал исключительно по совместной работе.

– Ничто из названного не мешало вам их убить. Поговорим о Стелле, первой жертве. Она пришла к вам с подозрением на венерическое заболевание, и, пока сидела у вас в кабинете, вы ляпнули или сделали какую-нибудь глупость. Может быть, оставили на видном месте научную работу, и она ее нашла и прочитала в ваше отсутствие, или одна из девушек сказала ей, что ни разу не занималась сексом, а вы отправляли их туда пачками, и это вызвало у Стеллы подозрения… В любом случае ее куш от продажи детей с закрытием приюта испарялся, поэтому она, как видно, решила вас пошантажировать. Потребовала деньги в обмен на сохранение вашей маленькой гнусной тайны. Что подумали бы люди, узнав о ваших делишках? Особенно коллеги, выдвинувшие вас на награждение большим блестящим орденом? Вас лишили бы разрешения практиковать и начали таскать по судам так быстро, что вы и оглянуться бы не успели. Так что вам пришлось сказать Стелле «да». Хотя я не сомневаюсь, что еще до того, как это слово слетело с вашего языка, вы уже придумали, как от нее избавиться. Вот почему Стелла так радовалась вашей новой встрече.

– Я совершенно потерял нить вашей нелепой истории. Объясните, почему она была, как вы говорите, рада?

– Это сказала не я, а Тина в этом самом кабинете, когда мы с Ожье спросили, почему к вам приезжала Стелла. А радовалась она потому, что вы пообещали передать ей первую часть суммы.

Элеонора не спускала глаз с Ланкастера. Маленькие искры, иногда мелькавшие в его зрачках, и едва заметные подергивания уголков рта подсказывали, что она недалека от истины. Все-таки не зря она посещала все эти курсы.

– Признаюсь, я долго не могла сообразить, как вам удалось завлечь Стеллу в Хэрроуфорд и уложить на родильный стол. Она не была беременна, как подозревала миссис Уоттл, и поэтому не нуждалась в аборте. Болеть она тоже не болела, как вы сами доказали мне и Ожье в присутствии Тины.

– Загадка, да и только… И какую безумную историю вы придумали на этот раз?

– Все просто. Вы всего лишь сказали ей, что анализы показали положительный результат и что ее надо срочно подлечить, пока заболевание не наделало бед. «Вам повезло, – сказали вы, – потому что я завтра буду в Хоршеме и мы можем вечером встретиться в Хэрроуфорде. Если быстро выполнить необходимую процедуру, инфекция отступит». И, очевидно, предложили в тот же вечер передать ее долю. Поэтому Стелла с готовностью приехала в Хэрроуфорд и влезла на родильный стол, где оказалась в вашем полном распоряжении. Как я и сказала, все просто.

– Я вам уже объяснял, что при лечении гонореи выписывают антибиотики. Это не укладывается в вашу маленькую гипотезу, не так ли?

– Ни я, ни Ожье об этом не знали, пока вы не объяснили. Могу поспорить, что Стелла тоже не знала. Вы наверняка сказали ей, что потребуется внутреннее вмешательство. Необходимо лечь на родильный стол.

– Разве медсестру можно обмануть в отношении таких вещей?

– Ее наверняка сильно расстроил ваш диагноз, вдобавок всю свою карьеру она проработала в Хэрроуфорде, а не в клинике или больнице, где могла узнать, как легко лечится гонорея. Или же вы просто убедили ее, что используете в дополнение к антибиотикам самый современный метод лечения.

– С одним я могу согласиться: Стелла была не самой умной и вдобавок жадной персоной. С девушками, говорят, тоже обходилась жестоко… – Доктор вздохнул и покрутил в воздухе рукой. – Вы продолжайте – только учтите, что у вас мало времени.

– Находясь в Хэрроуфорде, вы раскопали могилу ребенка Мэрилин, чтобы пустить нас по ложному следу, а потом еще раз навели на Джейн, сообщив, что в Хэрроуфорде использовали подставные имена и фамилии. Очень умный ход – ведь казалось, будто вы помогаете следствию, хотя на самом деле вы сообщили ровно то, что хотели сообщить, чтобы мы гонялись за Джейн. Вы, должно быть, почувствовали несказанное облегчение, когда мы запросили учетные записи всех девушек, отправленных вами в Хэрроуфорд в шестьдесят первом году. Вы знали: я увижу не только что Джейн была непослушным подростком, но и что Уайтхолл указан в документах как отец ее ребенка. – Элеонора подняла указательный палец. – А пока я бегала и получала ордер, дабы вам не пришлось нарушать так называемые этические нормы, вы убрали из папки страницы с упоминанием того, что осматривали Джейн еще до наступления у нее беременности. И, возможно, добавили кое-какую информацию, выставлявшую ее в еще худшем свете, – например, о бесконтрольных вспышках гнева.

– Она действительно разбила швейную машинку матери, потому что была не в состоянии контролировать вспышки гнева. А что касается поведения в Хэрроуфорде…

– Даже если это правда, ей было всего четырнадцать лет. Уайтхолл напоил ее и изнасиловал, она, сама не зная как, забеременела и была отправлена за сотни километров в Хэрроуфорд с его бесчисленными правилами и наказаниями. Но вам до всего этого не было никакого дела, верно? На кону стояли ваши драгоценные исследования.

– У вас есть еще пять минут, чтобы закончить нести ахинею. И я вам обещаю: завтрашний день, когда я подам на вас жалобу в полицию, будет лучшим в моей жизни.

Сердце Элеоноры выскакивало из груди. Она сомневалась, насколько была права, однако по мере изложения невероятной истории на места вставали все новые кусочки пазла.

– Вернемся к Дениз, вашей второй жертве. Вы беспокоились, что Стелла могла рассказать Дениз о ваших подопечных, хотя она вряд ли стала бы болтать, потому что рассчитывала получить свою долю. Дениз, вероятно, подумала, что Стеллу убила одна из бывших пациенток, но вы не могли рисковать. Или хотели еще больше перевести стрелки на мстительную питомицу из Хэрроуфорда. Как бы то ни было, вы решили избавиться от Дениз, когда приехали за своими деньгами в тот вечер.

– За моими деньгами?

– Да. Она впустила вас в дом, потому что вы приехали забрать последнюю выручку от продажи детей. Вы знали, что она будет дома одна, поэтому, перед тем как уйти, тайком опустили яд в ее чай. Дениз стала готовиться к приходу миссис Уоттл и выпила его. Таким образом, миссис Уоттл обнаружила не только труп заведующей, но и журнал учета с указанием выплат ей самой. Она ударилась в панику, уничтожила журнал, но не догадалась убрать калькулятор и ручку, что позволило любому мало-мальски смышленому детективу сразу же понять: то, на чем Дениз записывала расчеты, кто-то забрал. Миссис Уоттл клялась, что в доле, кроме нее, Дениз и Стеллы, больше никто не участвовал, и мне трудно было уличить ее во лжи, пока я не поняла: Дениз устраивало, что миссис Уоттл и Стелла считали ее организатором всей аферы. Поэтому Дениз вела отдельный журнал учета для вас, либо его вели вы сами. Так или иначе, теперь вы его уничтожили. Вам не повезло: повариха столь отчаянно пыталась отвести от себя подозрения, что привезла мне флакон с витаминами, надеясь доказать их безвредность. И, сама того не желая, разболтала о схеме.

– О какой еще схеме?

– Ой, давайте не будем делать вид, будто идея торговли детьми принадлежала не вам. Я ни на минуту не допускаю, что Дениз имела хотя бы одну десятую вашего ума. – Элеонора окинула взглядом роскошно обставленный кабинет. – И уж точно не имела хотя бы одну десятую вашего богатства.

– Тут вы попали в точку. Дениз действительно уступала мне в умственном отношении.

– И вот чудеса! Я сделала реверанс в сторону вашего эго, а мое обвинение в торговле детьми вас даже не удивило, хотя я повторила его дважды. Вы действительно считаете, что большинство людей не годятся вам в подметки по уму? В том числе я?

Доктор хмыкнул.

– У вас хотя бы получилось меня насмешить. Тогда расскажите, как и почему я убил третью жертву, Уайтхолла. Я уверен, что эта история тоже меня позабавит.

– Опять же объясняется легко. Допускаю, что вы напросились в гости под каким-нибудь благовидным предлогом – два выдающихся мужа решили помочь друг другу успешнее вращаться в избранных кругах или какая-нибудь еще фигня в том же духе… Возможно, сначала беседа велась, чтобы получше познакомиться и выявить подходящие время и место убийства, если до него дойдет дело; потом Уайтхолл сообщил, что остался дома один и жена на всю неделю уехала в Аполло-Бэй. Насчет «почему» я не уверена. Может быть, вам не понравилось, что мы так долго выходили на Джейн. А тут Уайтхолл, которого Джейн назвала отцом своего ребенка, остается один дома и приглашает вас выпить, или вы сами напрашиваетесь на приглашение и предлагаете принести бутылку редкого виски, найденную на месте преступления. Вы подбросили яд в его бокал, а когда он его выпил, оставили следы губной помады на своем бокале, как будто преступление совершила женщина. Превосходно! У полиции появляется еще одна причина подозревать, что Джейн Макэвой жестоко расправилась со всеми, кто обидел ее в шестьдесят первом году.

Ланкастер посмотрел на часы.

– Вы закончили?

– Не совсем.

– А я думаю, что да.

Он открыл ящик стола. Элеонора внезапно пожалела, что пришла одна или хотя бы не сообщила новому боссу или Ожье, куда идет. По мере того как новые подробности истории сходили с ее языка, она все больше убеждалась в своей правоте. Возможно, не все части ее рассказа соответствовали истине, но они складывались в единое целое, связанное логикой, – по крайней мере, в уме Элеоноры. В первый и, возможно, последний раз в жизни она была рада, что у нее очень кстати начались месячные, что помогло ей вспомнить о средстве, рекомендованном доктором Ланкастером Джейн.

Однако теперь он открывал ящик стола, и Элеонора с леденящей четкостью поняла: если Ланкастер убил трех человек, то не задумываясь убьет еще одного.

Зачем она приперлась сюда лично и бросила ему вызов? Она считала, что всеми его действиями управляет эго. А как насчет ее собственного эго? Соскучилась по славе человека, раскрывшего гнусное преступление? Захотела ткнуть мордой в грязь Коттера?

– Разница между вами и мной, – заявил Ланкастер, – состоит в том, что вы губите жизнь людей и разрушаете семьи. Я же, напротив, создаю жизнь и укрепляю семьи. Люди меня за это любят. – Он сделал жест в сторону стены с регалиями. – Все мои действия направлены на благо людей.

Элеонора пожалела, что у нее больше нет с собой штатного оружия или разрешения на арест Ланкастера.

– Возможно, так вы себя убеждаете, – ответила она. – На самом деле вы всё делали ради денег и низкопоклонства, которые так обожаете. Причем без единой капли сочувствия к тем людям, кому исковеркали жизнь, – не только Джейн, а всем девушкам из Хэрроуфорда, кого обманывали насчет смерти их детей, а детей похищали, и кому вы устраивали беременность без их ведома… – Она запнулась, потому что в голову пришла тошнотворная мысль. – В выдвижении на награду говорится, что вы помогали бесплодным парам вопреки всему получать зачатие «естественным путем». Вы называли это «маленьким чудом». Все это тоже достигалось искусственным осеменением, не так ли? Родители считали, что ребенок наследовал их гены, в то время как в действительности… О боже! Вы отвратительны!

Доктор развел руками.

– Как сказано в наградном листе, я подарил радость сотням супружеских пар.

– Значит, многие мужчины живут и не ведают, что у них где-то есть дети. Они сдавали сперму и понятия не имеют, что вы с ней делали… – Элеонора замолчала. По лицу Ланкастера пробежала рябь, выдающая, что последние слова не просто не попали в точку – они были очень далеки от истины. Физиономия доктора приобрела раздраженное выражение.

Быстро заработали мысли. Может быть, он все-таки рассказывал этим мужчинам о том, что делал с их спермой? Вряд ли. И тут из глубин сознания на поверхность всплыл нужный факт.

– Первый банк спермы в Австралии открылся только в прошлом году. Я это знаю, потому что моя сестра… Где вы смогли найти столько мужчин, готовых предоставить свою сперму, чтобы… – Когда Ланкастер не смог удержаться от улыбки, Элеонора все поняла. – Боже! Вы вовсе не просили кого-то сдавать сперму, не так ли?

Ланкастер покаянно покачал головой, словно извиняясь за грехи всего человечества.

– Если не было других мужчин, – севшим голосом произнесла Элеонора, – значит, женщины беременели от… Все они рожали ваших детей!

Элеонора

1973 год

Элеонора ждала ответа, но Ланкастер молчал и лишь улыбался выводящей из себя улыбкой.

– Неужели вам нет никакого дела до этих детей? Ваших детей?

– Столько домыслов… Вам не кажется, что такое количество допущений таит в себе опасность? Родители довольны, дети довольны. Зачем мне во что-то вмешиваться? И даже если, как вы утверждаете, все они – мое потомство, как это может повредить миру? Несколько сотен детей имеют минимум пятидесятипроцентную вероятность приобретения выдающихся умственных способностей.

– Несколько сотен?

– Только если верить вашим утверждениям. – Доктор посмотрел на часы. – Вы меня позабавили, мисс Смит. К сожалению, ваше время истекло. – Он вынул руку из ящика стола, у Элеоноры перехватило дыхание. Она расслабилась, увидев карточку с золотым тиснением.

Ланкастер рассмеялся.

– Боже мой, вы подумали, что я вас тоже убью? В то время как я всего лишь хотел достать приглашение на открытие выставки… – Он помахал карточкой в воздухе. – Его невозможно получить, если не иметь моих заслуг. – Он прочитал надпись на карточке вслух: – «Доктор Говард Ланкастер, кавалер ордена Британской империи…» Красиво звучит, а?

Элеонора лихорадочно думала: «Я не ослышалась? Он точно сказал “я вас тоже убью”? Выходит, он только что признался в трех убийствах? Или просто играет со мной в кошки-мышки?»

– Вы отрицаете что-либо из того, что я сказала, доктор?

Оставив вопрос без ответа, Ланкастер прошел к вешалке в углу кабинета, где висело пальто, снял белый пиджак, взял с плечиков смокинг, осторожно надел его, разгладил лацканы и только тогда посмотрел на нее.

– Я – значительное, широко известное, выдающееся лицо. Вы же – пустое место женского пола; никто не поверит вашим россказням, тем более что они изобилуют пробелами и неточностями. – Он тихо усмехнулся, чуть-чуть приподняв голову. – Даже без ваших промахов никто не поверит в настолько запутанную и возмутительную историю. Настолько изощренную… – Доктор взглянул на нее. – Мне и самому трудно поверить.

Он взял галстук-бабочку и аккуратно сунул его в карман смокинга. А потом отбросил надменный, ироничный тон и заговорил серьезно:

– Джейн Макэвой созналась в убийствах и признана душевнобольной, дело на полных основаниях закрыто. К счастью для общества, ее никогда не выпустят из приюта для душевнобольных, а я смогу продолжить свою важную работу. – Доктор сунул приглашение во внутренний карман смокинга. – А теперь уходите. И больше не возвращайтесь. Ибо, можете мне поверить, вам никогда не удастся доказать ни одного пункта ваших безумных измышлений. – Ланкастер ненадолго замолчал, доставая из кармана пару золотых запонок. – Не забудьте закрыть за собой дверь.

Элеонора поднялась; лицо ее горело, ноги дрожали. Ланкастер практически сознался в содеянном, но он был прав: она лишь высказала догадки. Этого мало, чтобы убедить полицию заново открыть дело. Требовались надежные улики, а их у нее не было. Ячменные леденцы и какие-то вырванные из учетной записи страницы ничего не доказывали, кроме того, что Джеймс Макэвой страдала от болезненных менструаций. Ну и что? От этого страдали миллионы женщин.

Когда она выходила за дверь, Ланкастер бросил ей в спину:

– Могу поспорить, что вы вообразили: идеальных убийств не бывает.