Джейн

1961 год

Миссис Алисия Уайтхолл была одной из тех женщин, которые не потерпели бы на свадьбе дочери ничего шумного и вульгарного. Если не считать таковым мистера Уайтхолла, самого богатого человека региона, сколотившего состояние на выгодной торговле пестицидами. Поэтому гостям приходилось громко смеяться над шутками в до одурения длинной речи отца невесты. Каждая вторая фраза заканчивалась намеками на события, которым предстояло произойти в супружеской постели Гейл[2] и Джеффа.

А я, бог мой, стояла там, как наивная дурочка, мне было всего четырнадцать лет, и до меня не доходил смысл ни одной из его шуток. Однако в тот вечер я узнала мистера Уайтхолла совсем с другой стороны.

На дурацкой свадьбе я оказалась по единственной причине – моя подруга Люси была сестрой невесты и придумала способ, как меня туда протащить. Прекрасно изучив принцип работы мозгов своей матери, Люси дождалась момента, когда до свадьбы осталось всего две недели и невеста в возбуждении вертелась перед зеркалом, окруженная пеной белоснежных нижних юбок. Миссис Уайтхолл визгливо крикнула: «Стой смирно, Гейл!», пытаясь прицепить фату к цветочной клумбе на голове дочери. Выбрав подходящий момент, Люси плюхнулась на кровать сестры и заскулила: «Такая ску-у-ука! Одно старичье. Можно Джейн придет со мной на свадьбу?» Она ныла и ныла, пока миссис Уайтхолл не проскрипела: «Ладно, приводи свою глупую маленькую подружку. Но я не стану заказывать лишнюю порцию жареной курятины, слышишь?»

Когда Люси рассказала эту историю, мы чуть не надорвали животы от смеха. Люси умела передразнивать мать, как настоящая актриса, хотя могла бы лишний раз не изображать, как та называла меня «глупой».

На свадьбе я до этого ни разу не бывала, поэтому по совету мистера Батлера, которому я рассказала эту историю, постаралась засунуть слова о «глупой маленькой подружке» в дальний угол сознания, да только у меня ничего не вышло. Они отказывались испустить дух, словно живучая крыса, чью лапу прищемило в мышеловке. Слова эти метались туда-сюда и скалили на меня зубы.

Короче, в десять вечера великого события я сидела за одним из столов, расставленных вокруг площадки для танцев в банкетном зале «Балларат». Одна. Букет невесты попугаем упорхнул к гостям, свидетель жениха пообнимался с унитазом, а счастливые молодожены ушли наверх переодеться в наряды для брачного путешествия одинакового фасона. Нам бы с Люси бегать вокруг столов, хватать куски торта и допивать оставшееся на донышке шампанское, чуть-чуть пьянея, – но нет, я сидела сама по себе, в то время как Люси топталась на танцплощадке среди других пар с тем самым свидетелем жениха. Всякий раз, когда они приближались, я пыталась поймать взгляд Люси и показать ей глазами, что пора, мол, и честь знать, но она смотрела в лицо партнера так, словно всю жизнь мечтала вальсировать с ухмыляющимся, тощим, прыщавым девятнадцатилетним юнцом. А так как они танцевали уже пятый раунд (я считала), мне стало ясно, что Люси, погрузившись в розовый туман, променяла меня на Рвотного мальчика.

Тем не менее я не могла отвести от них глаз. Вот почему подскочила, когда на стул, где положено было сидеть Люси, опустился мистер Уайтхолл и, наклонившись ко мне, спросил:

– Чего такая красивая девочка повесила нос, а?

Я не поняла, зачем он сел рядом. Он и миссис Уайтхолл мнили себя выше всех, потому что бизнес принес им неожиданное богатство. Раньше он со мной вообще не разговаривал, хотя я бывала у них кучу раз. Люси объясняла такое отношение тем, что мой отец умер три года назад, но это, конечно, фигня.

От мистера Уайтхолла разило пивом и чем-то еще – может быть, ядовитыми инсектицидами и той дрянью, которую он продавал фермерам и садоводам по всей Австралии. Я отклонила туловище немного в сторону, надеясь, что он не заметит и не обидится.

– Нет, со мной всё в порядке, мистер Уайтхолл. Просто… – я пожала плечами, – я наблюдаю за Люси.

Перехватив мой взгляд, он рассмеялся.

– Ты скоро сама будешь танцевать на своей свадьбе и готовиться… – Его голос стал ниже, и он заговорил медленнее, словно что-то застряло у него во рту: – К су-пру-жес-кой постели.

Мистер Уайтхолл запрокинул голову и допил пиво, дождавшись, когда последние капли стекут по стенкам бокала и упадут ему в глотку.

Мне захотелось встать и уйти – не только из-за неприятного запаха, но вдобавок из-за того, как он на меня смотрел. Нет, правда, хотела. Клянусь. Однако он был не просто отцом Люси, но еще и отцом невесты; я же – всего лишь маленькой глупой подружкой, которой позволили поглазеть на свадьбу. К тому же он вел себя довольно прилично. На меня никто не обращал внимания. В итоге я вежливо улыбнулась и не стала уходить.

И это, конечно, было первой ошибкой.

– О да, – сказал он нормальным голосом, поставив пустой бокал на стол, – ты такая симпатичная… Тебя в два счета заграбастают.

Попытался щелкнуть пальцами, но они были мокрые после бокала. Тогда мистер Уайтхолл поднес пальцы к глазам и попытался щелкнуть ими еще раз, озабоченно хмурясь, как будто на свадьбе дочери для него не было дела важнее. Сдавшись, он махнул рукой и положил ладонь на спинку моего стула.

– Такая симпатичная… – прошептал он и добавил громче: – Эй, ты почему ничего не пьешь? Так не пойдет. Я кучу денег потратил на это гульбище. Тебе надо выпить. – Он взял пустой бокал и озадаченно пробормотал: – Мне, кажется, тоже. Ну, тогда… – Он взял со стола карточку для рассадки гостей и вскинул указательный палец. – Джейн Макэвой, что ты будешь пить?

– Э-э… лимонад.

– Не, – сказал он, встал со стула и, взяв меня за руку, тоже заставил подняться. – Пошли. Есть отличное шампанское. – Неопределенно махнул в сторону двери. – Я для себя припас. И для тебя.

Я взглянула на танцплощадку. Играла медленная ритмичная музыка, танцующие пары, обнявшись, двигались в унисон, словно связанные одной нитью, за которую дергал кто-то невидимый. Голова Люси покоилась на плече Рвотного мальчика, глаза были закрыты, парень придерживал ее голову сверху красной мосластой лапой.

Ну вот, а говорила «ску-у-ука»…

– Ты любишь шампанское? – спросил мистер Уайтхолл, не выпуская мою ладонь из влажной руки. – Конечно, любишь. Кто не любит шампанское?

Он засмеялся. Но, даже смеясь, смотрел не в лицо, а на мое платье. Мне его смех показался немного грустным, и у меня по спине пробежал холодок сострадания. Тем более что в этот момент на нас посмотрела хмурая миссис Уайтхолл.

«Глупая маленькая подружка» – так называла меня миссис Алисия Уайтхолл. Миссис Бисли рассказывала, что миссис Уайтхолл настоящая корова – при тебе сладенькая, как вафли в шоколаде, а стоит тебе уйти, тут же начинает хаять твою одежду, прическу, манеру говорить, твое неумение зарабатывать – и все это с такой кислой рожей, словно ей выжали в рот целый лимон.

Бедный мистер Уайтхолл. С кем ему приходится жить…

Я позволила бедному мистеру Уайтхоллу увести себя с танцплощадки в маленький коридор, а оттуда – в дверь, за которой не ожидала увидеть что-то интересное, пока он не открыл ее. В секретной комнате стоял огромный бильярдный стол, над ним висел плафон из матового стекла почти такого же размера, целую стену занимала барная стойка с зеркалами, по обе стороны большого кофейного столика стояли два мягких кожаных дивана. Когда он закрыл дверь, в нос мне ударил теплый запах – так пахнут сладкие мускусные палочки и банановое мороженое «Паддл поп».

– Ты сядь там, – он махнул рукой на один из диванов, направляясь к стойке, – а я пойду налью нам выпить по бокальчику. Или по три, – хохотнув, добавил он.

Мистер Уайтхолл открыл холодильник и достал два широких бокала для шампанского – точно такие же, какие официантка составила в гигантскую пирамиду, когда Джефф и Гейл, закончив фотосессию, явились в банкетный зал. Под одобрительные крики официантка выстрелила пробкой из одной бутылки, потом из второй, потом из третьей, непрерывно наливая шампанское в самый верхний бокал, так что вино, переливаясь через край, каскадом падало в нижние бокалы.

Мистер Уайтхолл не смог эффектно повторить фокус официантки, хотя пытался примостить всего два бокала, поставив их один на другой. Наконец это ему удалось. Он открыл бутылку шампанского и наполнил верхний бокал до краев, а нижний – больше чем на половину.

– Работа мастера, а?

Он протянул мне верхний бокал – тот, что был наполнен до краев. Шампанское пролилось мне на платье. Второй осушил одним глотком, налил снова, сел рядом со мной на диван и чокнулся с моим бокалом, отчего мой подол опять залило шампанским.

– Выпьем за…

Я так и не узнала, за что предлагал выпить мистер Уайтхолл, потому что он вдруг начал всхлипывать.

Разумеется, в этот момент я должна была встать и позвать миссис Уайтхолл. Или сказать мистеру Уайтхоллу, что пора возвращаться к остальным, чтобы не пропустить, как Джефф и Гейл отправятся на Голд-Кост в новеньком желтом «Холдене ФБ» Джеффа. Сзади должны были громыхать пустые жестяные банки с надписью «Новобрачные» и развеваться вылетающие из багажника ленты туалетной бумаги. Мне очень хотелось посмотреть – Люси обещала, что это будет умора.

Беда была в том, что я ни разу до этого не пила шампанское, Люси улетела на седьмое небо с Рвотным мальчиком, а бедный мистер Уайтхолл плакал.

Я положила ему руку на плечо – хотела утешить.

Это была моя вторая ошибка.

Мэрилин

1961 год

Миссис Дениз Монтагью из Хэрроуфорд-Холла сидела за столом в высоком черном кожаном кресле и читала вслух одну инструкцию за другой, четко выговаривая слова и сдабривая их капелькой язвительности.

С другой стороны стола дрожала девочка в форме Хэрроуфорд-Холла с табличкой на груди на имя Мэрилин Дженевив Поллард, чей выпирающий живот уже ничто не могло скрыть.

Покончив с чтением правил, старшая медсестра сцепила пальцы поверх крышки стола, надменно приподняла бровь и, растягивая слова, словно обращалась к слабоумной, спросила: «Ты все поняла?»

Мэрилин кивнула. Еще бы не понять. Она уже усвоила, что овальная вывеска на входной двери с надписью «Хэрроуфорд-Холл, приют для девушек в кризисной ситуации» – ложь. Единственная разница между стоящей перед ней женщиной и всеми другими людьми, презиравшими и бранившими ее за то, что она «залетела», заключалась в том, что власти у старшей медсестры было больше, чем у всех остальных, вместе взятых.

А еще она поняла, что посетителей Хэрроуфорда, ступавших на сверкающую черно-белую плитку внушительного вестибюля и восхищенных видом блестящих круглых столов красного дерева с вазами роз, срезанных в огромном саду, дурят по-черному. Она и сама попалась на эту удочку.

К тому времени, когда посетители доходили до застеленного ковром восточного крыла первого этажа и большого кабинета заведующей с внушительной вереницей шкафов для документации, они были не просто обмануты, а проникались благоговением. И ощущением надежности. Неудивительно, что после этого они радостно подмахивали официальные бумаги и получали на руки сияющего, новенького младенца, которого очень кстати произвела на свет одна из девушек в «кризисной ситуации».

Как корова теленка.

Разумеется, в свой первый день в Хэрроуфорде стоявшая перед заведующей Мэрилин Дженевив Поллард ничего этого не знала. Озябшая, сбитая с толку, напуганная кошмаром, в который она вляпалась, и бесконечным списком правил, что еще могла она сделать, если не кивнуть в ответ на вопрос начальницы приюта, все ли она поняла?

Но со временем даже дрожащая наивная Мэрилин сумела соединить все маленькие черные точки и понять: наружная сторона Хэрроуфорд-Холла – не более чем вывеска, начищенная до блеска не хуже стоявших в фойе столов из красного дерева.

А что касается миссис Дениз Монтагью… из нее невозможно было вытянуть ни слова правды о том, что происходило в Хэрроуфорд-Холле, так что она определенно получила по заслугам.

Элеонора

1973 год

– Ты убийство хотела? Считай, что сегодня тебе улыбнулась удача.

Детектив-сержант уголовной полиции Элеонора Смит подскочила, когда босс рявкнул ей прямо в ухо и хлопнул по столу листком бумаги. На нем каракулями начальника было написано: «Подозрение на убийство, Хэрроуфорд-Холл, Хоршем». Нахмурившись, Элеонора посмотрела на суперинтенданта Коттера.

– Да-да, ты правильно поняла – Хоршем. Так что ноги в руки и вперед. – Коттер постучал по циферблату часов, словно она уже опаздывала. – Убита медсестра. Видать, достала любовника до печенок, вот он ее и кокнул… Просто как дважды два, даже для тебя. Но я приставляю к тебе еще одну пару глаз и ушей, поскольку…

– А что местные…

Начальник выставил ладонь с растопыренными пальцами прямо перед лицом подчиненной.

– Не перебивай, Смит. Я только что хотел сказать, что в Хоршеме на весь район всего два сыща. Оба из кожи вон лезут, пытаясь установить, кто устроил пожар, в котором погибло несколько человек. Они не только сотрудника прислать – вздохнуть не могут. И смотри не запори дело! – Коттер наклонился достаточно близко, чтобы почуять пахнувшую из его рта табачную вонь. – Усекла?

– Так точно, сэр.

Он был прав. Элеонора не могла позволить себе ошибку. Два года назад, в первый день после назначения сыщем – так Коттер называл сыщиков, – она явилась в отдел уголовного розыска полиции Балларата, где Коттер во всеуслышание – а присутствовал практически весь состав отдела – заявил, что женщинам для раскрытия убийств не хватает мозгов. Эту присказку он повторял еще не один раз.

В итоге Элеонора на два долгих года застряла на мелких происшествиях, которые неохотно подбрасывал ей Коттер. Раскрывать их было легче, чем чистить вареные яйца. Настоящее издевательство. А когда он однажды поручил ей немного более запутанное дело – кражу со взломом, – то снял ее быстрее, чем срывал целлофановую обертку с пачки любимых сигарет, как только выяснилось, что преступление было частью серии вымогательств в преступном мире. В своей типичной манере начальник объявил об этом в присутствии всех сотрудников. «Я хочу, чтобы это дело было раскрыто раньше, Смит, чем ты сделаешь себе новую стрижку, так что тебя заменит Боб», – заявил Коттер. Сияя, как новенький тюбик зубной пасты, он обвел присутствующих взглядом; остальные сыщи захихикали. А ведь именно она установила, что на самом деле стояло за кражей со взломом. И предложила, чтобы Боб Патерсон провел повторный опрос свидетельницы. Пересмотр ее показаний сдвинул дело с мертвой точки. Патерсон обещал, что не забудет вклад Элеоноры, но, получив повышение по службе, на торжестве, устроенном по этому случаю Коттером, даже не смотрел на нее, не говоря уже о том, чтобы упомянуть ее заслуги.

Привычка Коттера поручать «сочные» дела сыщам мужского пола имела и положительную сторону: Элеонора прошла все имевшиеся курсы повышения квалификации, отчего ее разум был до отказа набит фактами и цифрами, связанными с ее страстью – расследованием убийств и поиском убийц.

Таким образом, предположение, что ей понадобится «помощь» в первом порученном расследовании убийства, означало двойное оскорбление. Однако ехать до Хоршема предстояло почти два с половиной часа, и попутчик ей не помешал бы… Так она думала, пока Коттер не представил вторую «пару глаз и ушей» – констебля Роланда Огье (почему-то «г» в его имени все произносили как «ж»). Роланд смахивал скорее на выпускника школы, чем академии полиции, и вряд ли имел квалификацию детектива. Оказалось, что Элеонора была права и одновременно ошибалась. Парень выпустился из академии всего три дня назад, то есть подать заявку на курсы детективов он мог только через два года. Однако министр полиции, который сам – не удивляйтесь! – никогда в ней не служил, придумал новенькую – пальчики оближешь! – программу с жутко профессиональным названием «Возьми след», по которой каждый выпускник академии, прежде чем приступить к исполнению непосредственных обязанностей, должен был месяц путаться под ногами у опытного сотрудника в избранной области специализации. Свежеиспеченный констебль Ожье избрал уголовный розыск и был отправлен в Балларат.

«Какая там, нафиг, вторая пара глаз и ушей! – подумала Элеонора. – Просто Коттер не желает позволять мне делать что-либо самой, без мужиков».

И вот спустя несколько часов они стоят и смотрят на жертву убийства в Хэрроуфорд-Холле.

– Вы увидите, – поучающим тоном сообщила Элеонора напарнику, – что яд в качестве орудия убийства обычно предпочитают женщины.

Ожье открыл блокнот и записал высказывание старшего партнера. Слово в слово, как догадалась Элеонора. Напарник с первой минуты после отправления из Балларата непрерывно все записывал, что одновременно и льстило, и раздражало. Вспомнив, что даже депутаты парламента порой несут откровенный бред, Элеонора уверенно предположила, что молодой сотрудник ровным счетом ничего не знает об убийствах и ядах. Поэтому по меньшей мере могла поделиться своими обширными познаниями.

Правда, особых навыков для понимания того, что жертву отравили, не требовалось. Опухший язык, остатки белой пены в уголках рта, застывший на лице ужас – чем не пример из учебника криминалистики?

Элеонора продолжила лекцию:

– Итак… вы можете спросить, почему именно яд является для женщин любимым орудием убийства. Для начала: массу сногсшибательных возможностей можно обнаружить в самом обычном кухонном шкафу под раковиной, в прачечной, садовом сарае или в аптечке.

Ожье тут же сделал пометку в блокноте.

– Но истинное притяжение яда… – Элеонора подошла к окну, взглянула на сплошную стену дождя и, увидев по ту сторону старого проволочного забора расплывшиеся очертания кладбища, нахмурилась, – состоит в том, что убийце не требуется вступать с жертвой в физический контакт, чтобы воспользоваться ножом, огнестрельным оружием или, боже упаси, каким-нибудь неандертальским орудием вроде молотка.

Она фактически цитировала материалы первого короткого курса, который прошла уже квалифицированным следователем, под названием «Сумасшествие и жестокость. Женщины-убийцы», и была рада, что память сохранила так много подробностей.

Элеонора поежилась. В комнате стоял ледяной холод, вид заросшего сорняками кладбища с серыми покосившимися надгробиями тоже не поднимал настроения.

– Смышленая женщина-убийца может добавить пару капель куда надо – а потом просто сидеть и хладнокровно, словно работник морга, наблюдать, как он испускает дух у нее на глазах.

– Или, – Ожье ткнул шариковой ручкой в воздух, – если ей требуется железобетонное алиби на момент смерти пострадавшего, тайком добавить щепоть или каплю яда в виски или конфитюр, а сама укатить за тысячу километров еще до того, как он их проглотит.

– Ну да, – согласилась Элеонора, несколько раздраженная тем, что ее перебили, поскольку сама собиралась добавить именно эту подробность. Подойдя к трупу, она продолжила: – Я говорю «он», потому что жертвами убийств, совершенных женщинами, почти всегда являются мужчины. – Детектив махнула рукой в перчатке в сторону тела, словно предлагая открыть приз на телевикторине «Выбери коробку»[3]. – Тем не менее…

– …жертва не мужчина, – закончил вместо нее Ожье.

Вот почему Коттер поручил дело единственному сыщику женского пола в отделе. Убийство произошло в приюте для женщин и грудных детей. Разве от него можно было ожидать чего-то другого? Особенно учитывая, что присутствие женщины-сыщика в его коллективе было для него как бельмо на глазу, а место преступления находилось достаточно далеко, что позволяло на несколько дней убрать ее с глаз долой.

– Тем не менее отравление налицо, – продолжил Ожье. – Если только пена у рта не остатки зубной пасты… Может, она решила почистить зубы перед отправлением в рай? – Он хохотнул, но Элеонора не поддержала шутку. Интересно, стал бы он зубоскалить, если б пена текла изо рта мужчины?

Она хотела было задать этот вопрос вслух, однако решила проявить снисхождение. Стажер явно пытался восстановить свое мужское достоинство после только что случившегося позорного инцидента. Когда местная полицейская, констебль Клэр О’Салливан, к кому Ожье, похоже, сразу же воспылал симпатией, подвела его к комнате, где лежал труп, в конце восточного крыла Хэрроуфорд-Холла, практикант быстро заглянул в нее, тут же отвернулся и поспешно подавил рвотные позывы, замаскировав их под приступ кашля. Затем, покраснев, отступил на шаг.

Элеонора не стала из-за этого думать о напарнике хуже. Ее не тошнило, но сдержать стон ужаса ей тоже не удалось. Комната выглядела как камера пыток: повсюду лежали блестящие хромированные медицинские инструменты, здесь же стояли эмалированные весы для взвешивания пациентов и странного вида диагностический стол. Жертва лежала на столе, предплечья и кисти были зафиксированы ремнями, ноги закинуты в кожаные «стремена», свисающие с хромированных стержней по бокам стола. Более гротескного места преступления Элеонора еще не видела. Сравнивать, правда, было особо не с чем – до сих пор самым страшным местом преступления, куда ее направлял Коттер, была комната, набитая изрезанными в тонкую лапшу журналами бухучета.

Босс явно ошибся: дело отнюдь не выглядело простым как дважды два.

Хотя Хэрроуфорд был приютом для матерей с грудными детьми, это место, похоже, никогда не отличалось особой красотой. По дороге Ожье рассказал краткую историю заведения. Стажер неплохо подготовился. Следовательно, скотина Коттер назначил пацана на расследование дела раньше Элеоноры.

– Первую половину века здесь находился государственный сиротский приют, – начал рассказ Ожье. – Затем в пятьдесят девятом году государство… – парень сверился с записями, – превратило его в приют для девушек в кризисной ситуации, то есть место, где можно втихаря рожать детей, которых они нагуляли.

Не отрывая взгляда от дороги, Элеонора спросила:

– Вам родители не рассказывали, как делаются дети? Что танго танцуют вдвоем и все такое?

– Вы поняли, что я хотел сказать, мэм.

– Дам вам один совет, Ожье. Когда мы приедем в Хэрроуфорд, не бросайтесь фразами вроде «незаконнорожденные дети», хорошо? И не называйте меня «мэм». Это смешно. «Босс» вполне сгодится. Что еще вы знаете о Хэрроуфорде?

Напарник пролистал несколько страниц, что лишний раз подтверждало: он узнал о деле намного раньше ее.

– Приют расположен практически в центре региона Виммера, владелец по-прежнему правительство штата Виктория. Девушек присылают сюда со всего штата, а если кто-то не желает оставлять ребенка себе, его отдают на усыновление. Помимо этого, сведений мало. Убийств раньше не случалось, нападений, краж со взломом, жалоб от соседей тоже – вообще ничего. Приют находится в такой глуши, что здесь и соседей-то, наверное, нет.

Он оказался прав. Когда они остановились у полицейского участка в Хоршеме и под почти горизонтально хлещущим дождем побежали спросить дорогу, им сказали, что до Хэрроуфорда ехать еще сорок пять минут, а также попросили устроить временный офис в мотеле, потому что все столы, рабочие доски и пишущие машинки были заняты сотрудниками, расследовавшими поджог.

Чем дальше они отъезжали от города, тем больше холодало и тем сильнее Элеонора жалела, что согласилась взяться за это дело. Хоршем считался чуть ли не субтропиками – они только что проехали мимо щита, объявлявшего, что Малая пустыня находится всего в тринадцати километрах, – но, как видно, теплая погода не распространялась на зимний период. Элеонора терпеть не могла холод и пришла в ужас, когда после окончания курсов детективов получила назначение в Балларат, региональный город, славившийся отвратительным климатом и богатой историей времен золотой лихорадки. Ей удалось найти небольшой коттедж с камином – оказалось, что запас дров и растопочных таблеток неплохо справлялся с ненавистным холодом. За исключением нескольких летних недель, она почти каждый вечер сидела у огня, перечитывая конспекты последнего курса.

Но сейчас машина уезжала все дальше от Хоршема, дождь молотил по крыше, от холода сводило зубы и стыли кости. Элеонора врубила обогреватель до отказа, а дворники – на максимальную скорость. Огромные поля по обе стороны дороги со множеством овец и посевов пшеницы вызывали недоумение – как пшеница могла быть такой желтой под проливным дождем?

Когда они наконец разыскали Хэрроуфорд, ей показалось, что это заведение сошло со страниц рассказа Эдгара Аллана По. Ожье толкнул высокие кованые ворота, и те громко заскрипели. По периметру территории приюта тянулась густая живая изгородь с узловатыми сучками. Дорожка огибала высохший грязный фонтан, половина крыльев украшавших его драконов была обломана и валялась на дне пустой бетонной чаши. Само здание представляло собой массивную запущенную трехэтажную постройку, частично покрытую плющом, со скалящимися с крыши злыми каменными горгульями. Элеонора почти воочию представила себе маленькие ручки и лица брошенных сирот и внебрачных детей, прижатые изнутри к грязным стеклам окон с черными решетками.

– Круто, – бросил Ожье, когда она выключила зажигание. Элеонора решила, что он так шутит.

Как и предупреждали в полицейском участке Хоршема, у входа их ждала констебль О’Салливан. Коллега провела сыщиков по мощенной плиткой прихожей и длинному коридору с двойными дверями в самый конец здания.

– Погибшая – Стелла Мари Чэпмен, тридцати восьми лет, не замужем. Жила одна, родители умерли, братьев и сестер нет, работала здесь медсестрой.

Когда они подошли к нужной двери, констебль повернулась и предупредила: «Убийство довольно зверское», после чего открыла дверь и отступила в сторону.

Именно в этот момент Ожье чуть не вырвало.

Торопливый стук каблуков заставил их оторваться от созерцания сцены преступления. По коридору приближалась женщина, одетая в черное платье, достававшее почти до щиколоток.

– Миссис Дениз Монтагью, – пробормотала О’Салливан. – Местная шишка, обнаружившая труп.

По-видимому, в коридоре была отличная акустика, потому что женщина еще за несколько шагов неодобрительно глянула на О’Салливан и медленно произнесла:

– Я не шишка. – Она повернулась к Ожье и смерила его взглядом. – Я заведующая и старшая медсестра центра Хэрроуфорд-Холл. Проводя расследование, вы без меня не обойдетесь. – Она кивнула в направлении трупа. – Ужасная трагедия. – Элеоноре не показалось, что старшая медсестра так уж сильно расстроена. – Да еще в родильном отделении…

Ожье скривился.

– В родильном? Это место скорее похоже на психушку, где людей мучают электротоком.

– Констебль Ожье! – одернула его Элеонора. – Займитесь ведением записей, а свои мысли оставьте при себе. – Она повернулась к начальнице приюта. – Миссис Монтагью, я детектив, назначенная расследовать это убийство. Констебль Ожье – мой помощник.

Монтагью криво улыбнулась.

– Вот как?

– Расскажите, когда вы обнаружили труп.

Заведующая проглотила слюну, вздернула подбородок и сложила руки на груди.

– Сегодня утром, ровно в восемь тридцать шесть.

Элеонора буквально почуяла исходивший от нее страх. Она в панике. Вполне нормальная реакция, когда у тебя на работе происходит убийство. Однако убийцам не впервой «находить» тело и вызывать полицию. И еще одна примета: старшая медсестра нервно постукивала пальцем по предплечью, за которое держалась. Бессознательный тик; виновные часто так делают, сами того не сознавая. Элеонора бросила взгляд на Ожье, чтобы убедиться, ведет ли он запись. Он вел, но тик, похоже, не заметил.

– Что вы можете рассказать о погибшей?

– Ее звали Стелла Чэпмен. Одна из медсестер, которые раньше здесь работали.

– Раньше?

Монтагью скривила губы.

– Хэрроуфорд-Холл прекратил работу.

Это объясняло запущенное состояние фасада, вот только Ожье, собирая информацию, не обнаружил этого факта.

– Когда закрылся центр?

– Последняя девушка покинула его две недели назад. Сегодня последний день работы сотрудников, они пришли закрыть некоторые… – заведующая сделала паузу, – административные вопросы. – Когда она посмотрела на тело Стеллы Чэпмен, у нее на шее напряглись жилы. – Как вы можете себе представить, у меня целая куча дел. Вы найдете меня в моем кабинете, если я вам буду нужна.

Она ушла и скрылась за одной из дверей, выходивших в коридор.

– Вы ее просто так отпускаете, босс? – спросил Ожье, держа авторучку на весу. – Вы заметили, как она нервничала? Как будто ей совершенно ни к чему, чтобы копы лазили по ее заведению, несмотря на то что убита одна из ее подчиненных.

Элеонора была довольна, что стажер заметил нервозность начальницы центра, но ее раздражало, что тот тычет ее носом в очевидное.

– Я не просто так ее отпустила. – Она указала на блокнот Ожье. – Запишите для начала: правило номер один в беседе с подозреваемыми…

Ожье энергично кивнул и принялся быстро писать.

– Дайте подозреваемому выиграть первую схватку. Особенно если он настроен враждебно. Пусть думает, что взял верх.

– Значит, она на подозрении?

– В настоящий момент – во главе списка.

– А правило номер два?

– Выждав, наносите решающий удар.

Джейн

1961 год

– Не хочешь посмотреть на фотки Гейл? – предложила Люси по дороге к автобусной остановке. – Они вчера вечером вернулись из свадебной поездки.

– А твой папа тоже там будет?

Не успев задать этот вопрос, я мгновенно поняла, что мне лучше было держать свой глупый язык на привязи. Люси скривилась и спросила:

– А он-то тебе зачем?

– Низачем, – поспешно ответила я. Слишком поспешно. – То есть мне все равно, будет он дома или нет.

На самом деле я не хотела больше видеть мистера Уайтхолла никогда в жизни.

– Странная ты, – буркнула Люси.

Маленькая глупенькая подружка…

Люси закатила глаза.

– Не хочу тебя разочаровывать, но отец не появляется дома до вечернего чая, а то и позже.

Кончилось тем, что я пошла с Люси смотреть фотки. Я ожидала увидеть снимки, сделанные во время свадебного путешествия, но там были только фотографии самой свадьбы. Почти на каждой красовался мистер Уайтхолл. А на тех, где его не было, Гейл и Джефф целовались и чокались бокалами шампанского. Я поклялась никогда в жизни не притрагиваться к шампанскому. Вид этой дряни вызвал у меня такую тошноту, что я побежала в туалет, где меня вырвало.

Пока я обдумывала предлог для ухода, вдруг позвонили в дверь. На долю секунды я решила, что пришел мистер Уайтхолл и мне сейчас придется сказать: «Здравствуйте, мистер Уайтхолл! Рада снова видеть вас». Тогда все немедленно поймут, что произошло в ту ночь, и я умру от жуткого стыда, который будет душить меня с упорством заклинившей молнии на юбке.

Но тут я сообразила, что мистер Уайтхолл не стал бы звонить в дверь собственного дома. Господи, какая же я была тогда дура…

Пока миссис Уайтхолл ходила открывать, Гейл вытащила меня и Люси во дворик, отхлебнула розового вина, глянула на черный вход и прошипела:

– Вы двое… мне плевать, что вам только по четырнадцать лет. Если хотите побольше узнать про пестики и тычинки, спросите у меня, хорошо? Потому что… офигеть.

Она прикурила сигарету и глубоко затянулась, прежде чем выпалить:

– Знаете, что меня реально бесит? – И, не дожидаясь ответа: – С момента твоего рождения любой чмошный дядюшка и сосед обмусоливают тебя с ног до головы, но, стоит тебе подрасти до шестилетнего возраста, гоняют тебя одну в молочный бар за куревом. – Она откинула голову назад и выпустила из блестящих алых губ струйку дыма. – Их не колышет, кто присвистывает тебе вслед или называет тебя всякими липкими прозвищами. – Еще одна струя дыма. – А потом, когда тебе уже пятнадцать, смеются, если ты заявишь, что у тебя есть парень. – Гейл тряхнула головой, опять выпустив облако дыма. Мы с Люси только переглянулись, не понимая, куда она клонит. – Но, судя по всему, тебе не положено знать о чертовых пестиках и тычинках до девятнадцати лет, пока до твоего чертова медового месяца не останется всего пара часов. Что это, черт возьми, за порядки такие?

Гейл взяла бокал с вином, сделала еще один глоток и растопырила пальцы левой руки, любуясь обручальным кольцом с маленьким бриллиантом.

– Я, возможно, уже забрюхатела. Чертов Джефф такой… – Она фыркнула и на секунду отвернулась. – Короче, как я уже говорила, когда захотите узнать про пестики с тычинками, спросите у меня. Могу прямо сейчас рассказать, если вам интересно.

Люси пожала плечами. В этот момент миссис Уайтхолл противным скрипучим голосом крикнула с кухни:

– Гейл, иди сюда, расскажи тете Айрис, как ты плавала с маской и трубкой на Голд-Косте. И лучше не кури там. Тем более без пепельницы.

– Гос-с-спади, – прошипела Гейл и крикнула в сторону кухни: – Ладно!

Она выбросила недокуренную сигарету, затоптала ее и, повернувшись к нам, объявила:

– Не забывайте, хорошо? Потому что я теперь ходячий эксперт по этому вопросу.

Когда за Гейл захлопнулась сетчатая дверь, я спросила Люси:

– О чем это она?

Люси пожала плечами.

– Гейл всего на пять лет старше меня, но та еще чудила.

* * *

Несколько недель спустя мама со стуком бросила нож и вилку на стол и спросила:

– Ты ничего не хочешь мне рассказать?

– Не думаю, – соврала я и напустила на себя непринужденный вид, надеясь, что не покраснею, и опасаясь, что до нее могли дойти какие-нибудь сплетни обо мне и мистере Уайтхолле. – О чем?

– Например, о том, почему у тебя два месяца не было месячных?

И это всё? Я почувствовала такое облегчение, что громко рассмеялась. Однако маме было не до смеха.

– Посмотри мне в глаза и скажи прямо: ты не отмочила какую-нибудь глупость?

– Глупость? – постаралась ответить я невинным тоном. – Ха-ха. С чего начинать?

Ох, с чего начинать, я, конечно, прекрасно знала. С самого глупого поступка в моей жизни. С уединения с бедным мистером Уайтхоллом в той комнате тем вечером. Сидя в мокром от шампанского платье на диване наедине с ним и его жалким хныканьем, я ощутила, как по моему телу разливается бурлящее сочувствие. Перестав всхлипывать, он стал говорить сладкие, как яблочное пюре, слова. С каждым новым большим глотком шампанского моя легкая поддатость все больше тяжелела; я делала вид, что смеюсь глупым шуткам мистера Уайтхолла, не задерживавшимся в моей пьяной головке. Потом позволила ему навалиться и поцеловать меня мокрыми резиновыми старческими губами. Только мистер Уайтхолл и я. Одна я и мистер Уайтхолл. Я очнулась, не помня, где я и сколько сейчас времени, волнуясь, как хрюшка, которую вот-вот почикают на бекон. Мистера Уайтхолла рядом не было – остался только его мокрый, как мое платье, бумажник, застрявший между подушками. Я натянула платье, хотя оно еще не просохло, и почувствовала волну облегчения, обнаружив прямо у выхода стоянку такси. Водителя я попросила остановиться за два квартала до моего дома, чтобы он не узнал мой адрес, а мама не догадалась, что меня не подвезли подружки Гейл, как обещали, и расплатилась деньгами мистера Уайтхолла как своими. Едва такси уехало, меня стошнило в канаву.

Я поступила не просто глупо – неправильно. Неправильно с заглавной буквы Н. Все, абсолютно все было НЕ-ПРА-ВИЛЬ-НО!

– Джейн? Отвечай! Отмочила или нет?

Я проглотила ком в горле, облизнула губы и попыталась привести мысли в порядок. Я же никого не убила? В тюрьму меня не посадят? Или посадят? В любом случае как это связано с пропуском пары «кровавых Мэри»?

– Нет, – снова засмеялась я. – Конечно, нет.

– Это не шутки. – Мать шумно дышала. – Ты с кем-нибудь встречалась? С каким-нибудь мальчиком?

Я затрясла головой.

– Нет, мам, честно.

Это как раз было правдой. Я определенно не встречалась ни с каким мальчиком. И хотя Гейл так и не рассказала нам в тот вечер о пестиках и тычинках, я понимала, что мать имела в виду поцелуи и все такое. Я точно не целовалась и не делала ничего такого с мальчиками.

Она поджала губы.

– Ну хорошо. Скажешь мне, когда начнется. Когда появятся хорошие новости, поняла?

Почему она считала, что «кровавая Мэри» – хорошая новость, мне было невдомек, но через два дня я сказала ей: «У меня хорошая новость». Мать обняла меня и ответила: «Я знала, что ты порядочная девочка».

Через десять дней я призналась, что соврала.

Она посмотрела на меня так, словно я дала ей пощечину.

Мэрилин

1961 год

Заведующая провела Мэрилин, как быка за вдетое в нос кольцо, по коридору, через мощенную кафелем прихожую и еще один коридор в форме буквы Г в столовую, где на новенькую угрюмо уставились около сорока других девушек. Все были одеты в такое же платье, как у Мэрилин, у всех та же грубая короткая стрижка, только волосы отросли на разную длину. Несколько рядов девушек за четырьмя прямоугольными столами – словно никому не нужные куклы на полках магазина.

Мэрилин испугалась, что ее сейчас начнут обзывать, но плотную тишину не нарушил ни один звук.

Ясно. Первое же правило, прочитанное заведующей, гласило: никаких разговоров, вообще никаких. За исключением чрезвычайных ситуаций.

Мэрилин проследовала за начальницей приюта к ближайшему столу, где та, сделав размашистый жест, приказала девушкам подвинуться. Питомицы заерзали, освобождая место на скамье и передвигая тарелки. Мэрилин присела с краю, заведующая опустилась за обеденный стол, стоявший на невысоком помосте в дальнем конце столовой. За ее столом сидели восемь женщин, в том числе сестра Чэпмен, полчаса назад остригшая волосы Мэрилин.

Она почувствовала, что девушка напротив смотрит на нее, поэтому сидела опустив голову, но, не удержавшись, скосила глаза влево на тарелки с рагу, быстро исчезавшем в жадных ртах. Постоянный стук ножей и вилок о тарелки давил на мозги.

Когда девушка напротив вновь принялась за еду, Мэрилин отважилась немного поднять взгляд и прочитала имя на табличке – Глория Брауни.

Подняв глаза выше, Мэрилин увидела, что Глория Брауни с ухмылкой смотрит на нее в упор. Мэрилин словно ударили под дых – она хорошо знала, что за птица сидит напротив. В любой школе наберется десяток таких, как Глория Брауни. Задиры, нападающие стаей и заставляющие почувствовать себя маленькой, бесполезной, уродливой и глупой. Они добивались эффекта тем, что смотрели на тебя, смеялись над тобой и швыряли тебе в лицо вопросы, на которые ты не могла ответить. Например: «Он что, твой парень?» Что бы ты ни ответила – «да», «нет», «не знаю», «оставьте меня в покое», – они покатывались со смеху. Как противно они смеялись… Будто знали о тебе что-то такое, чего ты сама не знаешь.

Мэрилин испытывала кипящую, адскую ненависть к любой Глории Брауни, попадавшейся на ее пути. И эта, ухмыляющаяся с другой стороны стола, не составляла исключения. Тем более что у нее на тарелке лежала еда, а желудок Мэрилин скручивало от голода. Она ничего не ела много часов, а ребенок у нее в животе – как бишь о нем говорят? – да, верно, высасывал из нее все соки.

Она сцепилась взглядом с девушкой напротив. Глория Брауни была от силы на год старше ее, да и то вряд ли, но вела себя так, как будто их разделяли десять лет. Она в типичной для забияк манере презрительно вскинула брови. И вдруг передвинула тарелку поближе к Мэрилин, заставив ее усомниться в своей оценке. Правда, тарелка, проделав путь в десять сантиметров, остановилась, и Глория Брауни демонстративно воткнула вилку в кусочек моркови, потом еще в один, обмакнула их в подливу, поставила локти на стол, на секунду поднесла вилку к Мэрилин, потом отклонилась назад и медленно сунула ее себе в рот. Прожевав и проглотив, она в притворном наслаждении закатила глаза, как какая-нибудь графиня на званом ужине. Затем небрежно нанизала на вилку кусочек мяса и повторила спектакль еще раз, не отводя взгляда.

Сука!

Мэрилин почувствовала, как к ее руке, лежащей на столе, прикоснулся какой-то предмет. Соседка – судя по именной табличке, ее звали Нора-Сара Тейлор – пододвинула к ней свою тарелку и кивнула на нее головой с короткими колючими волосами, словно говоря: «Ешь!»

Мэрилин посмотрела на еду. Какие-то белые и оранжевые комки в серой подливе. В животе ныло от голода, но есть с чужой тарелки грязными приборами?..

Однако еда хорошо пахла, пусть на тарелке ее оставалось мало. Мэрилин набила рот, а подобрав последний кусочек картофельного пюре, провела четырьмя пальцами по тарелке, собирая остатки подливы, и лихорадочно их облизала. Все это время Глория Брауни продолжала ухмыляться.

Почему обидчикам все всегда сходит с рук? Почему Глорию Брауни и других нахалок не привлекают к ответу за то, что они делают с людьми вроде Мэрилин? Не воздают им по заслугам? Она мельком взглянула на Глорию Брауни, уплетавшую лимонный пудинг и все еще пялившуюся на Мэрилин. Хотя они не обменялись ни единым словом и, возможно, никогда не обменяются, Мэрилин уже возненавидела Глорию Брауни и все, что за ней стояло.

В тот день, сжавшись от страха и кипя от ненависти, она не знала, что Глория Брауни получит куда больше, чем заслужила. Однако все это произойдет много позже, когда Мэрилин перестанет различать, где правда, где ложь, а где игра воображения.

Элеонора

1973 год

– Женщины всегда рожают у вас в такой позе? – Элеонора махнула в сторону родильного зала.

Она и Ожье сидели на жестких стульях напротив миссис Монтагью за ее рабочим столом. Заведующая приютом откинулась на спинку кожаного кресла, плотно сжимая обеими руками пресс-папье. Она приподняла подбородок – ровно настолько, чтобы взглянуть сверху вниз поверх длинного угловатого носа на Элеонору, – и заговорила в своей манере – быстро, но тщательно выговаривая все согласные:

– Все женщины в наше время рожают в этой позе.

Монтагью скользнула взглядом по руке детектива, которой та указывала на родильный зал. По левой руке.

– Полагаю, деторождение – это та область, в которой у вас мало опыта?

Элеонора про себя отметила, что в кабинете благодаря обогревателю было не так холодно, и решила пропустить шпильку мимо ушей.

– Почему вы не отправляли девушек рожать в Хоршем? В городе такого размера наверняка должна быть хорошо оборудованная больница, разве не так?

Заведующая демонстративно повернулась к Ожье.

– Причин много. Но ни одна из них не имеет отношения к смерти медсестры Чэпмен.

– Вы шутите? – спросила Элеонора. – Одна из ваших медсестер найдена убитой в родильном зале, привязанной к родильному столу в позе для родов, а вы не находите никакой связи с тем, что здесь, на этом же столе, в этой же позе рожали детей другие женщины?

Монтагью со вздохом продолжила, по-прежнему обращаясь к Ожье:

– Роды принимались здесь, чтобы не возить пациенток в базовую больницу Виммеры. Если честно, то роженицы в больнице не хотели делить отделение с… такими персонами, какие обычно попадали в Хэрроуфорд. Кроме того, так было элементарно удобнее – для всех.

– Не сомневаюсь. – Элеонора постаралась спрятать сарказм, но, похоже, у нее плохо получилось. – Вот только в больнице родильные столы не снабжают кожаными ремнями.

Миссис Монтагью зыркнула на Элеонору и снова перевела взгляд на Ожье.

– Иногда роженицу приходится усмирять… – Она моргнула, прежде чем продолжить: – Чтобы защитить и ее саму, и ребенка.

Ожье неуклюже кашлянул и спросил:

– От чего?

– Многие наши подопечные имеют в анамнезе случаи насилия и даже попыток самоубийства. Сам факт, что их поместили в Хэрроуфорд-Холл, вам ни о чем не говорит?

Заведующая слегка приподняла брови и улыбнулась, словно включая стажера в круг посвященных.

– Здесь приют для незамужних матерей, а не для незамужних преступниц, не так ли? – спросила Элеонора.

Уголок рта старшей медсестры едва заметно дернулся. Детектив понадеялась, что эта маленькая, но важная деталь не ускользнула от внимания Ожье. Она, конечно, ничего не доказывает, зато позволяет заглянуть в характер подозреваемой, чего занесенные в протокол слова не позволяют сделать.

– На мой взгляд, разницы никакой. – Монтагью продолжала говорить только с Ожье. – Местных пациенток и матерями-то трудно назвать. Ни одна из них не похожа на вашу скромную маленькую соседку. – Она вздохнула, давая понять, как ее утомили все эти объяснения. – Их затруднительное положение само по себе наглядно показывает, насколько они не уважают правила и порядки нашего общества. Или, как в некоторых случаях, показывает их абсолютную неспособность понимать эти правила, не говоря уже о том, чтобы им следовать. Так или иначе, таким персонам нельзя доверять воспитание детей. Хэрроуфорд существует именно по этой причине. По той же причине обитательницы центра соглашаются отдавать своих детей на усыновление. – Старшая медсестра постучала кончиками пальцев друг о друга. – Если б они, как все мы, были законопослушными порядочными гражданками, заботящимися о ценностях и нормах общественной жизни или хотя бы о собственном благополучии, не говоря уже о благополучии своего потомства, то в Хэрроуфорде не было бы нужды.

На этот раз Элеонора даже не пыталась скрыть сарказм:

– Почему же тогда Хэрроуфорд закрыли?

Монтагью снова вздернула подбородок.

– Я уверена, что уж вы точно слышали, как один бестолковый судья проявил безграничную мудрость и решил, что врачам теперь позволено прерывать беременность в законном порядке, когда вздумается. – Она тряхнула головой, словно попыталась выбросить из нее досадную мысль. – В итоге женщины, которые попали бы в Хэрроуфорд, которым потребовался бы уход и которые могли бы произвести на свет ребенка для усыновления, осчастливив какую-нибудь бездетную пару, теперь бегут и делают аборт, задумываясь об этом не больше нас, когда мы решаем, готовить ли воскресное жаркое с горохом или с бобами.

– Надо думать, контрацептивы тоже сыграли свою роль? – вставил Ожье.

Элеонора метнула на стажера гневный взгляд. «Ты на чьей стороне, черт возьми?»

Монтагью печально покачала головой.

– Вы совершенно правы, детектив. Еще как сыграли. Короче говоря, такие вещи приводят цивилизованное общество на грань развала. – Она взяла авторучку. – Если у вас все, у меня еще много работы – как наверняка и у вас.

Элеоноре было не впервой сталкиваться с настоянной на сексизме игрой в кошки-мышки, в которую играла Монтагью. За пятнадцать лет службы в полиции, будучи всего двенадцатой женщиной-детективом в штате Виктория, она встречала сотни таких Монтагью мужского и женского пола. Получив немного власти и войдя во вкус, они самодовольно занимали позицию морального превосходства. Большинство из них, в том числе женщины, терпеть не могли, когда их опрашивала детектив женского пола, и предпочитали, как это делала Монтагью, отвечать, обращаясь к мужчине, даже если он был младшим по чину. Элеонора буквально читала их мысли: «Женщинам не пристало играть в сыщиков и воров». Многие говорили это вслух. Несмотря на сексуальную революцию шестидесятых годов, для сорокалетней женщины-детектива, не отвечавшей расхожим стереотипам – без губной помады, прически, скрепленной литром лака для волос, и обручального кольца, – ровным счетом ничего не изменилось.

Тем не менее осаживать их или спорить с ними не было никакого смысла. От детектива требовалось рыть землю и придерживаться фактов.

– Миссис Монтагью, женщина под вашим началом была убита на вашем рабочем месте, – напомнила Элеонора. – Учитывая, что это вы обнаружили труп, но, похоже, мало встревожены убийством и не опасаетесь за свою безопасность или чью-либо еще безопасность в Хэрроуфорде, у меня нет другого выбора, кроме как поместить вас в самый верх списка подозреваемых.

Краем глаза она заметила, что Ожье усердно строчит – несомненно, под рубрикой «Решающий удар».

Монтагью повернулась к Элеоноре, презрительно прищурив глаза.

– Если б эту глупую корову убила я, то с какой стати стала бы звонить в полицию?

– Глупую корову? – переспросила Элеонора, твердо глядя на подозреваемую.

– Ой, какого черта! Я использую это выражение метафорически. Скорее из-за самого факта убийства. Может быть, она вовсе не глупая, а непризнанный гений ядерной физики – откуда мне знать? Но что касается меня… – она дернула головой и обвела жестом горку конвертов на столе, – мой день полностью испорчен.

– А уж как ее день испорчен и говорить нечего.

– Ну, я для нее больше ничего не могу сделать, не так ли? А по поводу тревоги о себе и медсестрах, то даже вам должно быть очевидно, что это убийство совершено по личным мотивам.

– Боюсь, когда речь идет об убийстве, ничего нельзя считать очевидным, миссис Монтагью. Мне вот совершенно непонятно, что мисс Чэпмен делала здесь в такую рань. Как вы думаете, почему она приехала сюда еще до вас?

– Откуда я знаю? – Заведующая повернулась к Ожье. – Здесь тысяча дел требуют моего внимания. Если вы хотите подробнее расспросить меня, может быть, вам лучше приехать завтра, когда я покончу с этой… – она еще раз обвела стол широким жестом, – бюрократической канителью?

Заведующая встала и выпрямилась, упершись ладонями в стол. Она, несомненно, тысячу раз применяла этот прием раньше в качестве устрашения.

– Сядьте, миссис Монтагью, – твердо приказала Элеонора. – Ваша бюрократическая канитель до завтра никуда не убежит, а вот убийца мисс Чэпмен может успеть скрыться.

Монтагью была готова взорваться, но тут Ожье вежливо произнес:

– Всего пара вопросов.

Фыркнув, она села.

– Только побыстрее.

– Продолжайте, – кивнула Элеонора стажеру и демонстративно откинулась на твердую спинку стула. Если Монтагью предпочитает отвечать молодому полицейскому в форме – флаг ей в руки. Она посидит и понаблюдает. Потому что, невзирая на всю нахрапистость заведующей, Элеонора чувствовала, что та что-то скрывает. Возможно, дело вовсе не в том, что ее опрашивала женщина, а в том, что Монтагью стремилась отвлечь внимание от преступления как такового. Мозгов ей не занимать. Если она действительно убила Стеллу, то тщательно продумала, какой стратегии придерживаться во время опроса, и, возможно, почувствовала облегчение, а то и обрадовалась, увидев зеленого констебля.

Бросив на босса быстрый взгляд, Ожье начал задавать обычные вопросы, какие задают копы в телесериалах, в то время как Элеонора внимательно следила за ответами Монтагью, ее жестами и мимикой.

Нет, она не знает, зачем кому-то убивать Стеллу. Да, Стелла работала в Хэрроуфорде долгое время – более десяти лет, – и ее все любили. Нет, посторонние не могут проникнуть в родильный зал просто так, он всегда закрыт на ключ. Да, у них хранятся медикаменты – в шкафу, который тоже запирается на ключ. Нет, она не проверяла, всё ли на месте. Да, она, разумеется, знает, у кого есть ключ – у нее самой и у врачей, принимавших роды; она уже посмотрела – ее ключ не пропал, он по-прежнему заперт в ящике стола. Нет, ни у кого больше ключа не было. Да (она закатила глаза), у нее, разумеется, есть список адресов и телефонов всех врачей. Нет, она ничего не знала о личной жизни медсестры Чэпмен или, если на то пошло, любой из медсестер. Да, она обнаружила труп, прибыв в Хэрроуфорд рано утром и посетив родильный зал для решения кое-каких административных вопросов. Нет, ей больше нечего добавить.

И еще раз закатив глаза: да, она предоставит им помещение для опроса других сотрудниц, «если это абсолютно необходимо».

Ответы перемежались возмущенными вздохами и хмурыми взглядами, показывавшими, как много неудобства доставляет ей вся эта процедура, однако Элеонора также подметила, что заведующая быстро постукивала указательным пальцем по тыльной части ладони другой руки – тем же пальцем, которым прежде постукивала по предплечью, сложив руки на груди. В ходе курса «Психология преступного лжесвидетельства», который Элеонора закончила несколько недель назад, преподаватель говорил, что такие симптомы указывают на то, что человек что-то пытается отчаянно скрыть, выглядя при этом невиновным. Отчаянно пытаются выглядеть невиновными только те, кто чувствует себя виноватым.

Однако, если Монтагью действительно убила Стеллу, зачем она оставила жертву в такой позе? Почему не выбросила труп за много километров отсюда и не сделала вид, будто не понимает причину невыхода Стеллы на работу? Какой в этом смысл? Естественно, мертвое тело не так-то просто загрузить в машину – многие убийцы об этом не задумываются, пока не столкнутся с реальностью, – но труп не менее трудно взвалить и на родильный стол. Так что…

Ход мыслей Элеоноры нарушил голос Монтагью:

– Как я уже говорила, если б ее убила я, то не стала бы не только звонить в полицию, но и вести себя как убийца.

Элеонора вспомнила горячие уверения преподавателя курса «Смерть и уловки» в том, что убийцы делают всё, что в их силах, дабы выставить виноватым кого-нибудь другого. Сотни, тысячи убийц гневно настаивают, что изобличающие их улики на самом деле доказывают их невиновность. Они с возмущением оскорбленной невинности кричат: «Вы что, не видите? Разве это не очевидно? Меня подставили – жена / муж / партнер по бизнесу / бывший любовник / начальник / друг. С какой стати я оставил или оставила бы свой велосипед / губную помаду / зажигалку / ботинки / ключи, чтобы навести на себя подозрение? Я не настолько глуп / глупа».

Как объяснил преподаватель, большинство преступников действительно глупы и неизбежно допускают не одну, а несколько ошибок. Однако они всегда убеждены в своей непогрешимости и превосходстве и питают иллюзию, что никогда не попадутся. Преподаватель упомянул еще один парадокс: для того чтобы кого-то подставить, требуется намного больше планирования, хитрости и ума, чем для убийства.

Элеонора взвесила известные факты. Монтагью обнаружила мертвое тело, у нее были ключи от шкафа с медикаментами и родильного зала, она заняла оборонительную (граничащую с агрессией) позицию и в лоб заявила, что раз она похожа на убийцу, то это «доказывает» ее невиновность.

Детектив взглянула на часы. Где чертова бригада криминалистов, которая, по словам констебля О’Салливан, уже выехала? Необходимо установить, отравлена ли сестра Чэпмен медикаментами, хранившимися в родильном зале, или чем-то еще. Элеоноре, конечно, придется опросить всех врачей, у кого имелся ключ, а также других сотрудниц, друзей Стеллы, членов ее семьи, но в поведении Монтагью наблюдалось нечто явно подозрительное. Нечто такое, отчего у Элеоноры волосы на затылке ощетинивались, как шерсть на загривке животного.

Ожье задал еще один вопрос:

– Вы живете в Хэрроуфорде, миссис Монтагью?

– Жила. Когда приют покинули последние жившие здесь сотрудники, я тоже съехала. Скопила немного денег, пока тут работала, и купила небольшой домик в Хоршеме. Могу заранее ответить на ваш следующий вопрос: последнюю ночь я провела дома. Одна. – Она соизволила взглянуть на Элеонору. – Так что у меня нет алиби. Но вас-то это как раз устраивает, не правда ли?

Элеонора выдержала взгляд. Эта женщина сильно ей не нравилась. В материалах курса «Поиск подозреваемого» говорилось, что субъективные оценки не должны влиять на ход расследования, но даже если Монтагью не виновата в смерти Стеллы, то как пить дать виновата в чем-то еще.

И Элеонора твердо решила выяснить в чем.

Джейн

1961 год

Когда мама потащила меня на следующий день к доктору Ланкастеру, у нее все еще был такой вид, будто я дала ей пощечину. Она не изменила выражения лица, даже заметив мистера Батлера, смотревшего на нас из окна своего дома.

– Старый сплетник, – только и пробормотала мама.

Мы не впервые отправлялись к доктору Ланкастеру. С тех пор как начались «кровавые Мэри» – мне было всего двенадцать лет, – меня мучила невыносимая резь, словно в живот по бокам вонзали раскаленные ножи. Держась за живот руками, я каталась по полу гостиной, вопя, воя и скуля от боли. После третьего мучительного приступа миссис Уайтхолл посоветовала маме обратиться к доктору в Арарате, чинившему «женские передки», и двумя днями позже мы приехали к нему на прием. Нам пришлось долго трястись в автобусе, но миссис Уайтхолл заверила, что доктор стоит потраченного времени.

Я никогда в жизни не испытывала худшего унижения. Мне достаточно стыдно обсуждать «кровавые Мэри» с матерью, но рассказывать о них мужчине, которого я вижу впервые в жизни?.. Если б термометр, который он сунул мне под язык, измерял не температуру, а степень унижения, он взорвался бы и разлетелся на миллион крохотных кусочков.

На каждом приеме доктор говорил маме, чтобы я сидела дома во время месячных, а мне: «Лежи в кровати с горячей грелкой и пакетиком леденцов из ячменного сахара. И не действуй матери весь день на нервы своим нытьем». Я никогда раньше не слышала о таких средствах, но ячменные леденцы действительно помогали. По крайней мере, пока у меня разрывались внутренности, меня не заставляли решать дроби или бегать по стадиону.

Думаю, эти выгоды компенсировали все остальные пытки, которые мне приходилось переносить в его кабинете. Например, стыд, когда он приказывал лечь голой на кушетку, накрывшись одной простынкой: «Согни колени, пятки прижми к заду, раздвинь колени как можно шире».

Всякий раз, лежа, я читала и перечитывала два свидетельства, висевшие на стене рядом с диагностическим столом. Из них я узнала, что доктор Говард Руперт Ланкастер окончил Мельбурнский университет в качестве бакалавра медицины и бакалавра хирургии в 1946 году и что он был «надлежащим образом принят» в Королевскую коллегию акушеров и гинекологов в 1955 году. Свидетельство было подписано президентом коллегии (скука!), зато вторая подпись принадлежала попечителю коллегии (о боже, вот Люси удивится, когда услышит!), Ее величеству вдовствующей королеве. Я закрыла глаза и вообразила королевских лакеев в ярко-синих бриджах, белых чулках и ботинках с пряжками, распахивающих двери коллегии, чтобы вдовствующая королева в розовато-лиловом туалете со шляпкой в тон, на которой развевались свисающие на лоб перья, могла «принять» доктора Ланкастера в коллегию и угостить его в королевской гостиной чаем со сконами.

Поэтому, когда мне становилось невмоготу от унижения, я убеждала себя: все хорошо, ведь способность доктора Ланкастера чинить «женские передки» подтвердила вдовствующая королева. Да и сам доктор говорил: «Сейчас проверим, что там у тебя, чтобы все было чики-пуки».

Доктор Ланкастер частенько использовал это словечко, но не в тот день, когда мы приехали к нему на прием через несколько недель после свадьбы Гейл.

– Ага, – встретил он нас улыбкой, – вас опять беспокоят месячные?

Я быстро покачала головой, а мама сказала:

– У нее их нет уже некоторое время.

Ее голос с каждым словом становился все выше и на слове «время» сорвался почти на визг, после чего она шмыгнула носом.

В эту секунду улыбка доктора Ланкастера съежилась и испустила дух. У него вырвалось единственное, полное отвращения слово: «Что-о?»

Я дернулась – это «о-о» чуть не проткнуло мои барабанные перепонки. Врач раскрыл картонную папку, где держал сведения обо мне и моем «передке», схватил ручку и рявкнул:

– Сколько месяцев, Айрин?

Не поняв, отчего они так волнуются, я спросила:

– Я что, больна?

Меня никто не удостоил ответом.

Мать вцепилась пальцами в сумочку с такой силой, что, казалось, вот-вот разорвет ее в клочья.

– Два. Может быть, три.

Доктор посмотрел на меня – в его глазах ворочалось негодование, – потом на маму.

– Так сколько, Айрин? Два или три?

– Я не знаю, – пропищала мать. Ей было страшно, потому что таким доктора Ланкастера мы еще не видели. Это был вовсе не тот доктор Ланкастер, пресный, как картонные папки на его столе. И не тот, кто на втором приеме, когда мать пролепетала извинения («Прошу прощения, но ваш счет, наверное, потерялся на почте»), со спокойным добродушием ответил: «Я не высылал вам счет, Айрин, и не собираюсь этого делать впредь. У меня есть очень богатые пациентки, которым наплевать, беру я с них оплату по таксе или выставляю счет в два раза выше. – После чего подмигнул, наклонил голову и добавил: – Что я и делаю. Поэтому мне нет нужды заставлять платить таких, как вы, людей, находящихся в зоне финансового дискомфорта».

Мать открыла было рот, чтобы возразить, но из него лишь вырвалось коротенькое «о!», и она с облегчением защелкнула сумочку.

Нет, эту сторону доктора Ланкастера мы определенно еще не видели. Лицо покраснело, губы выпятились, и он сделал такой мощный выдох, что воздуха хватило бы надуть целый воздушный шар. Когда он полностью опорожнил легкие, я думала, он скажет: «Беспокоиться не о чем. Все чики-пуки», но вместо этого он вскинул брови, вздохнул еще раз и произнес:

– Должен признаться, Айрин, я шокирован. – Потер затылок. – Если честно, – покачал головой и нахмурился, – я в ужасе.

– Я тоже, – глухо, словно с морского дна, ответила мать. – Просто я не помню, когда у нее были последние месячные. – Она повернулась ко мне. – А ты помнишь?

Я открыла рот и выдавила хриплое «нет».

У меня почему-то не получалось перестать лгать. Ведь я прекрасно помнила, как Люси приставала ко мне: пойдем да пойдем выберем розовое «свадебное» платье, как она его называла, но, когда настал срок, я в очередной раз валялась в кровати с адской «кровавой Мэри», прижимая к животу горячую грелку и сося один леденец из ячменного сахара за другим. После этого месячных у меня не было.

Доктор Ланкастер с отвращением покачал головой, вздохнул и принял будничный вид, как будто решил, что гневом делу не поможешь.

– Хорошо, не будем забегать наперед, Айрин. Не исключено, что возникла простая задержка. Мы сделаем анализы, лады?

Он выдвинул ящик стола, вручил мне маленькую баночку с желтой крышкой и отправил меня в туалет «побрызгать».

Я не поняла, что от меня хотят. Мать прошептала:

– Тебе надо в нее пописать.

Я раньше не знала, что раздражение можно выражать и шепотом тоже.

Пока я «брызгала», регистраторша доктора Ланкастера ждала за дверью туалета с розовыми резиновыми перчатками на руках и презрительной усмешкой на губах. Когда я подала ей баночку, она взяла ее большим и указательным пальцами, отодвинув остальные пальцы на максимальное расстояние.

Доктор Ланкастер сообщил маме, что мои «брызги» отправят в лабораторию, где введут шприцем лягушке женского пола.

– Это новый метод, Айрин. Он чрезвычайно точен.

– Лягушке? – пискнула я. – Зачем?

Оба не обратили на меня никакого внимания.

– Если лягушка отложит икру, – продолжал доктор Ланкастер, глядя только на маму, – вам придется принимать серьезное решение, Айрин. Не отложит, – он громко вздохнул, – тогда все, как я бы сказал, чики-пуки. Результат будет известен завтра. Уходя, попросите Тину назначить для вас время приема после двух пополудни. А пока что предлагаю об этом помалкивать.

* * *

По дороге домой я хотела спросить маму, что за серьезное решение нам пришлось бы принимать. Я понятия не имела о том, что могла, по выражению Гейл, забрюхатеть, однако мать, покинув кабинет врача, не обменялась со мной ни единым словом. Тогда я тоже застегнула рот на замок на все время, пока мы возвращались на автобусе домой, и даже до той минуты, когда вошли в дом и мать в сердцах хлопнула дверью. Через час я услышала, что она поставила чайник и моет овощи, и отважилась прийти на кухню. Не глядя на меня, мать положила на тарелку немного жаркого и картофельного пюре, ушла к себе в комнату и закрыла за собой дверь.

Я сделала то же самое.

Не успела я проглотить хотя бы ложку, как у входной двери постучали. Я знала, что это явился мистер Батлер попросить взаймы яйцо, несколько ломтей хлеба или стакан молока. У него никогда не получалось накупить продуктов так, чтобы хватило на всю неделю, и вечно что-нибудь кончалось. Мать его жалела, потому что жена мистера Батлера погибла незадолго до их переезда на нашу улицу и он поселился здесь уже вдовцом. Он всегда в точности возвращал все, что брал взаймы, а пока я была маленькой, иногда сидел со мной. Ему, по словам мамы, требовалась компания, а я возвращалась из школы раньше, чем мать могла уйти с работы. Ей не нравилось просить соседа присматривать за дочерью, поэтому она и запустила надомный бизнес по пошиву одежды.

Самой выгодной чертой мистера Батлера было наличие телевизора, он приглашал нас смотреть его любимые передачи. Когда показывали «Каков ваш приговор?», мама говорила: «Ох, это моя любимая», но мистер Батлер отвечал: «А моя любимая – вот где» – и гладил меня по голове, отчего и я, и мама всегда смеялись. Мне эта передача тоже не нравилась, поэтому, пока мама смотрела телевизор, мы с мистером Батлером играли в «Монополию», пили «Кока-колу» и закатывали глаза, услышав очередной дурацкий приговор.

Маме нравился мистер Батлер, но сегодня она не вышла бы из своей комнаты даже ради него, поэтому я встала и пошла открывать. Сосед улыбался, держа половину упаковки яиц. Обычно, увидев меня, он говорил: «Ага, вот моя любимица»; сегодня, бросив взгляд на мое лицо, мистер Батлер нахмурился и спросил: «Что стряслось, Джейн? Тебе нехорошо?»

Это еще одна черта мистера Батлера – он умел, что называется, читать людей. Особенно легко он читал меня. Мистер Батлер, разумеется, видел, как сегодня утром мама тащила меня за собой, выходя за ворота, и понял: тут что-то не так. Не могла же я ему сказать, что мы ждем, отложит ли лягушка икру после того, как ей впрыснут мою мочу. Я попыталась вести себя как ни в чем не бывало, но по его глазам поняла, что он, похоже, уже что-то пронюхал. Я сморозила какую-то чушь насчет того, что мы с мамой поругались из-за моего домашнего задания, взяла яйца и сказала: «Извините, мне нужно идти, мистер Батлер».

Не дослушав «передай привет своей маме», я закрыла дверь прямо у него перед носом. Мне потом долго было стыдно.

* * *

Когда на следующий день мы вновь приехали к доктору Ланкастеру, тот пошел позвонить в лабораторию, чтобы узнать, отложила лягушка икру или нет. Телефонный аппарат стоял у него на столе. Почему он не позвонил прямо из кабинета, я не могла понять. Может быть, с него нельзя было делать междугородние звонки? У меня ходила ходуном правая коленка – вверх-вниз, вверх-вниз. Мама непрерывно щелкала замком сумочки – то откроет, то закроет. Мне хотелось крикнуть: «Да оставь ты в покое свою сумочку!», но она не перестала бы щелкать и даже не ответила бы мне, поэтому я просто смотрела на сумочку, а коленка все дергалась.

Нервная дрожь прекратилась только с появлением доктора. Мамина сумочка осталась широко открытой – как ее рот.

Врач, ничего не говоря, обошел вокруг рабочего стола, присел, обхватил ладонями пресс-папье и, сложив губы в узкую линию, посмотрел на маму.

Я по сей день жалею, что Вселенная не взорвалась и не разлетелась на кусочки в ту самую минуту. Потому что тогда я не услышала бы ужасные слова доктора Ланкастера: «Я крайне сожалею, Айрин».

Мэрилин

1961 год

Мэрилин не успела до конца облизать подливу с пальцев, как вдруг раздалась команда: «Ладно, за работу!»

Девушки встали. Мэрилин встала вместе со всеми. Из столовой они прошли по короткому коридору мимо огромной кухни, где девушки в фартуках мыли посуду, и спустились по каменным ступеням в подвал. Все шли, медленно передвигая ноги в резиновых сапогах, в желудках булькало рагу. Пухлые животы разных размеров делали их обладательниц медлительными и неповоротливыми. Мэрилин слепо следовала за ними жалкой, неприметной тенью.

Сзади нее шла сестра Чэпмен.

Когда Мэрилин спустилась на последнюю ступеньку, сестра Чэпмен схватила ее за руку у плеча и указала на стену, вдоль которой выстроился длинный ряд железных баков для стирки. Возле каждого стояло бетонное корыто.

– Итак, – неторопливо произнесла сестра Чэпмен, – твое рабочее место – у бака, так что смотри и учись.

Большинство девушек разошлись и встали у разных баков, погрузили деревянные мешалки в воду или склонились над корытами, двигая руками – вверх-вниз, вверх-вниз. Один из баков с корытом остался незанятым. Сестра Чэпмен указала пальцем и развернула Мэрилин в сторону, где у противоположной стены стояли большие плетеные корзины с выцветшей синей трафаретной надписью «Базовая больница Виммеры».

– Берешь оттуда простыни и стираешь их, пока не станут белыми. Ослепительно-белыми. Ясно?

Руке было больно – завтра как пить дать появится синяк. Мэрилин заскулила и попыталась вывернуться, но сестра только крепче сжала пальцы.

– Постиранное белье повесишь на веревку вон там. – Она указала на шесть ступеней в другом конце подвала, ведущих к выходу во двор. – Высохшие принесешь, свернешь и положишь вот сюда. – Показала на глубокую полку рядом с дверью в конце вереницы эмалированных гладильных устройств в центре прачечной. – Не отлынивать и не болтать. Ты должна помалкивать – как все остальные шалавы, усекла? Я буду наблюдать и слушать. Ясно? – Отпустила руку Мэрилин, подтолкнула ее к корзинам и сказала: – Если хочешь все делать правильно – а ты будешь хотеть, можешь мне поверить, – то делай как она. – И резко кивнула в сторону девушки, шаркавшей к корзинам в резиновых сапогах, которые были велики ей на три размера.

Мэрилин, спотыкаясь, подошла и, подражая девушке, вытащила из корзины окровавленную простыню. Когда та вытащила еще одну, Мэрилин сделала то же самое. Когда девушка засунула простыни в бак, Мэрилин повторила ее действия, заняв пустующее рабочее место. Затем так же, как она, наполнила бак горячей водой из шланга, прикрепленного к соседнему корыту. Когда девушка бросила в бак черпак мыльной стружки и ложку щипавшей ноздри хлорки, Мэрилин повторила операцию. Соседка сунула в воду мешалку с торчащими под углом рожками и стала поворачивать ее туда-сюда, затем приподняла ее, сунула обратно, покрутила, приподняла, сунула обратно, покрутила – и так раз за разом. Мэрилин все делала точь-в-точь как она.

Сестра Чэпмен, сидя в большом кресле с подлокотниками рядом с лестницей, читала. Электрический вентилятор обдувал ветерком ее лицо, рядом стояла прислоненная к стене деревянная палка. Мэрилин сначала решила, что палка нужна сестре при ходьбе, однако она была слишком длинная, прямая и с гладко обтесанными сторонами шириной два-три сантиметра.

Время от времени сестра Чэпмен отрывалась от книги, обводила взглядом подвал и морщила нос, словно крыса, почуявшая запах тухлого мяса. Каждые десять минут она вставала, прогуливалась туда-сюда вдоль баков и останавливалась в дальнем конце подвала, чтобы выглянуть в окошко рядом с ведущими к выходу ступенями. Расхаживая по прачечной, постукивала палкой по базальтовому полу. Мэрилин ворочала мешалку, стараясь не обращать внимания на мерный стук, но тот, казалось, усиливался с каждым шагом, превращаясь в слова, звучащие в уме Мэрилин: «За-мол-чи, шма-ра. За-мол-чи, шма-ра».

Когда палка и сестра Чэпмен приближались к ней, Мэрилин наклоняла голову и крутила мешалку быстрее и сильнее, быстрее и сильнее, быстрее и сильнее. И помалкивала.

* * *

Руки ныли. Ступни замерзли и покрылись волдырями. По горячему лбу стекали капли пота. Узел в желудке после приезда в Хэрроуфорд как будто удвоился в размерах. Поясница болела, точно ее придавило валуном. Во рту пересохло. Спутанные волосы намокли. Хлорка разъедала ноздри. Жар проникал в кости, словно термиты в сухую древесину. Клубы пара окутывали гладильные прессы, за которыми девушки сворачивали простыни в уменьшающиеся прямоугольники. Эмалированные машины шипели и глухо стучали, словно ожившие горгульи.

Мэрилин посмотрела на базальтовую стену позади бака. Та тоже была покрыта каплями влаги, будто вспотела. Все стены потели.

Вот какой наивной была тогда Мэрилин. Стены не потели – они плакали. Плакали по шалавам, нагулявшим детей.

* * *

Мэрилин поглубже засунула мешалку в серую воду, крутнула туда-сюда. Быстрее, яростнее. Не отлынивать! Быстрее, яростнее. Быстрее, яростнее. Вода казалась ей песком, а собственные руки – сделанными из пастилы. Медленнее… гуще. Медленнее… гуще.

Разве можно настолько устать, просто двигая палку вверх-вниз в баке с водой?

Другие девушки тоже еле ползали. Ворочали, потели, толкли, таскали. Казалось, что подвал набит густой невидимой мелассой.

Шлеп-шлеп-шлеп, «за-мол-чи, шма-ра».

Мэрилин срочно требовалась передышка. Она покрепче взялась за ручки мешалки и немного наклонилась вперед, чтобы перенести на нее часть своего веса. Часы над дверью, ведущей во двор, показывали пять минут второго. Не может быть! Наверняка больше. Кто-то решил жестоко над ними подшутить.

Минутная стрелка передвинулась на шесть минут второго. Мэрилин прищурилась, чтобы рассмотреть, действительно ли секундная стрелка движется каждую секунду. Тысяча, две тысячи, три тысячи, четыре…

Ладони соскользнули с мешалки, и Мэрилин, вскрикнув, схватилась за плечо, запылавшее огнем.

– Я предупреждала – не отлынивать! – рыкнула сестра Чэпмен.

Резко обернувшись, Мэрилин почувствовала, как из прямоугольной вмятины, оставленной на плече палкой, потекла кровь.

Остальные молча смотрели и ждали, что будет дальше.

Глория Брауни презрительно покачала головой.

Мэрилин хотела крикнуть: «Я устала. Вымоталась. Это несправедливо. Почему вы со мной так поступаете?» Но слова застряли у нее в глотке. Нет, Глория Брауни не качала головой с презрением – она давала Мэрилин знак, чтобы та помалкивала.

Сестра Чэпмен похлопала палкой по ладони левой руки. Раз, два, три.

– Тебе не хватает ума, чтобы понять правила? – Она немного наклонилась, чтобы прочитать табличку. – Мэрилин Дженевив Поллард?

Мэрилин окаменела. Забудь боль в руках, тяжесть в животе, горячий воздух и даже плачущие базальтовые стены. Она сжала челюсти и покачала головой. Быстро-быстро покачала.

– Ну что ж, посмотрим. Я взяла тебя на примету, Мэрилин Дженевив Поллард. И не скоро забуду.

Возвращаясь к креслу, сестра волочила конец палки по полу. Звук – как гвоздем по стеклу.

Руки девушек, словно заведенные, снова замелькали над баками, корытами и у гладильных прессов.

Сестра Чэпмен не дошла до кресла пяти шагов, как вдруг в воздухе прошелестел почти беззвучный шепот: «Она такая жестокая». Чэпмен замерла на месте и медленно развернулась, скрипнув подошвами коричневых шнурованных ботинок по полу.

– Какая грязная шмара это сказала?

В этот момент красная секундная стрелка остановилась прямо между секундными делениями. И пока весь остальной мир продолжал свое беззаботное существование, подвал и всё внутри него – от грязных шмар до аккуратных прямоугольников выглаженных простыней – застряло в странном искривленном пространстве, потеряв связь со временем и Вселенной. Девушки застыли, как одна затаили дыхание. Боялись даже моргнуть. Кровь в жилах и та прекратила свой бег.

Мэрилин слышала только дыхание сестры Чэпмен.

Вдох.

Выдох.

Глаза надзирательницы ощупывали одно лицо за другим.

Вдох.

Выдох.

Одно пустое лицо за другим.

Пока не остановились на девушке с пегими волосами, пододвинувшей Мэрилин свою тарелку во время обеда. Она стояла, положив руку на рукоять гладильного пресса, на вид не старше двенадцати лет, но живот у нее выпирал намного больше, чем у Мэрилин. Когда взгляд сестры Чэпмен уперся ей в лицо, девушка на полсекунды прикрыла глаза, закусила нижнюю губу и опустила глаза в пол.

– Нора-Сара Тейлор, – процедила сестра Чэпмен, – ну и ну… В отличие от этой грязной шмары, – она кивнула в сторону Мэрилин, – ты, похоже, не понимаешь правил. – Волоча за собой палку, сестра Чэпмен медленно подошла к Норе сзади. – Или я ошибаюсь? Я ошибаюсь, Нора-Сара Тейлор? Ты понимаешь правила?

Нора кивнула. И кивала не переставая. Глупая головка колыхалась, как у куклы чревовещателя. Словно ничто в мире не могло ее остановить.

Сестра Чэпмен подняла палку.

Нора скривилась, зажмурилась, но продолжала кивать. Чэпмен опустила палку – медленно-медленно – на плечо девушки.

Нора перестала кивать и заскулила.

– Никакой болтовни. Скажи, Нора-Сара Тейлор, сколько раз мне еще повторять?

Глаза Норы широко раскрылись, а с ними и рот. Что она сейчас ответит? Один раз? Два раза? Три? Кроме того, любой ответ сам по себе означал нарушение правил.

Жирными гусеницами ползли секунды.

Нора ничего не говорила.

Мэрилин посмотрела на окружающие лица, которые могла видеть, не поворачивая головы. На них застыло безразличие, даже скука.

Сестра Чэпмен медленно убрала палку с плеча Норы, лицо сестры исказила кривая улыбка.

– Видишь, оказывается, это не так уж сложно. Даже для тебя. Не правда ли?

Мэрилин заметила, что Нора сглотнула слюну, прежде чем кивнуть еще несколько раз.

Сестра Чэпмен отвернулась, девушки и машины возобновили работу, словно кто-то нажал общий выключатель.

Сестра Чэпмен села в кресло, аккуратно прислонила палку к стене, поправила вентилятор и открыла книгу.

Мэрилин взглянула на часы. Нет еще даже десяти минут второго.

Когда простыни стали чистыми с виду, Мэрилин повторила все, что делали другие. Вытащила одну простыню, заправила ее между валиками каландра над баком и начала крутить ржавую ручку, отжимая из простыни воду. Потом бросила ее в бельевую корзину. То же самое со второй простыней. Затем поднялась по ступеням к двери, ведущей во двор. Во дворе между деревьями была натянута длинная бельевая веревка, поддерживаемая каждые три метра вбитыми в землю двумя наклонными кольями.

Еще одна девушка, стоя спиной к подвалу и Мэрилин, уже вешала простыни на веревку.

Мэрилин ногой закрыла дверь. Девушка обернулась. Глория Брауни. Скривившись, она отвернулась и, яростно насадив на простыню пару прищепок, прошипела:

– Ты что, дура? Сюда выходят по одной. Ни слова!

Мэрилин остановилась. Откуда ей было знать, что сюда ходят только по одной? Сестра Чэпмен этого не говорила. Может быть, заведующая упоминала? На нее вывалили такой ворох правил, что все сразу не запомнишь. Однако теперь в уме мелькнуло смутное воспоминание – что-то о бельевой веревке и правиле выходить по одной все-таки говорилось.

Когда она повернула назад, в спину ей бросили:

– Попадешь в немилость к Чэпмен – тебе крышка. Так что будь умнее.

Мэрилин открыла дверь, спустилась по ступеням и опустила тяжелую корзину рядом с баком. Щеки дрожали от унижения. Она вытащила из корзины с грязным бельем еще две простыни и начала весь процесс заново.

Через несколько минут Глория Брауни появилась в подвале. Мэрилин вернулась во двор с полной корзиной и повесила простыни на просушку. Вернувшись к баку, украдкой глянула на часы. Даже двух еще нет.

Мэрилин погрузила мешалку в воду и начала ее крутить. За спиной раздавался постук палки сестры Чэпмен: «за-мол-чи, шма-ра».

Мэрилин опустила в бак еще одну ложку хлорки, стараясь не вдыхать пары.

И услышала вой.

Элеонора

1973 год

Элеонора замерла у окна маленького кабинета, неохотно выделенного Монтагью, и смотрела на сплошную стену проливного дождя, потирая предплечья и ощущая явный дискомфорт. Во-первых, в комнате стоял собачий холод. Нужно послать Ожье найти какой-нибудь обогреватель. Такой, какой стоял в кабинете заведующей, вполне подошел бы. Проводить опрос на месте намного удобнее, чем таскать сотрудниц в один из номеров маленького обшарпанного мотеля. Кроме того, бригада криминалистов все еще не прибыла.

На нервы действовало не только неожиданное столкновение с холодом. Элеонору смущала гротескная поза медсестры Чэпмен. Неприятно, но следовало признать: Монтагью права – преступление явно совершено по личным мотивам, причем с приличной дозой мстительности. А тут еще Коттер с его полным отсутствием веры в нее. Если ее так сильно тревожат холод и неприглядность смерти, то, может быть, суперинтендант действительно прав и ей не дано расследовать убийства?

Наконец, беспокоил вид кладбища по ту сторону высокого проволочного забора. Во время семинара «Одиозные тайны» лектор рассказывал о детских приютах в Ирландии и Канаде, где над брошенными детьми измывались, а трупы малышей хоронили в братских могилах. Однако при этом он подчеркнул, что в Австралии такого не случалось. Имена и происхождение таких детей не просто исчезали, не оставив заметного следа в истории, – они вообще не попадали в ее анналы.

– Вы в порядке, босс?

Элеонора резко вскинула голову. В кабинет вошел Ожье с приготовленным на кухне чаем.

– Конечно. С чего мне быть не в порядке? – Она отхлебнула из чашки. Чай был слишком слабым, но хотя бы горячим. – Нам нужен обогреватель.

Ожье кивнул и сделал пометку в блокноте.

– Хорошо. Займемся делом, – объявила Элеонора. – Стелла Чэпмен найдена убитой, предположительно отравленной в этой камере пыток. Впрочем, может быть, ее привезли сюда уже мертвой, а очаровательная миссис Монтагью недовольна лишь тем, что инцидент доставил ей неудобства. Почему она не требует, чтобы мы побыстрее нашли человека, совершившего столь омерзительное преступление? Почему не злится? Не подавляет рвотные позывы… – Ожье скорчил извиняющуюся гримасу, – как нормальный человек?

– Потому что она не нормальный человек?

– Вы попали в точку. – Элеонора опять зябко повела плечами. – Она похожа на чертову миссис Дэнверс из «Ребекки»[4]. Такое же черное платье до горла, волосы, собранные в узел на затылке… Кто так одевается в наше время? – Ожье сделал очередную пометку. Если он решил прочитать «Ребекку», это пойдет ему на пользу. – А помимо всего прочего, она явно что-то скрывает.

– Точно? Почему вы так думаете?

Элеонора рассказала о приметах, стажер все записал в блокнот.

– И что же она скрывает? – спросил он.

– Я не умею читать мысли. Откуда мне знать? Но даже вы, я думаю, заметили, как она отвечала на ваши вопросы. Ни разу не сбилась и не занервничала.

– Ну да. Разве это не показатель невиновности? Будь она в чем-то виновата, она бы как раз сбивалась и нервничала. Не так ли?

Боже, почему Коттер не поставил с ней в пару кого-нибудь поопытнее? Вместо ведения расследования приходится объяснять Ожье очевидные вещи.

– Так думают большинство людей, включая самих преступников. На самом деле происходит прямо противоположное. Обычный невиновный человек тщательно прикидывает, что сказать полиции, особенно когда его опрашивают в связи с убийством. Он нервничает, запинается, не уверен в том, что видел и слышал, старается не ошибиться в показаниях. А все почему? Потому что невиновные не продумывают свои ответы на вопросы полиции заранее. Понимая, насколько важно дать правильный ответ, они теряются, потому как искренне желают помочь. Если они что-то забудут или расскажут не то или не так, злоумышленник, возможно, избежит наказания, и виноваты в этом будут они. С другой стороны, преступник или преступница верят, что на шаг опережают нас, потому что много раз отрепетировали свои ответы – не исключено, что еще в момент совершения преступления, – поэтому ведут себя заносчиво и самоуверенно. Слова гладко слетают у них с языка. Как у Монтагью.

Ожье оторвался от блокнота.

– Как, на ваш взгляд, мистер Монтагью уживается с такой персоной?

– А-а… никакого мистера Монтагью нет и в помине. Она заведовала приютом для незамужних матерей, поэтому должна была выглядеть респектабельно, высоконравственно, праведно. Для женщины это означает, что она должна быть замужем. Иначе как она может позволить себе воротить нос от тех, кто дожил до двадцати пяти лет, но так и не вступил в брак, особенно от матерей-одиночек? Сами подумайте: если Дениз Монтагью жила в приюте, пока тут работала, где тогда жил мистер Монтагью? И где он сейчас?

Ожье почесал висок авторучкой.

– Может, умер и она вдова? – Он вдруг насторожился. – Уж не думаете ли вы, что она его тоже убила?

– Я вас вот о чем попрошу, – сказала Элеонора, указав на блокнот. – Когда мы вернемся в город, установите, был ли у нее муж и что с ним произошло. – Ожье быстро записал распоряжение. Элеонора подумала, что он, должно быть, привез с собой целый чемодан блокнотов. – И еще…

– Да, босс? – Ручка повисла в воздухе.

– Если в будущем кто-то решит говорить со свежим выпускником академии в форме вместо детектива в гражданском, ведущей расследование, постарайтесь выскочить из своих до блеска начищенных туфель и сообщить им, чтобы они отвечали мне, а не вам.

Ожье кивнул, но на этот раз записывать не стал. После неловкой паузы он произнес:

– Теперь мы опросим персонал и посмотрим, что они скажут о жертве?

Элеонора сделала глоток чая и кивнула.

– И что скажут о нашей подозреваемой номер один.

Джейн

1961 год

Мама разревелась еще до того, как доктор Ланкастер закончил говорить. Всхлипывая, она подняла голову и посмотрела на него.

– Вы уверены? Может, лягушка так и так собиралась отложить икру?

– Прошу прощения, Айрин, – ответил доктор Ланкастер. – Как я сказал еще вчера, тест чрезвычайно точен. Никаких сомнений нет.

– Сомнений? Насчет чего? – промямлила я.

Доктор Ланкастер нахмурился.

– Она что, не понимает? – спросил он ломким от усилия сдерживаться голосом, жилы на его шее вздулись.

Мама покачала головой и между всхлипами сказала:

– Боже мой, ей всего четырнадцать… Кому в этом возрасте рассказывают о тычинках и пестиках?

Она высморкалась.

Я то ли застонала, то ли захныкала.

Врач с досадой потрогал указательным пальцем промежуток между сведенными бровями и вздохнул.

– Вы забеременели, моя милая. – Он замолчал, но, когда я ничего не ответила, добавил: – У вас будет ребенок.

Мать издала громкий вопль. Слова вываливались у меня изо рта, словно комья мокрого песка:

– У меня не может быть ребенка. Я еще маленькая. И я не замужем.

Доктор презрительно скривил губы, по-прежнему не глядя на меня.

– В том-то и дело.

Мать еще раз высморкалась и покачала головой. Врач обратился к ней:

– Знаете ли, Айрин, это случается чаще, чем вы думаете. Некоторые девочки просто не в силах утерпеть… – Он быстро покачал головой, прищелкнув языком.

Мать шмыгнула носом и подняла голову.

– А как насчет… Ведь у нее пока небольшой срок?

Кадык доктора скакнул вверх-вниз, прежде чем он медленно покачал головой.

– Это запрещено законом, Айрин.

– Прошу вас, доктор! Ей всего четырнадцать!

– Не могу. Меня лишат лицензии. Обещайте, что ни к кому не пойдете. Эти мошенники, действующие на дому… они такое творят… – Он еще раз покачал головой. – Варвары! Не обращайтесь к ним.

Мама запричитала:

– Что-я-буду-делать? Стыд-то-какой. Я-со-стыда-умру, доктор. Не-знаю-что-людям-говорить. Какое-унижение.

В эту минуту я вдруг поняла, что речь шла вовсе не обо мне. Мама спрашивала, что ей делать. Это она умирала от стыда. Она не знала, что ей говорить. Это ее унизили.

Сочувственно кивнув, доктор Ланкастер пробормотал:

– На вашу долю выпало ужасное испытание, Айрин. – И, видя, что она не перестала всхлипывать, добавил – Очень жаль. Я был о девочке лучшего мнения.

Он шумно выдохнул воздух и долго качал головой.

Доктор и мать словно соревновались за присуждение титула «Тот, кому больше стыдно за Джейн Макэвой».

Они продолжали перебрасываться словами, как игроки в теннис – мячом, будто меня там вообще не было. Доктор говорил, что он к услугам матери и что всему свое время. Мать твердила, как ей стыдно, и подлизывалась к доктору. Отвратительно. К тому же они полностью меня игнорировали.

Я хотела, чтобы они поговорили со мной, пожалели меня. Но больше всего мне хотелось вернуться в прошлое и не дать чертовой лягушке откладывать икру, остановить момент, когда ребенок поселился в моем чреве, и позволить доктору Ланкастеру снова сказать «чики-пуки».

Я громко, изо всех сил крикнула, прервав этот словесный пинг-понг:

– Вы можете что-нибудь сделать? – Я намеревалась придать голосу злости, но получилось глупое девчоночье нытье. – Я не хочу иметь ребенка.

Доктор Ланкастер что-то писал в моей папке. Его густые черные брови взлетели, и он пробормотал:

– Ну, ты маленько опоздала.

Мама опять завыла. Доктор плотно сжал губы.

– Айрин, теперь главное, чтобы не пострадал ребенок.

Он наконец остановил на мне взгляд, каким зрители в цирке пялятся на уродцев, – любопытство пополам с отвращением. Нет, скорее десять процентов любопытства и девяносто – отвращения.

– Тебе сейчас нужно думать о ребенке. Так что делай то, что мы тебе говорим, ради ребенка, даже если тебя саму не волнует, что с тобой будет.

Мне хотелось закричать: «Неправда! Меня волнует, что со мной будет!» Однако было ясно, что мое мнение их не интересует.

Врач повернулся к маме:

– Существует только один вариант действий, Айрин.

Мама кивнула между всхлипами, и доктор объяснил, что для меня будет лучше не ходить в школу, сидеть дома, не высовывать носа, помогать с шитьем, чтобы никто не видел, как у меня растет живот. Доктор Ланкастер даже нацарапал справку для предъявления в школе. Мама так часто кивала, пряча справку в сумочку, что напомнила мне мою старую куклу с огромными глазами и длинной пластмассовой шеей, вставленной в пластмассовое туловище. Если взять ее в руки, она принималась непрестанно кивать – совсем как мама. Да, доктор Ланкастер. Нет, доктор Ланкастер. Совершенно верно, доктор Ланкастер.

– С сегодняшнего дня, – он постучал ручкой по листу бумаги, – приводите ее сюда раз в месяц, чтобы я мог проверить, всё ли чики… нормально ли протекает процесс и все ли идет по плану.

«Протекает процесс», «идет по плану»? Обо мне говорили как о каком-то эксперименте.

Мама опять закивала – ну еще бы! – и опять зашмыгала носом.

– Честное слово, если кто-нибудь узнает, я умру от стыда…

Когда мы вышли на улицу мимо прямой, как палка, Тины, клацающей на пишущей машинке, и вернулись на автобусную остановку, мама пошла впереди, делая вид, что мы не знакомы. Мне тоже пришлось изображать, что я сама по себе. Хотя больше всего мне хотелось, чтобы все было как раньше и мама не презирала меня, мы отдалялись друг от друга все больше и больше. К тому времени, когда мы подошли к автобусной остановке и сели на разные концы скамьи, казалось, что мы каждая со своей стороны возводим разделяющую нас стену. Мать укладывала ряд кирпичей и отворачивалась, я укладывала свой ряд и тоже отворачивалась. Потом еще ряд и еще. Она не смотрела на меня, а я – на нее. Мать не разговаривала со мной, я тоже не пыталась заговорить.

Когда мы вернулись домой, мать первым делом подошла к телефону, позвонила в школу и серым, стальным голосом сообщила, что я сильно больна и не буду долгое время посещать уроки. Послушав немного, она огрызнулась:

– У меня есть справка от врача. Это все, что вам необходимо знать.

Новая пауза.

– Если так нужно, принесу на следующей неделе.

Повесив трубку, она заварила чашку чая, унесла ее в спальню и закрыла за собой дверь.

Остаток вечера я просидела в своей комнате, не решаясь постучать в дверь матери, чересчур злясь, чтобы спросить ее, что происходит, и слишком стыдясь, чтобы поинтересоваться, как получилось, что внутри меня теперь зреет ребенок.

Я все ждала и ждала, сама не зная чего.

Кирпичная стена между нами становилась все выше и выше.

На часах было шесть, а мама все не выходила из спальни. Я подошла к ее двери и позвала: «Ма-ам?» Но у меня получилось не так, как я задумала. Вместо робкого, примирительного и просительного возглас получился злым и отрывистым, даже где-то чокнутым – «мам!».

Несколько секунд она не отвечала. Потом хрипло проговорила: «Я не знаю, кем тебя теперь считать». Голос матери набрал силы и резкости и полоснул, как острые ножницы шелк: «Видеть тебя не могу».

Господи! Как я ненавидела эту мерзкую лягушку… И доктора Ланкастера. И Тину с ее ухмылками и перчатками на руках.

Даже маму.

Мне казалось, что я никого не смогу ненавидеть сильнее.

Я сильно ошибалась.

Мэрилин

1961 год

Мэрилин резко обернулась в сторону, откуда раздался вой.

Выла девушка с пегими волосами, Нора-Сара Тейлор. Ее левая рука была зажата под крышкой гладильного пресса, из-под которой валил пар. Звериный крик почти заглушал злобное шипение машины.

Сестра Чэпмен яростно подскочила, рывком открыла крышку и крикнула: «Глупая чертова шмара!»

Мэрилин увидела пурпурно-красную руку Норы даже издалека – и помимо воли сцепила собственные руки. Остальные девушки повторили жест, как куклы в хороводе.

Вопли Норы рикошетили от плачущих стен. Сестра Чэпмен схватила Нору-Сару Тейлор за кисть, подтащила к корыту, оттолкнула зазевавшуюся девушку, открыла кран и сунула обожженную руку под струю воды, не обращая внимания на вопли, всхлипы и сопротивление Норы. На фоне шума воды сестра обернулась и крикнула: «Вам кто-то разрешил прекратить работу?»

Мэрилин опустила голову, уставившись на серую воду в баке, опуская и поднимая мешалку – вниз-вверх, вниз-вверх. Что это было? Она слегка повернула голову и увидела, что сестра Чэпмен закрыла кран и потащила Нору наверх по ступеням, по-прежнему цепко держа ее за кисть.

Мэрилин согнулась пополам над баком, ее вырвало. Она посмотрела вниз – вода, мыло, простыни, серые комья рагу…

Накатил новый позыв к рвоте, но тут кто-то оттолкнул ее в сторону. Мэрилин замерла, боясь открыть рот и что-то сказать. Глория Брауни опустошила ее бак, вытащила простыни, сполоснула их в корыте и сунула обратно, попутно пробормотав: «Что я тебе говорила?»

К тому времени, когда сестра Чэпмен вернулась и взяла свою книгу и палку, Мэрилин уже пропускала одну из простыней через каландр. Смысл сказанного Глорией Брауни дошел до нее только тогда, когда она вытаскивала из корзины новую порцию грязного белья.

Но ведь это абсурд! Сестра Чэпмен подняла крышку пресса, а не опустила ее. А потом сунула руку Норы под холодную воду и увела ее, чтобы оказать первую помощь.

Мэрилин вертела мешалкой в баке, оттирая пятна с простыней.

Да. Логично.

Она сполоснула белье в корыте.

Да, сестра Чэпмен спасла бедную Нору.

Заправила простыни в каландр.

А сейчас о Норе кто-то заботится и лечит ее пурпурно-красную руку.

По ступеням наверх, к бельевой веревке.

Да, Нора в безопасности.

Назад в прачечную. Круть-верть, сполоснуть, отжать, повесить.

Нет никаких причин считать, что сестра Чэпмен нарочно опустила пресс на руку Норы.

Круть-верть, сполоснуть, отжать, повесить.

Но лучше помалкивать.

Круть-верть, сполоснуть, отжать, повесить.

Шмарам не разрешается болтать.

* * *

Стрелки лживых часов с каждой минутой двигались все медленнее, каждая окровавленная простыня весила больше предыдущей, каждый поворот мешалки давался все тяжелее. Сестру Чэпмен сменила сестра Уильямс. Она расхаживала взад-вперед по прачечной, кривя лицо, словно демонстрируя, какую степень отвращения вызывала у нее каждая из девушек по отдельности. Сестра Уильямс постукивала палкой по полу точно так же, как это делала сестра Чэпмен. «За-мол-чи, шма-ра. За-мол-чи, шма-ра».

Минуты продирались через слой мелассы. Наконец сестре Уильямс надоело ходить и стучать, и она опустилась в кресло. У нее не было с собой книги. Поэтому она просто смотрела и постукивала палкой по полу, пока не задремала и палка не упала на базальтовый пол.

Мэрилин решила, что сейчас все начнут разговаривать или хотя бы шептаться. Что кто-нибудь подойдет к ней и скажет… что скажет? Что все в порядке? Что работают они в прачечной только по вторникам, а остальное время с ними нянчатся, как с принцессами? Что девушки часто по неосторожности суют руки под гладильный пресс?

В любом случае ее ожиданиям, желаниям и мыслям не суждено было сбыться, потому что все тупо продолжали работать. И молчать.

Мэрилин заправила под валки очередную простыню, гадая, когда Нора вернется в прачечную.

Стрелки часов доползли до 6:30 вечера, а Нора так и не вернулась. Не вернулась даже после того, как все они, кряхтя, поднялись по ступенькам подвала и получили по порции водянистого рыбного рагу на жестяной тарелке.

Только тогда до Мэрилин дошло: травма Норы настолько серьезна, что ее увезли в основную больницу Виммеры. Насколько могла себе представить Мэрилин, бедная Нора сейчас лежала в безопасности между двумя простынями, которые сама же только вчера погладила. Так что не такая уж она «бедная». Норе повезло. Лежит на чистом, прихлебывает куриный бульон, обожженная рука намазана болеутоляющим кремом и замотана в мягкие повязки, голова покоится на больших подушках… Мэрилин проглотила комок рыбного рагу и едва не пожелала себе тоже обжечь руку, лишь бы ее отправили на несколько дней в больницу.

Она выпрямила пальцы на левой руке и повращала кистью. Однако перед глазами стояли вспухшая багровая рука и разинутый в крике рот Норы-Сары Тейлор.

Да еще ладонь взбешенной сестры Чэпмен на крышке пресса.

Элеонора

1973 год

Ожье одну за другой привел в промерзший кабинет для опроса пять медсестер Хэрроуфорда, и все пять одна за другой в слезах и соплях в промежутках между вопросами, не объявился ли в окрестностях какой-нибудь бешеный маньяк, подтвердили все, что Монтагью говорила о Стелле. А когда Элеонора спрашивала их, каково работать с Монтагью, они, расширив глаза от тревоги, говорили: «О, она хорошая. Немного… ну, знаете… любит покомандовать, но у нее работа такая. Она и мухи не обидит».

«И мухи не обидит» – эту фразу повторили все пятеро.

Когда детектив спросила, где они провели предыдущий вечер, все выложили примерно одинаковую версию событий: «Мы пошли в “Ла Фонтану”, это танцевальный клуб такой, типа отметить последний день работы в Хэрроуфорде. Были в клубе до самого закрытия – там всегда полно молодых людей, с кем можно потанцевать. А в полночь я просто пошла домой».

Однако каждая, нахмурившись, добавляла: «Стеллы с нами не было. Она сказала, что занята. Больше ничего не объяснила. Мы все решили, что ее пригласили на свиданку». После чего охали: «Ой, а не ухажер ли этот ее убил?»

Закрыв дверь за последней свидетельницей, Ожье изрек:

– Мощное коллективное алиби. А насчет этого «не обидит и мухи» – вам не кажется, что Монтагью успела подговорить их и даже подбросить им идейку насчет убившего Стеллу ухажера?

– Если выяснится, что Стелла умерла после полуночи, алиби рассыплется в прах, – заметила Элеонора. – Кроме того, кто может поручиться, что они провели в клубе весь вечер? Одна из них могла покинуть клуб, убить Стеллу и вернуться в город. – Она вздохнула. – Уверена, что работники клуба подтвердят их показания, потому что, даже если какая-то медсестра улизнула, откуда об этом знать персоналу клуба? Особенно если они тоже танцевали и обжимались?

Ожье нахмурился.

– Хэрроуфорд далеко от города. Приехать туда, убить Стеллу, положить ее на стол в такой позе и вернуться слишком сложно. – Он проверил записи. – Кто-нибудь из посетителей «Ла Фонтаны» точно заметил бы, что одной из медсестер долго не было на месте.

– Если только они не провернули все это сообща. Приехали в центр вместе со Стеллой, у которой не было никакого свидания, убили ее, затем вернулись в «Ла Фонтану» и плясали весь вечер на виду у персонала.

– Ну вы даете, босс. Это уж… чересчур. И какой у них мотив?

«Господи, опять он меня допрашивает…»

– Все они значительно моложе Стеллы. Может быть, она их вконец достала?

– Но чтобы сразу убивать… – Стажер покачал головой. – Даже если так, после сегодняшнего дня они уже не работали бы вместе. Какой смысл убивать ее именно сейчас?

– Согласна, – вздохнула Элеонора. – Поэтому Монтагью по-прежнему наша подозреваемая номер один. Однако медсестры коллективно занимают второе место. – Она просмотрела список сотрудниц. – Одна осталась. Посмотрим, что скажет повариха.

Ожье ввел невысокую, приземистую женщину с красными руками, не скрывавшую своего восторга по поводу опроса полицией. В дополнение к восхищению в глазах и румянцу на щеках, у Обри Уоттл имелось неоспоримое алиби.

– Была весь вечер дома с мужем, смотрела телик – свою любимую программу «Кто убийца?», – весело сообщила она. – Ох, детектив Маккей знатно утер им нос! Вы же знаете, что сериал основан на реальных событиях? – Она тут же зажала рот рукой. – О господи!

– Что такое? – Ожье приготовился записывать.

– Мы сидели и смотрели «Кто убийца?», а прямо здесь происходило настоящее убийство… – Повариха посмотрела в окно на кладбище, несколько раз моргнула и передернула плечами. – Смотришь телик, думаешь, что все это выдумка и что настоящих людей не убивают – по крайней мере, тех, кого ты знаешь, – а тут убийство прямо под боком… И где? В Хэрроуфорде. А ведь прошлым вечером мы закончили последний рабочий день. Это тоже что-то да значит?

– Возможно, – ответил Ожье, не в силах скрыть отвращение. – Скажите, миссис Уоттл, каково было работать с миссис Монтагью?

Вопрос стажера смутил повариху.

– Вы не хотите спросить меня, кто, на мой взгляд, убил Стеллу? – Она посмотрела на Элеонору, потом опять на Ожье, зажала рот ладонью и драматическим жестом прижала ее к груди, растопырив пальцы. – Неужели вы думаете, что Дениз… Нет, да ведь она…

– …и мухи не обидит? – закончил вместо нее Ожье. – Это она просила вас так говорить?

Миссис Уоттл оскорбленно нахмурилась, словно вдруг засомневалась, можно ли доверять молодому полицейскому.

– Да. Она никому не дает спуску и любит, чтобы все ходили по струнке. Нагоняет на некоторых просто дьявольский страх. Да что там говорить – почти на всех. Но это не делает из нее убийцу. Я вам честно заявляю и денег не попрошу. – Повариха откинулась назад и сложила руки на груди. – Дениз Монтагью виновата не больше, чем я.

Элеонора заподозрила, что некоторые фразы повариха позаимствовала прямиком из сериала «Кто убийца?».

– Да что вы говорите, – сказала она. – То есть если вы обе виноваты и обе замешаны в этом деле, то ваши слова можно расценить как правдивые, но в то же время вводящие в заблуждение?

– Что? – Бедная женщина переполошилась. – Нет, вы меня не так поняли. Я не это имела в виду. – Она стряхнула с передника воображаемую муку, посмотрела на часы и поднялась. – Мне надо всех обедом кормить. – Нервно улыбнулась. – Я сегодня расстаралась, ведь это наш последний день в Хэрроуфорде… Требуха в белом соусе. – Она сделала паузу и вздохнула. – Вы же составите нам компанию?

Элеонора побоялась, что стажера опять одолеют рвотные позывы, но тот лишь посмотрел на повариху с выражением безграничного отвращения. Детектив покачала головой и тактично ответила:

– Прошу нас извинить. Нам нужно вернуться в полицейский участок Хоршема. Много бумажной работы.

Когда повариха ушла, Ожье буркнул:

– Все эти сказки про «не обидит и мухи» – фигня на постном масле. Монтагью каждой втемяшила повторять эти слова, причем настолько, что они боятся что-то сболтнуть от себя.

– Похоже на то… Хорошо, давайте проработаем гипотезу, что Стеллу убила Монтагью. Повторю ваш собственный вопрос: какой у нее мотив?

Ожье посмотрел по сторонам.

– В таком месте каждый кирпич хранит какой-нибудь секрет. Сотни и сотни секретов. Все эти дешевые шалавы… – он быстро поправился, – все эти девушки, скрывшие от своих парней или родителей, что нагуляли ребенка, сделают что угодно, лишь бы люди ничего не узнали. Стелла Чэпмен провела здесь столько времени, что вволю на них насмотрелась.

– Говоря «на них», вы имеете в виду секреты или дешевых шалав?

Ожье на секунду замялся.

– Секреты. Могу поспорить, что Стелла пригрозила что-нибудь выболтать о какой-нибудь подопечной, родившей здесь ребенка. Какой-нибудь сегодняшней знаменитости вроде кинозвезды. И когда Стелла начала ее шантажировать, той пришлось от нее избавиться.

Элеонора не могла исключить такую возможность. Если так, они будут иметь дело не с одной подозреваемой и небольшой группой, имеющей алиби, а потенциально с сотнями, если не с тысячами подозреваемых, желавших смерти Стеллы. Такое нельзя докладывать Коттеру сегодня вечером. В большом количестве подозреваемых ее вины, естественно, не было, однако Коттер обязательно спросит, почему она не сузила круг до одного-двух человек. Что совершенно нереально сделать. Но попробуйте объяснить это Коттеру, который только и ждет, чтобы ее срезать.

Элеонора не сомневалась в одном: если она не раскроет убийство Стеллы, начальник позаботится, чтобы ее никогда больше не назначали на расследование убийств. Или хотя бы краж со взломом. Остаток службы она проведет в архиве, чем он не раз ей угрожал. Как и все другие детективы, она прошла обязательную двухчасовую практику архивной работы и ненавидела каждую минуту этой тягомотины.

– Надо поговорить с друзьями Стеллы, установить, с кем она встречалась вчера вечером, – предложила Элеонора. – Проверить, всё ли на месте в шкафу с медикаментами. Вы с вашей новой подружкой констеблем О’Салливан осмотрите каждый ящик стола, каждый шкаф и каждую комнату в этом здании. Затем – каждый куст, каждую травинку и каждый камешек на гравиевой дорожке.

– Что мы ищем, босс?

– Сама была бы рада знать. Я уверена, что Монтагью и ее шайка подголосков с их железными алиби и россказнями про «не обидит и мухи» определенно что-то скрывают, и я хочу узнать, что именно.

Ожье кивал и записывал, записывал и кивал.

– Что-нибудь еще, босс?

Элеонора указала на окно.

– Да. Первым делом мы с вами сходим на кладбище. Лучшего места, чтобы запрятать секреты поглубже, просто не найти.

Джейн

1961 год

Наступил первый день моего вынужденного затворничества, предписанного доктором Ланкастером и проводимого в жизнь моей молчаливой матерью.

Сначала я подумала: «Могло быть и хуже». Ни школы, ни домашних заданий – делай что хочешь. Но, когда я поднялась утром, мать уже сидела за швейной машинкой, а меня ждал ворох одежды. К каждой вещи была приколота бумажка с инструкциями.

Мама наконец заговорила со мной:

– Не надейся, что весь день будешь лодырничать. Сидеть дома и не ходить в школу – не награда, а наказание. – Она указала на кучу одежды. – Все края надо обметать. Кое-где пришить пуговицы или заштопать. – Да, она говорила со мной, но ее голос напоминал раскисший картон. – Выполняй работу не торопясь, на совесть, по одному идеальному стежку за раз. Я не хочу всё за тобой переделывать. Закончишь одну вещь – передавай ее мне для проверки. Всё поняла?

Я даже не стала кивать – что толку? Кроме того, когда мама начала снова строчить на машинке, мне показалось, что она заодно зашила себе губы. После того как я обметала первое платье, мать придирчиво осмотрела его, словно я пришивала стразы на бальный наряд королевы, затем, ничего не говоря, повесила на плечики и села обратно за машинку.

Каждая секунда молчания, нежелания смотреть на меня и говорить со мной – еще один кирпич в стене. Я же была так расстроена и так стыдилась неизвестно чего, что тоже избегала на нее смотреть. Или говорить с ней.

Кирпич за кирпичом.

Еще и еще.

В моей душе вступили в поединок две Джейн. Мягкосердечная Джейн была похожа на кисель, хотела, чтобы мама обняла ее и в слезах сказала «прости», и тогда размякшая Джейн тоже смогла бы сказать «прости». Хотя и непонятно, за что именно. Дело только было в том, что если она не сказала этого сейчас, то уже никогда не скажет. Я даже репетировала эту фразу в уме. Начать было легко, но закончить не получалось: «Прости, что я…»

А все потому, что другая Джейн, сделанная из бетона, становилась все жестче и жестче, холоднее и холоднее, не позволяя размякшей Джейн закончить фразу. И та ничего не могла с этим поделать.

В итоге кирпичная стена росла и росла с каждым дурацким моментом упрямства.

Все это время мамина швейная машинка стрекотала без остановки, как будто у нее был свой разум и она понимала, насколько этот звук неприятен чужим ушам. Как будто смеялась надо мной или ухмылялась, как регистраторша Тина.

Я пыталась мысленно отгородиться от стрекота, сосредоточиться на вдевании нити и протаскивании иглы, следила за тем, чтобы стежки получались ровными, незаметными, идеальными. Если будет получаться, надеялась я, мама, возможно, перестанет считать меня позором семьи. Увы, как бы идеально я ни шила, это не играло никакой роли. Всякий раз, когда я заканчивала обметку края, замену пуговиц или штопку прорехи и передавала вещь маме, она рассматривала ее так, словно старалась найти изъян, затем морщилась, фыркала, вешала ее в шкаф и садилась обратно за машинку. И все это не проронив ни слова.

Тр-р-р, тр-р-р, тр-р-р…

Я брала следующее платье, требующее обметки, вдевала нитку в иголку, протыкала ей ткань, вытягивала.

Тр-р-р, тр-р-р, тр-р-р…

Иголка туда, иголка обратно.

Кирпич за чертовым кирпичом.

Все было неправильно. Непрерывный шум машинки, бесконечная гора одежды, пальцы Тины в резиновых перчатках, лягушечья икра, отвращение доктора Ланкастера. Но больше всего – зашитые губы матери. С таким же успехом она могла бы вывесить на входной двери щит: «Мне стыдно за свою дочь».

Тр-р-р, тр-р-р, тр-р-р…

Громкий стук в дверь. Мама резко обернулась и зыркнула на меня, быстро приложив указательный палец к губам, а взмахом другой руки подав знак, чтобы я удалилась в свою комнату.

Когда я закрыла за собой дверь, она вышла в прихожую.

– Доброе утро, миссис Уортингтон. Как дела? Заходите, заходите… Ваше платье готово.

По звуку ее голоса я поняла, что мать говорит с улыбкой, заготовленной для клиентов, особенно богатых.

Сидя на кровати и дыша все чаще и чаще, я прислушивалась к их дурацкому трепу. Меня бесило, насколько обходительно мать относилась к клиентам, даже к тем, кого она не любила. «Они платят по счету, – всегда говорила она, – поэтому заказывают музыку». Все равно противно. Точно так же мама вела себя с доктором Ланкастером.

– Я как раз собиралась заваривать чай. Хотите чашечку?

Чай, ореховое печенье, глупая болтовня.

Когда за миссис Уортингтон наконец закрылась дверь, я вяло вернулась в гостиную. Мама уже сидела за швейной машинкой – тр-р-р, тр-р-р, тр-р-р – и не удостоила меня даже взглядом. Я взяла платье, над которым работала, тоже стараясь на нее не смотреть.

В тот день мне приходилось прятаться в своей спальне еще три раза. И потом каждый день одно и то же: клиенты приходили и просили укоротить юбку, пришить недостающие пуговицы, вставить новую молнию в брюки, починить кружевную кайму на скатерти, заштопать дыру в одеяле, блузке, платье, занавеске, рубашке, шляпе, жакете, нижней юбке…

Приходившие никогда не говорили «пожалуйста» или «спасибо». В лучшем случае иногда бросали: «У вас хорошие способности к рукоделию, миссис Макэвой». А миссис Уайтхолл даже заявила: «Слава богу, что вы такая умелая швея. Я бы не смогла заниматься столь нудной и скучной работой».

На любые высокомерные и пошлые высказывания мать неизменно отвечала: «Да, миссис Купер», «Нет, миссис Нильсен», «Все будет в наилучшем виде, миссис Леонард». У меня кровь кипела в жилах, особенно когда приходилось торчать в своей комнате, лишь бы мама не умерла от стыда.

И так день за днем. Мама играет в молчанку, я прячусь в спальне. Вечное, непрерывное, бесконечное «тр-р-р» швейной машинки.

На четвертый день, как только мама нажала на педаль и снова застрекотала машинка, треск ввинтился в мои уши и череп с такой силой, что я поняла: моя голова сейчас взорвется и тысячи мелких осколков черепа и серых комочков мозгового вещества разлетятся по комнате и заляпают все вокруг. Маме придется собирать их с наваленных повсюду куч одежды и из маленьких коробочек с булавками, иглами, нитками, молниями, наперстками, пуговицами, кнопками, ножничками для распарывания, нитковдевателями, английскими булавками, мелками, сантиметрами, портновскими ножницами, булавочными подушками и тысячами других мерзких инструментов ее ремесла. Весь дом был набит чужеродными предметами и пронизан треском, на который я прежде не обращала внимания.

Я застыла, на мгновение забыв о платье на коленях. Собрав все кусочки моих мозгов и черепной коробки, мама, понятное дело, начнет по одному скреплять их вместе, поворачивая мою голову так и сяк под прижимной лапкой машинки, словно пришивая мудреный карман к брюкам. Но, как только она нажмет на педаль и машинка застрекочет, мой мозг опять взорвется. Ей придется собирать кусочки по-новому. Ясное дело, она захочет опять их соединить – на этот раз вручную, втыкая и вытаскивая иглу, втыкая и вытаскивая, укалывая мой мозг снова и снова, и каждое рьяное протаскивание нитки я буду ощущать как движение червя, пожирающего мои мозги. Отрезав нить, она пробормочет фразу, которую всегда произносит, заканчивая трудную работу: «Ну вот, теперь долго будет держаться…»

Но она ошибается. Потому что, если я не выберусь отсюда и машинка будет по-прежнему стрекотать, моя голова будет день за днем взрываться, и, сколько бы раз мама ни пришивала ее обратно, она опять будет разлетаться на куски, отчего я в конце концов сойду с ума.

А ведь с начала моего заточения прошло всего четыре дня.

Мэрилин

1961 год

Все уже закончили пить чай, а Нора-Сара Тейлор так и не появилась. Мэрилин стояла в очереди, растянувшейся от столовой до фойе. У основания лестницы, ведущей в спальные покои, возле трех тележек со стаканами молока ждала сестра Чэпмен с палкой. Девушки по очереди подходили к ней, и она пальцами в резиновых перчатках опускала в протянутую ладонь пурпурную таблетку. Девушки совали таблетку в рот и запивали молоком, до конца осушая стакан, затем открывали рот, высовывали язык и поднимались по лестнице в спальню.

Заведующая четко объяснила, что ежевечернее глотание таблетки – еще одно правило, которое положено неукоснительно соблюдать, и кивком указала на окно. Мэрилин с ужасом увидела заросшее сорняками кладбище.

– На каждом надгробии написано имя ребенка, – сообщила старшая медсестра. – Ребенка, не получившего необходимые витамины.

Однако Мэрилин была не настолько глупа. Наблюдая, как девушки с мертвыми глазами, точно полусонные мухи, ползают в густых мелассах, она сообразила, что виноваты таблетки. Чем еще можно объяснить такое поведение? Любой слышал о таблетках, которые аптекари выдают скучающим или истеричным домохозяйкам. Мэрилин решила, что не будет глотать эту дрянь и не превратится в шмару, покорную воле старшей медсестры.

Однако она стояла в очереди, и впереди нее оставались всего три девушки. Надо быстрее придумать, как не проглотить таблетку. Спрятаться? Она повертела головой, осматривая холл. Прятаться негде. Убежать? Проскочить мимо сестры Чэпмен в коридор и оттуда на улицу через парадную дверь? А потом что?

Оставались две девушки.

Просто отказаться? Вежливо, конечно. «Нет, спасибо, сестра Чэпмен». Нельзя – им не разрешалось открывать рта, за исключением экстренных ситуаций. Значит, придется вежливо покачать головой и угодливо улыбнуться.

Одна девушка.

О том, чтобы ослушаться сестру Чэпмен, не могло быть и речи. Придется спрятать таблетку под языком и потом выплюнуть.

Стоявшая впереди девушка послушно высунула язык и направилась к лестнице.

Мэрилин, дрожа, протянула ладонь и загнула кончик языка подальше к нёбу. Сунув таблетку в рот, опустила язык. Набрав в рот молока, попыталась покрепче прижать таблетку языком. Вроде бы получается.

Но, попытавшись проглотить молоко, она подавилась и закашлялась. Молоко хлынуло изо рта. Вместе с таблеткой.

Сестра Чэпмен посмотрела на влажный пурпурный комочек на полу, потом на все еще давящуюся молоком Мэрилин.

Задыхаясь, Мэрилин увидела, как сестра схватила палку, и поэтому быстро протянула руку к миске за еще одной таблеткой. Остается единственный выход: выблевать таблетку, когда она поднимется наверх.

На полпути к миске по протянутой руке шлепнула палка. От удара таблетки в миске подпрыгнули.

– По одной таблетке в день для каждой шмары, – процедила сестра Чэпмен и кивнула подбородком на пол. – А эта… – она понизила голос до шепота, – твоя.

* * *

Поднимаясь за другими девушками наверх и все еще чувствуя вкус мокрой рассыпчатой таблетки на языке, Мэрилин уже начала составлять план побега. Сначала надо отрыгнуть таблетку в туалете или из окна спальни. Потом, когда все заснут, она потихоньку спустится по лестнице, выйдет из парадной двери, пройдет по дорожке к воротам и пешком доберется до вокзала в Хоршеме. Даже если придется топать до самого утра, даже если прохудятся подошвы туфель или подошвы собственных ног, она ни за что не остановится. На вокзале купит билет на первый же поезд – неважно куда. Она просто не выдержит еще одного дня работы в прачечной – не полдня, как сегодня, а целого дня, – еще одного дня стука палки по полу подвала, еще одного дня наблюдения за девушками с мертвыми глазами, еще одного дня жалкой баланды, еще одного дня приема таблеток. Она не станет терпеть и вести себя как другие девушки «в кризисной ситуации». И уж точно не превратится в калеку с опухшей саднящей рукой.

В своей комнате Мэрилин открыла узкий однодверный шкаф, чтобы достать чемодан. В шкафу висели два платья – такие же, как на ней.

Чемодана там не было.

Она заглянула под кровать. Там его тоже нет.

Хорошо, значит, бежать придется в этом жутком балахоне. Местные могли сообразить, что появившаяся на вокзале девушка в форме Хэрроуфорда и резиновых сапогах, не говоря уже о выпирающем животе, – одна из грязных шмар. Но, даже если они сложат два и два, что с того? В конце концов, на дворе шестьдесят первый год.

Она снова открыла шкаф. Сумочка тоже пропала. Мэрилин ощупала злым взглядом всю комнату. Выдвинула ящик прикроватной тумбочки. Что-то вроде ночнушки… Такой же покрой, как у платья, только без рукавов и воротника. И еще нижнее белье в тон. Фу! А сумочки нигде нет. Значит, и денег на покупку билета тоже нет…

Из динамика над дверью прямо в уши ворвался громкий звук сирены – одна пронзительная нота. Старшая медсестра рассказывала о сиренах. Эта предупреждала, что через две минуты выключат свет. Вторая утром означала подъем.

Высокий резкий звук напомнил Мэрилин вой Норы-Сары Тейлор. Даже когда он прекратился, разум Мэрилин не желал расстаться с образом Норы. Или со сценой, в которой сестра Чэпмен поднимала крышку гладильного пресса. В ушах все еще звучало шипение машины, прижигающей живую плоть, и шипение Глории Брауни: «Что я говорила…»

Но что может знать Глория Брауни? Ведь сестра Чэпмен спасла Нору-Сару Тейлор. Спасла.

В любом случае Норе повезло. Она теперь нежится где-то в тепле и уюте, пусть даже ее рука побагровела и распухла.

Мэрилин воочию представила себе пульсирующую багровую руку и даже услышала, как та ритмично пульсирует… Нет, звук доносился из коридора. Этот ритм задавала не рука Норы. Мэрилин узнала нарастающий противный стук.

«За-мол-чи, шма-ра».

По полу коридора стучала палка – сама по себе, как живая.

Мэрилин зажала уши руками, однако не смогла подавить звук полностью. Она буквально видела ее – вертикальную, прямую, злую, – стучащую по полу из твердого дерева, подпрыгивающую и подлетающую все ближе к ее комнате. Стук-стук, все ближе и ближе.

Палка пришла по ее душу.

Плечо еще болело, но это, конечно, пустяки по сравнению с обожженной рукой Норы.

Стук-стук-стук.

«За-мол-чи, шма-ра».

Стук.

Шум прекратился.

Прямо за ее дверью.

Дверная ручка повернулась, на пол упал круг света, потом свет полыхнул прямо в глаза.

Мэрилин сощурилась и закрыла лицо локтем. Ей показалось, что она увидела за пятном света силуэт медсестры. Дверь захлопнулась.

Мэрилин ожидала, что в замке повернется ключ, но из коридора опять послышались мерное постукивание и шаги, потом звук других открываемых дверей и снова постукивание и шаги.

И наконец тишина.

Дверь не заперта – сбежать проще простого.

Подходящий момент наступил, действовать надо быстро, уходить как можно скорее. Хотя разумнее все-таки немного подождать. Час, два или три… Кто знает, когда заведующая и медсестры ложатся спать? И где они спят? Какая разница. Главное – самой не задремать и сделать ноги, пока темнота, тишина и поздний час позволяют улизнуть незамеченной.

Тут она вспомнила о таблетке и о том, что должна сунуть пальцы в горло и выблевать ее. Надо сделать это в туалете, который находился в коридоре, но сначала дождаться, когда сестра и палка закончат обход.

Мэрилин терпела, пока стук окончательно не утих. Прислушалась к тишине.

Абсолютное безмолвие, абсолютная темнота.

Она подкралась к двери и приоткрыла ее. Туалет находился через две двери от нее. Мэрилин на ощупь прошла мимо одной, потом второй двери и открыла третью. Став на колени, наклонилась над унитазом и засунула пальцы в рот.

Начала давиться.

Она вспомнила шепот сестры Чэпмен: «А эта твоя» – и засунула пальцы глубже. Наконец желудок сократился и выбросил наружу поток рвоты.

Вернувшись в спальню, Мэрилин вытерла губы ночнушкой и сунула ее обратно в ящик. Утром кто-нибудь найдет ночную рубашку во время обыска, она задубеет от высохшей рвоты и станет розоватой от остатков таблетки. Было бы здорово, если б ее нашла сестра Чэпмен.

Сев на кровать, Мэрилин заставила себя медленно досчитать до трех тысяч шестисот, поднимаясь и потягиваясь каждые шестьдесят секунд.

Ровно час.

Другие девушки наверняка уже спят.

Но для верности она решила отсчитать еще один час.

Даже считая, Мэрилин не могла перестать думать о Норе-Саре Тейлор, о том, с каким злорадством шипел пресс, поймавший живую добычу, и о поднятой вверх распухшей багровой руке.

Два часа.

Пора.

Мэрилин нащупала под кроватью резиновые сапоги, вытащила их и накинула на плечи одеяло. В непроницаемой темноте осторожно подошла к двери и медленно нажала на ручку. Задержав ее в нажатом положении, немного подождала, сосчитала до двадцати. Тихо.

Приоткрыла дверь на пару сантиметров, подождала, сосчитала до пятидесяти. Тихо.

Открыла дверь шире, вышла в темный коридор и аккуратно закрыла за собой дверь.

Выставив руки вперед, пересекла коридор и ухватилась за перила, чтобы на ощупь найти поворот лестницы на верхней площадке.

Спустившись по лестнице и боясь дышать, ступила на мощенный плиткой пол фойе. Темно, хоть глаз выколи, поэтому она прошла по стенке к столовой, к спуску в прачечную и, миновав их, – к парадной двери.

Уверившись, что скоро окажется на улице, на пути к свободе, Мэрилин затрепетала от предвкушения.

У парадной двери она положила ладонь на круглую ручку и медленно повернула ее, опасаясь, что дверь вдруг закричит: «Она пытается сбежать!» – и сестра Чэпмен с палкой выскочит из потайного укрытия, чтобы превратить руку, коснувшуюся входной двери, в дрожащее красное месиво, как у Норы.

А может быть, парадная дверь и вместе с ней дверь черного входа просто окажутся запертыми, отрезав все пути для побега…

Ручка повернулась, в фойе даже проник блеклый лунный свет.

Вот и всё. Побег удался. Через несколько часов она будет дома.

Элеонора

1973 год

Здесь похоронен

безымянный ребенок Дженнифер О’Коннелл

14/08/59 – 14/08/59

Потерянное дитя Хэрроуфорд-Холла

Покойся с миром

Элеонора дрожала и охала, не находя себе места от уличного холода. Когда она опустилась на колени, чтобы раздвинуть высокую траву и прочитать надпись на могильной плите, капли дождя попали на затылок и скатились за шиворот.

Ожье констатировал очевидное:

– Могил здесь сотни, и все заросли сорняками.

Встав, Элеонора указала на макушку холма.

– Давайте проверим вон там. Надо найти самые свежие.

Тяжело ступая, они поднялись на холм. Элеонора, проклиная дождь и холод, от которого сводило зубы и спину, насчитала двадцать три ряда надгробий. Первый надгробный камень в последнем ряду возвещал: «Филиппа Уитт, ребенок Элоизы Уитт, родился и умер 12 июня 1973 года».

Везде одно и то же – дети, родившиеся и умершие в тот же день. Некоторые со своими именами, большинство – с именем и фамилией матери.

Элеонора перевела взгляд на дальний конец ряда могил и быстро подсчитала в уме:

– На кладбище похоронено около шестисот детей.

Ожье пролистал назад несколько страниц блокнота.

– Хэрроуфорд открылся в июле пятьдесят девятого года; значит, всего…

– С тех пор прошло примерно семьсот недель, то есть практически каждую неделю по мертвому ребенку. Сколько спален мы осмотрели?

Ожье проверил записи.

– Сорок восемь, босс.

– Ну что ж, я не эксперт в этой области, но можно предположить, что девушки поступали сюда где-то на четвертом месяце, так что…

Ожье перебил ее, прочитав запись в блокноте:

– Вообще-то их привозили с любым сроком – начиная с четвертого месяца и кончая девятым.

– Хорошо. Значит, здесь почти в любое время находились сорок восемь девушек. Допустим, каждую неделю рождались четверо-пятеро детей. Надо проверить, но выглядит допустимо. Если я права, то уровень смертности среди здешних детей составлял почти двадцать процентов. – Элеонора обернулась и посмотрела на массивное здание по другую сторону забора. – Как только я увидела эти ворота из новеллы Эдгара Аллана По, сразу почуяла: здесь что-то не в порядке. Теперь ясно что.

– Дети ведь всегда умирали, не так ли? – спросил Ожье, наклонившись над блокнотом, чтобы его не намочило дождем.

Элеонора окончила курс «Инфантицид и неонатицид» чуть больше года назад, но навсегда запомнила, как лектор втолковывал: «Некоторые дети умирают независимо от степени порядочности или безнадежности родителей». А именно около 1, 7 процента детей. После окончания Второй мировой войны, во время которой этот показатель был почти вдвое выше, он постоянно снижался.

– Сейчас на дворе семидесятые годы двадцатого века, Ожье, а не каменный век. В наше время умирает только каждый шестидесятый ребенок или около того.

Пока Ожье записывал, Элеонора посмотрела на могилку Филиппы, затем на бесконечные ряды всеми забытых и заросших сорняками серых надгробных плит. Из закутков памяти неожиданно выскочило слово, которое она не слышала с момента окончания курса.

– Талидомид.

– Что вы сказали, босс?

Она посмотрела на Ожье.

– Талидомид. Это лекарство давали беременным женщинам, чтобы их не тошнило по утрам. Их не тошнило, но многие дети из-за него рождались без рук или без ног, с сильными дефектами или вообще мертвыми.

– Вы думаете, все они умерли от этого? – Ожье неопределенно обвел рукой кладбище.

Элеонора покачала головой.

– Не знаю. Многовато даже для талидомида. – Она замолчала. В голове шевелилась еще одна мысль – нелепая. Преподаватель курса шокировал ее, рассказывая о причинах, времени и способах убийства младенцев, перечисляя подробности – одну печальнее другой. – Для детей с видимыми дефектами, я думаю, трудно было находить приемных родителей.

– Ух ты! – Ожье перестал писать. – Вы хотите сказать, что они убивали детей, потому что их никто не хотел брать?

Элеонора посмотрела на здание, где родились все эти младенцы, – громадное, холодное, зловещее. В нем были спальни для беременных девушек, камера пыток под названием «родильный зал», комната, куда приходили супружеские пары за усыновленным ребенком, – но не было ни детской комнаты, ни палаты по уходу за новорожденными. По сути, единственным свидетельством того, что ребенок вообще появлялся на свет в этом месте, служила эмалированная детская колыбель в углу родильного зала. Значит, приемные родители забирали детей, когда им было всего несколько часов от роду. А если в очереди не было желающих забрать младенца домой? Что тогда?

Она повернулась к стажеру.

– Хорошо. Что, по-вашему, в таком месте, как Хэрроуфорд, делали с ребенком, если он никому не был нужен?

– Неужели убивали?

– Они, конечно, не называли это убийством. – Элеонора навсегда запомнила, каким термином преподаватель назвал убийство десятимесячной девочки, совершенное в 1948 году в Америке. Отец ребенка, которому надоел постоянный плач, оставил дочь в гараже, где она подхватила воспаление легких и умерла. – Есть технический термин: пассивный инфантицид.

– А на нормальном языке?

– Отсутствие каких-либо действий в отношении ребенка. Абсолютное бездействие в полном смысле слова. То есть ребенка не кормят, не согревают, вообще ничего не делают. Или просто оставляют в гараже, где стоит лютый холод. – Она поежилась и подняла воротник куртки. – Все всегда представляют себе убийство как действие… когда что-то делают – например, суют яд в рот медсестре Чэпмен. Или бьют ножом, душат, топят… Грудных детей обычно душат. Вы будете удивлены, узнав, как много людей считают, что их не посадят за убийство ребенка, если они не пользовались руками или каким-то орудием. Как, например, одна нищая семья, бросившая своего десятого ребенка в мусорный бак, надеясь, что он потихоньку умрет еще до того, как из бака вытряхнут мусор.

Ожье, похоже, был близок к рвотному приступу.

– То есть вы думаете, что дефективных детей в Хэрроуфорде выносили на улицу и ждали, пока они не перестанут плакать? Пока не умрут? И затем хоронили на этом кладбище? – Он встревоженно выкатил глаза. – О боже, а что, если их закапывали еще живыми?

Элеонора не ответила.

Они молча стояли над детскими могилами; капли дождя стекали по шее за шиворот, зубы стучали от холода. Наконец Элеонора вздохнула.

– Мне кажется, назначив себя блюстителем морали и порядочности, даже наша заведующая не стала бы хоронить детей живьем. Возможно, мы делаем поспешные выводы и дело не в талидомиде, жестоком обращении или каких-то ухищрениях. Однако от целого кладбища мертвых грудных детей трудно отмахнуться. Особенно когда по соседству лежит труп убитой Стеллы Чэпмен. Надо быть полным кретином, чтобы отрицать наличие связи между ее смертью и смертью шестисот младенцев.

Ожье с готовностью закивал.

– Может быть, Стелла обнаружила, как умирали эти дети, и была убита, потому что пригрозила обратиться в полицию? Звучит, возможно, слишком банально, но я готов поставить на эту версию.

Элеонора поджала губы. Для человека, только что окончившего академию и ни разу не сталкивавшегося с убийством, Ожье отнюдь не стеснялся высказывать свои соображения вслух.

– Все может быть. Однако как она могла проработать здесь столько лет и до сих пор не обнаружить, что здесь творилось? А остальные медсестры?.. Их тоже надо расспросить о том, что они знали о мертвых детях. Кому, как не им, знать, что здесь происходило и почему умирало так много детей. – Детектив обернулась на рык грузовика на подъездной дорожке. – Бригада криминалистов. Давно пора. Пока они будут устанавливать обстоятельства смерти Стеллы, мы с вами выясним, каким образом умерли все эти дети.

Джейн

1961 год

Я настолько привыкла убегать в спальню всякий раз, когда стучали в парадную дверь, что могла бы дать фору собакам Павлова. Сидя на кровати, я старалась не прислушиваться к дурацкой болтовне мамы с очередной клиенткой, к которой она подлизывалась, и желала в душе всем им провалиться сквозь землю.

И тут наступил день, все перевернувший с ног на голову. В тот момент я ничего не подозревала, а теперь понимаю, что должна была сразу почуять неладное, как только мама открыла рот и заговорила громким голосом: «Люси! Люси Уайтхолл! Что ты здесь делаешь?»

Я сползла с кровати и прижала ухо к двери – как преступница в бегах.

Мама немного пришла в себя и быстро спросила:

– Как ты, Люси?

– Со мной всё в порядке, миссис Макэвой. Я волнуюсь, все ли хорошо у Джейн. Она не появлялась в школе целую вечность.

Люси не заметила, что мама промедлила с ответом едва ли не секунду и что голос у нее стал вязким.

– Ее здесь нет – уехала ухаживать за своей тетей. В Брум, в Западную Австралию. За сестрой ее отца Молли. Она заболела. Молли, я имею в виду. Молли заболела, а не Джейн. Джейн поехала помогать ей, и я не знаю, когда она вернется. Как твои дела, Люси?

Очевидно, моя подруга поверила чепухе, выдуманной на ходу мамой, потому что начала болтать о Рвотном мальчике. Его звали Уолтер.

– …а вчера вечером он пригласил меня на «Завтрак у Тиффани».

– Да ну? – спросила мама таким тоном, словно хотела сказать «какая скука».

– Мы встретились на свадьбе Гейл, – сладким, словно ее рот был набит тортом, голоском продолжала Люси. – Мы все время танцевали. Вчера у него был день рождения. Ему исполнилось двадцать.

Мамина скука улетучилась.

– Сколько-сколько? А он не староват для тебя?

Я воочию представила себе, как Люси пожимает плечами.

– Мне уже почти пятнадцать. Мама говорила, что ей было столько же, когда она начала встречаться с папой.

О боже… Мамины мысли, должно быть, застрекотали быстрее швейной машинки.

– Джейн тоже кого-то встретила на свадьбе?

– Не-е. Сидела и кисла за столом весь вечер.

– Одна?

Я представила себе, как Люси закатывает глаза.

– Почти все время одна. Папа пришел и немного посидел с ней.

– О, очень мило с его стороны… Ладно. Люси, извини, но у меня много работы. Передавай привет маме; скажи ей, что она может забрать свое платье через несколько дней.

Выходя из спальни, я ожидала застать мать за швейной машинкой, стрекочущей еще быстрее и неистовее, чем прежде. Однако она сидела на своем стуле, повернувшись ко мне лицом, сложив руки на груди и поджав губы.

– Выходит, у Люси Уайтхолл теперь есть парень.

Я пожала плечами. Мама соизволила заговорить со мной. Но я не желала с ней разговаривать. Я присела и взяла платье, у которого обметывала подол, и проткнула иголкой изнутри подогнутую кайму на расстоянии полутора миллиметров от края, чтобы шов получился идеальным и невидимым.

– Она встретилась с ним на свадьбе Гейл.

Я даже пожимать плечами не стала, лишь аккуратно вытащила иглу с другой стороны, натягивая нитку, но не слишком туго, чтобы на розовом атласе не осталось крохотной морщинки.

– А как было дело с тобой? Мне кажется, пора бы уже рассказать, кто твой парень.

– У меня нет парня.

Я попыталась придать голосу оттенок безразличия, словно мне не было дела до походов Люси в кино с Рвотным мальчиком, в то время как я сижу дома с растущим ребенком в животе напротив вечно стрекочущей швейной машинки.

Мама несколько секунд помолчала и рявкнула:

– Брось ты это платье и посмотри мне в глаза!

Я продела иглу наполовину, чтобы торчал кончик, как она меня учила, и опустила платье на колени. Мне хотелось выдержать ее взгляд с наклоном головы и немым, типичным для подростков высокомерным вопросом «чего еще?» на лице. Но у меня не получалось оторвать взгляд от торчащего из платья кончика иглы. Я нутром чувствовала, что мать сейчас спросит меня насчет мистера Уайтхолла – спасибо болтушке Люси! Что мне, черт возьми, отвечать? Надо было давно рассказать ей о том, что произошло в тот вечер, но я не рассказала, а теперь поезд ушел. К тому же события того вечера никак не связаны с дурацкой лягушкой, доктором Ланкастером и ребенком, зреющим в моей утробе.

– Хорошо, – медленно произнесла мама. Даже обращаясь ко мне, она по-прежнему выкладывала на стену новые кирпичи, покрепче прижимая их к раствору, который мгновенно застывал до каменного состояния. – Если у тебя нет парня, как ты умудрилась забеременеть?

Сердце у меня запрыгало, как всегда делает, когда становится страшно. Я понятия не имела, как забеременела. Я в то время вообще не знала, как беременеют. Поэтому просто сидела с дурацким видом и молчала.

– Собираешься помалкивать? Он взял с тебя обещание, что ты никому ничего не скажешь? Чтобы выйти сухим из воды? Мне приходится всем врать о твоем местонахождении и занятиях, в то время как ты, как маленькая шалава, прячешься у себя в комнате! Бог знает, что мы будем делать, когда этот ребенок появится на свет… Послушай, девочка моя, забудь обещания, которые ты ему давала.

Слова матери вертелись у меня в уме, вызывая растерянность. На этот раз были зашиты мои губы.

– Какого черта! – воскликнула мама. – Почему ты не говоришь, кто он?

Я поняла, что настало время признаться. Мне было непонятно, почему все на меня так ополчились. Поэтому я со скрипом выдавила из себя три слова, комкая лежащее у меня на коленях атласное платье:

– Я не знаю.

В душе я с облегчением вздохнула оттого, что мне не пришлось упоминать о мистере Уайтхолле.

Глаза матери сузились.

– Ты не знаешь, кто отец ребенка? Ох, какого черта! – Ее взгляд остановился на моих руках. – И прекрати, ради бога, портить платье.

Я перестала теребить ткань, но по-прежнему не решалась посмотреть на мать.

Кирпичная стена стала еще выше.

– Я сдаюсь, – сказала она. – Сама заварила кашу, сама и расхлебывай. – И швейная машинка снова застрекотала.

Тр-р-р-р…

Тр-р-р-р…

Тр-р-р-р…

Час за часом.

День за днем.

Все это время мать сидела по другую сторону кирпичной стены, безмолвная, как комок сырой глины. А я непрерывно думала, что меня ждет в будущем.

Мэрилин

1961 год

Мэрилин вышла из парадной двери Хэрроуфорд-Холла, ступила на гравий и, ориентируясь на большие темные силуэты кустов, окружающие фонтан, добралась до прямой части дорожки, ведущей к дороге.

И к свободе.

С каждым шагом, однако, ее охватывала все бо́льшая тревога. Что-то здесь было не так. Слишком уж все просто.

Пологий подъем давал о себе знать, как и натирающие ноги резиновые сапоги, но всякий раз, когда ей хотелось сделать передышку, всякий раз, когда она думала, не лучше ли вернуться в спальню и прачечную, потому что найти в темноте дорогу в Хоршем и приобрести билет без денег не представлялось возможным, Мэрилин вспоминала удар палкой по плечу и раздавленную руку Норы.

Впереди возникли массивные кованые ворота с круглыми фонарями на кирпичных стойках. Еще двадцать-тридцать шагов, и она выйдет на дорогу, вдохнет другой воздух – и тогда решит, в какую сторону свернуть.

Мэрилин ускорила шаг, взялась за ворота в центральной части, где сходились створки, и нажала. Они с громким скрежетом сдвинулись на сантиметр. Мэрилин опустила глаза и в слабом свете увидела, что воротам не дает открыться щеколда с цепью и висячим замком, делающая препятствие непреодолимым. Рыча от отчаяния, она подергала створки туда-сюда.

Ворота были по меньшей мере в два раза выше ее. Промежутки между прутьями составляли не больше семи-восьми сантиметров – ни пролезть между ними, ни перелезть через верх невозможно.

Кирпичные стойки были еще выше, каждую окружала густая колючая живая изгородь. Мэрилин прошла двадцать-тридцать шагов вдоль границы участка, время от времени засовывая руку в гущу зелени, и пальцы всякий раз натыкались на шипы. Не получалось засунуть до конца даже кисть руки, не говоря уже о том, чтобы пролезть самой. Заросли продолжались в обе стороны, насколько хватало глаз.

Преграда почище запертых дверей.

Облака тихо отползли, обнажив луну, осветившую подъездную дорожку. Мэрилин повернула назад и пошла к зданию.

* * *

Когда в ушах взорвалась утренняя сирена, Мэрилин втянула в легкие холодный воздух пополам с паникой, и в голове замелькали картинки: заведующая, сестра Чэпмен, бьющая по плечу палка, Нора-Сара Тейлор, долгий путь к воротам, впивающиеся в ладони шипы…

Ей нужно быть далеко отсюда, на поезде, идущем в какой-нибудь – любой – город. А она, дура, решила, что сбежать проще простого, что заведующая оставит незапертыми все двери и ворота, как будто здесь не тюрьма для малолетних шмар…

Но ведь живая изгородь состоит всего лишь из веточек и шипов, не из железа или стали. А значит, с ней справятся нож или ножницы. Надо действовать умнее и осторожнее, придумать способ, как прорезать в изгороди дыру и выбраться из Хэрроуфорда, даже если побег станет последним поступком в ее жизни.

Мэрилин зажала уши ладонями. Сирена орала в два раза громче, чем вечером, жалила мозги, как острые шипы жалили пальцы. Когда она наконец заткнулась – заведующая говорила, что ее включают на пять минут, – в коридоре послышался топот. Резиновые сапоги проходили мимо дверей ее спальни и спускались по лестнице.

Последняя пара резиновых сапог, спустившихся в столовую, принадлежала ей самой.

Мэрилин чувствовала себя паршивой овцой.

Получив от девушек, работавших на кухне, тарелку с кашей, она быстро проглотила еду. С кашей выдали тосты, намазанные сливочным маслом и джемом. По два толстеньких ломтя хлеба. Остывшие, но какая разница?

Каша, тосты, масло и джем есть, а Норы-Сары Тейлор нет.

К началу работы Мэрилин была хотя бы не голодна.

Как и вчера, она встала и проследовала за другими девушками в подвал, ничем не привлекая к себе внимания. Она делала то, что от нее хотела – нет, требовала – заведующая. Нагрела воды в том же баке, возле которого работала вчера, словно это место теперь было закреплено за ней, вытащила из корзины несколько окровавленных простыней, вертела и дергала мешалку, пока кровь не отмылась от ткани, пропустила простыни через каландр и повесила их сушиться на веревку.

Снова и снова.

Снова и снова.

Как будто всю жизнь не делала ничего другого.

Не говоря ни слова. Не издавая ни звука. Не глядя на часы.

Как и вчера, сестра Чэпмен сидела и читала, время от времени поднимая голову. Иногда вставала и, волоча за собой палку, подходила к окну проверить, вешают ли девушки белье поодиночке. Медленно расхаживала, постукивая палкой. «За-мол-чи, шма-ра».

Когда Мэрилин стирала третий или, может быть, сотый комплект простыней за утро, сестра Чэпмен подошла и остановилась напротив нее.

Мэрилин выпрямила спину, начала вертеть мешалкой с дополнительным усердием и постаралась не показывать охватившее ее глухое отчаяние. Ей хотелось продемонстрировать сестре Чэпмен, как хорошо она отстирывает кровавые и желтые пятна сомнительного происхождения. Пусть сестра Чэпмен видит, что она ни с кем не разговаривает и следит за тем, чтобы выходить к бельевой веревке, когда там нет других работниц. Пусть думает, что Мэрилин лучшая среди всех шмар Хэрроуфорд-Холла.

Сестра Чэпмен только поморщилась и неторопливо вернулась к своему стулу, волоча за собой палку.

Мэрилин решила стать хорошей шмарой, чтобы сестра Чэпмен ни за что не догадалась о тайных планах совершения побега. Вечером, во время чаепития, она незаметно опустит в большой карман платья нож, потом отрыгнет таблетку и, когда все заснут, вернется к воротам, отсчитает сто шагов от правой стойки и начнет резать ветки живой изгороди. Она будет возвращаться туда каждую ночь, пока не проделает дыру или, скорее, туннель, через который можно будет выбраться наружу.

Она положила руку на выпуклый живот. Сколько времени уйдет на то, чтобы проделать дыру такого размера? Нет ли какого-нибудь способа ускорить процесс?

Мэрилин растопырила пальцы, поднесла руку к лицу и посмотрела на каландр. Сломанные кости и раздавленная плоть, конечно, то еще удовольствие, зато ее погрузят в скорую, увезут отсюда и поместят в больницу. Тогда не придется лезть посреди ночи через дыру в живой изгороди.

Из больницы намного легче сбежать.

Возможно, Нора-Сара Тейлор не так уж глупа, как думает сестра Чэпмен…

Мэрилин поводила глазами по сторонам, не поворачивая головы. Какая у них у всех пустота во взгляде… Они не поняли, что вчера произошло. До них не дошел смысл поступка Норы. Или суть плана Мэрилин. Она прикрыла глаза, положила обе руки на мешалку, продолжая вращать простыни в баке с водой.

Нет, даже думать об этом не хочется…

Значит, придется провести в Хэрроуфорде еще один день.

Мэрилин достала простыню из воды и подвела ее левой рукой к валкам каландра, взявшись правой за ручку. Провернула ручку от себя. Валки втягивали полотно сантиметр за сантиметром. Она уже усвоила: чем лучше расправлена простыня, тем проще пропускать ее через каландр, тем полнее отжималась вода и тем легче вешать постиранное белье на веревку. Если как следует следить, то полотно выходит из каландра практически сухим – настолько тесно прилегали валки.

Мэрилин сделала медленный вдох и выдох. Покрепче взялась за ручку. Прокрутила ее назад. Да, валки способны крутиться в обратном направлении – простыня выскользнула.

Она позволила почти всей простыне окунуться обратно в бак и расправила ее перед валками в один слой. Положила левую руку – да, лучше левую – таким образом, чтобы кончик среднего пальца немного прикасался к холодной белой резине между валками.

Вряд ли потребуется большое усилие. Должно хватить четверти оборота.

Какое зловещее название – каландр…

Или пол-оборота? Чтобы уж наверняка?

И один палец, а не все пять.

Но из-за одного раздавленного пальца ее могут отказаться везти в больницу… Нет, придется давить все пять. Или хотя бы четыре.

Нет, пять и часть ладони в придачу. Чтобы уж на сто процентов. Значит, определенно пол-оборота.

Надо все сделать быстро, как Нора, чтобы не успеть передумать.

Мэрилин немного наклонила ладонь.

Сглотнула слюну.

Закусила нижнюю губу.

Вытянула пальцы и слегка прижала их к мокрой простыне. Выпрямила их до боли в суставах. Так будет легче.

Стиснув ручку каландра, она сдвинула ее с места.

Быстрее! Пока не передумала!

Элеонора

1973 год

Монтагью сидела в кабинете, на рабочем столе громоздилась куча желтых картонных папок. Одна из них, раскрытая, лежала прямо перед ней. Когда вошли Элеонора и Ожье, заведующая быстро закрыла папку и подняла голову.

– Вы умеете стучаться, детектив?

Элеонора сразу взяла быка за рога:

– Почему в Хэрроуфорде умирало так много детей?

Монтагью выпрямила спину, свела руки вместе и начала постукивать пальцем одной руки о другую.

– Что, черт возьми, вы имеете в виду?

Тон был недовольный, но Элеонора заметила, как одно плечо заведующей выдвинулось вперед – классическая оборонительная поза, о которой говорили на курсе «Искусство и наука мимики и жестов».

– Прошу вас не играть со мной в игры, миссис Монтагью. На кладбище полно мертвых детей, родившихся в Хэрроуфорде. Их там сотни. Поэтому я желаю знать, что здесь происходило.

– Здесь ничего не «происходило», детектив. – Монтагью выдержала взгляд Элеоноры со спокойным, уверенным лицом. – В Хэрроуфорде родились более трех тысяч детей, так что эти могилы – вовсе не свидетельство нашей халатности.

– Три тысячи детей родились, и шесть сотен или около того умерли. Каждый пятый ребенок, – словно ненароком заметила Элеонора. – А я-то действительно подумала, прочитав вывеску, что здесь приют для девушек в кризисной ситуации…

Монтагью подошла к шкафу для бумаг и достала из ящика еще одну желтую папку. Вернувшись за стол, она открыла ее и пододвинула к Элеоноре какой-то документ.

Им оказалось медицинское заключение о причине смерти, выданное на ребенка, родившегося в Хэрроуфорде в мае 1970 года. В документе говорилось, что ребенок умер от гипоплазии левой половины сердца. Подпись принадлежала доктору Ланкастеру – с ним тоже еще предстояло встретиться.

Монтагью выгнула брови.

– Дети, знаете ли, иногда умирают, причем по самым разным причинам. Надеюсь, даже вы понимаете, что девушки, содержавшиеся в Хэрроуфорде, не представляли собой стандартный срез общества. У всех родившихся здесь детей, в том числе у тех, чьи имена высечены на надгробных плитах, есть одна общая черта. Они родились у незамужних женщин.

Элеонора не поверила своим ушам.

– Вы хотите сказать, что дети умирали, потому что их матери не были замужем?

Монтагью достала из ящика стола толстую брошюру с темно-зеленым льняным корешком и зеленой обложкой из плотного картона, раскрыла ее на странице с закладкой и постучала пальцем по предложению, подчеркнутому красной шариковой ручкой. Элеонора, наклонившись, прочитала:

«Несомненно, большой процент летальных исходов в данном случае вызван врожденной слабостью, врожденными пороками или другими антенатальными причинами, которые можно проследить и связать с условиями жизни и незавидной участью незамужних матерей».

Элеонора закрыла брошюру, прочитала название и вскинула брови.

– Этот отчет издан в тысяча девятьсот тридцать пятом году в Ирландии.

Монтагью фыркнула.

– И что? Вы думаете, за тридцать пять лет многое изменилось? Или что такого не бывает в Австралии? На самом деле дети, рожденные вне брака и умершие вскоре после рождения, – давняя история. Место и время составления отчета ровным счетом ничего не меняют. Подобные дети умирают от ряда врожденных или приобретенных причин – такова жестокая реальность, нравится это кому-то или нет.

– Вы хотите сказать, что в смерти ребенка виновата мать, которая не вышла замуж?

– Незамужние беременные женщины, – трескучим голосом объявила Монтагью, – физически, эмоционально и нравственно неполноценны. Во многих случаях они также неполноценны умственно. Это хорошо известный факт. – Она постучала пальцем по обложке отчета. – Некоторые вообще не попадают в Хэрроуфорд, потому что еще раньше убивают ребенка. И от методов, какими они при этом пользуются, волосы дыбом встают. В ход идут проволочные вешалки, вязальные спицы, бутылки джина… – Она едва заметно тряхнула головой. – Или скипидар. Иногда они случайно гибнут сами, а иногда… не случайно. Многие из попавших сюда пытались избавиться от плода. Вы себе представляете, в каком состоянии находился их нерожденный ребенок? Почти каждая прибывает крайне худосочной, страдает от легкой или тяжелой умственной отсталости либо от еще какого-нибудь патологического состояния, влияющего на здоровье зародыша. – Заведующая развела руками. – Мы делаем всё, что в наших силах, но, как говорит автор этого отчета, когда умирает ребенок, зачатый вне брака, то не без оснований можно считать…

– Ох, только не говорите, что это к лучшему.

Монтагью еще раз хмыкнула.

– Возможно, со мной многие не согласятся, детектив, но это действительно к лучшему. Особенно для растленной или психически ущербной роженицы. Как такая будет заботиться о ребенке, воспитывать его? Я вам отвечу – никак. Поэтому лучший вариант – усыновление. Обитательницы приюта покидают Хэрроуфорд избавленными от обузы незаконного рождения, могут вернуться домой и попытаться склеить осколки разбитой жизни, чтобы вести нормальное существование или тот вариант существования, какой они сами считают нормальным. – Монтагью еще раз постучала пальцем по брошюре. – Дети у незамужних женщин часто рождаются мертвыми или умирают через несколько минут или часов. Слаба богу, такие дети едва ли сознают свое ущербное состояние и определенно не ведают о своих врожденных пороках или неминуемой смерти.

– О пороках вроде… – Элеонора взглянула на причину смерти, указанную в заключении, – гиперплазии левой половины сердца? Кстати, что это?

– Это значит, что одна половина сердца зародыша недоразвита. Именно такого рода дефекты возникают, если мать страдала от хронического недоедания или других проблем, о которых я говорила. Многие дети с таким пороком умирают в течение нескольких часов после рождения. Он нечасто встречается среди широких масс населения, а вот в узкой когорте лиц, попадающих в такие заведения, как Хэрроуфорд, увы, не редкость. О чем и говорится в этом отчете.

Элеонора заметила, что Монтагью в четвертый или пятый раз ссылается на отчет. Этот документ явно служил для нее фундаментом оправдания детских смертей в Хэрроуфорде.

– Похоже, вы не испытываете особого сострадания к женщинам, находящимся под вашей опекой, миссис Монтагью.

– Сострадания? Какое отношение сострадание имеет к моей работе? – Она опять вскинула брови. – Или к вашей, если на то пошло? Мы обе имеем дело с отбросами общества, детектив. Так что, на мой взгляд, сострадание – последнее качество, нужное в этом деле. Нет, моя работа состоит в том… – она скорчила гримасу, – состояла в том, чтобы обитательницы приюта были накормлены и могли родить ребенка под наблюдением медперсонала с использованием самых современных акушерских методов. Именно этим я и занималась. – Она взяла отчет и бросила его обратно в ящик. Монтагью наверняка вытаскивала брошюру и ссылалась на нее не в первый раз.

Детектив еще раз взглянула на причину смерти в заключении.

– Доктор Ланкастер тоже принимал роды в Хэрроуфорде?

– Нет. Я квалифицированная акушерка, как и некоторые другие медсестры. Тем не менее, когда его просили, он любезно помогал.

– Свидетельства о смерти он тоже подписывал, только когда его просили?

– Да, – чеканным голосом ответила заведующая. – В любом случае я не вижу здесь никакой связи со смертью Стеллы.

– Вы хотите сказать – с убийством Стеллы? Я задаю эти вопросы, потому что твердо уверена: ее убийство и смерть шестисот грудных детей взаимосвязаны.

– Чушь! Между ними нет абсолютно никакой связи.

– Честно говоря, ваша убежденность меня озадачивает. Многие согласились бы, что убийства, происходившие в одном и том же месте, могут быть связаны между собой.

– Вот только детей никто не убивал. Так что вся ваша гипотеза яйца выеденного не стоит.

Элеонора решила сменить пластинку:

– А что вы делали с детьми, которых никто не хотел забирать?

– Простите, что вы сказали?

– Если какого-то ребенка никто не захотел взять… что вы с ним делали?

Монтагью опять забарабанила пальцем.

– У нас не было таких детей. На здоровых младенцев имелся стойкий спрос со стороны молодых пар, желающих основать се…

– О да. В наличии спроса на здоровых детей я не сомневаюсь. А как насчет нездоровых? Тех, кого не захотела взять ни одна супружеская пара?

– Мы с такой ситуацией не сталкивались.

– Но ведь у вас было много нездоровых детей. Почти двадцать процентов родившихся здесь младенцев были настолько нездоровы, что вообще умирали.

Монтагью облизнула губы – верный признак того, что она что-то скрывала.

– Видите ли, – продолжала Элеонора, придав интонации оттенок притворной наивности и кивнув в сторону Ожье, – мой помощник высказал предположение, что, когда ребенок считался нездоровым, вы просто… – Элеонора развела руками, – позволяли ему умереть. Пожалуй, нам следует эксгумировать останки детей и проверить, что скажут их кости о причинах смерти.

Монтагью повернула побагровевшее лицо к констеблю.

– Что?

Элеонора сочувственно покачала головой.

– Он даже задавался вопросом, не зарывали ли вы бедняжек в землю живьем.

Монтагью вскочила и зашипела на Элеонору:

– Это возмутительно! Я не потерплю, чтобы мне в лицо бросали клеветнические измышления. Хэрроуфорд-Холл прекрасно известен как…

– Миссис Монтагью, я всего лишь пытаюсь установить, какие события привели к поразительно высокому количеству смертей среди новорожденных и убийству медсестры. Моя обязанность – рассмотреть все возможные варианты.

– Обвинять меня в убийстве детей тоже ваша обязанность? Мы ни разу – слышите? – ни разу не лишили жизни ни одного ребенка! Я же вам сказала, – она рывком открыла ящик стола и шлепнула по столу ирландским отчетом, – дети шалав часто умирают. – Она постучала по обложке. – И это, детектив, в отличие от чепухи, которую вы высосали из пальца, реальный факт!

– Похвальное негодование, миссис Монтагью. Или вам есть что скрывать, и тогда ваш гнев не более чем ловкий трюк, чтобы отвлечь внимание от фактов.

Элеоноре самой понравилось, как она ее приложила. Фраза была прямиком взята из материалов курса «Как успокоить преступника в момент кризиса», так что должна была сработать.

Вот только Монтагью сузила глаза, подалась вперед и процедила сквозь зубы:

– Не смейте обвинять меня в убийстве детей. Я уже сказала: моя работа состояла в том, чтобы отдавать детей на усыновление в хорошие семьи. И в этом деле мне не было равных. – Она указала на ряд шкафов для бумаг, занимавший всю стену. Мышцы предплечья заведующей напряглись от гнева. – За четырнадцать лет розданы тысячи детей. – Она несколько раз ткнула в шкафы указательным пальцем. – Каждый из них живет теперь в нормальной семье, в хорошей семье.

Жилы на шее заведующей напряглись, она выпятила челюсть, бросая Элеоноре вызов. Детектив склонила голову набок.

– За исключением мертвых.

Монтагью на полсекунды прикрыла глаза.

– Да. Можно и так сказать. Но на этом кладбище не похоронен ни один ребенок, который умер бы от недостатка ухода, из-за халатности или в результате каких-нибудь преступных действий.

Элеонора почувствовала, что Монтагью, несмотря на резкость манер и голоса, выбита из привычной колеи. Если зайти с правильной карты, она, возможно, не выдержит и сознается.

Детектив решила, что такой картой может стать официальный полицейский тон.

– Я считаю, что некоторые, если не все дети, похороненные на этом кладбище, умерли от рук лица или пока не установленных лиц вследствие преступного нарушения долга. В связи с этим я буду рекомендовать своему непосредственному начальнику начать расследование по факту возможного убийства или непредумышленного убийства приблизительно шестисот новорожденных детей.

– Если вы начнете раскапывать эти могилы, – медленно произнесла заведующая с затаенной угрозой в голосе, – что произойдет? Как вы думаете? Пресса налетит, как стая кровожадных стервятников, вот что. А дальше? Гнусное прошлое сотен женщин, родивших детей, чьи имена высечены на надгробиях, будет в буквальном смысле выкопано на свет божий и брошено им в лицо. Фотографии могильных плит разойдутся по всем газетам страны, люди смогут прочитать имена нравственно ущербных или умственно отсталых женщин, чьи дети покоятся на кладбище. С таким же успехом можно выжечь у них на лбу заглавными буквами клеймо «ШАЛАВА»… Однако пострадают не только они, пострадают их семьи. Родителей настигнут жуткие, постыдные воспоминания, мужья будут бросать жен, которых считали незапятнанными, детей – сводных братьев и сестер незаконнорожденных – будут высмеивать и унижать, они будут стыдиться своих матерей до конца жизни. По вашей вине будут разрушены сотни семей. И все ради чего? Ради удовлетворения извращенного стремления к раскрытию несуществующего преступления? Знаете что, детектив? Я позабочусь, чтобы этого не случилось. Занимайтесь убийством Стеллы Чэпмен и не суйте нос не в свое дело.

Джейн

1961 год

С того дня, когда доктор Ланкастер объявил, что лягушка отложила икру, прошло три месяца, и мне предстоял очередной визит к нему.

Стоя боком перед зеркалом, я примеряла одно платье за другим, пока не решила, что складки на моей школьной блузке лучше всего скрывают вздутие, за которым притаился ребенок.

Мать, увидев меня в этом наряде, только вздохнула. Она заставила меня ждать в доме и сначала вышла на тротуар и посмотрела по сторонам, прежде чем полуобернуться ко мне. К счастью, даже мистера Батлера не было у окна.

– Хорошо. Выходи. Только побыстрее.

Она прошла вперед, я тащилась за ней на расстоянии двадцати шагов.

Кирпич за чертовым кирпичом.

На автобусной остановке никого не было, поэтому я села, оставив большой промежуток между собой и мамой. Раз она не хотела идти рядом со мной, то сидеть бок о бок наверняка тоже не захочет.

Начали подходить другие пассажиры. Глянув на мою школьную блузку, они отворачивались. Когда пришел автобус, я всех пропустила вперед, решив, что сяду одна на переднем сиденье. Но, поставив ногу на первую ступеньку, я вдруг услышала резкий девичий голос: «Я ей сказала, куда идти, да-да» и смех, а когда поднялась на верхнюю ступеньку и посмотрела в проход, увидела на заднем сиденье трех девочек. Они курили и смеялись. Памела Биллингтон, Тони Джордан и… Люси Уайтхолл. Все трое, как и я, были в школьной форме. На мгновение в моей глупой голове мелькнула мысль, что они тоже едут к доктору Ланкастеру.

Я наклонила голову и уткнулась взглядом в окурки сигарет, прилипшие к остаткам оброненного кем-то на пол мороженого. «Не смотрите на меня. Пожалуйста, только не смотрите».

– Боже, ты только глянь на эту шмару в школьной форме, – прыснула со смеху Памела.

– На гулящую кошку? – визгливо хихикнула Тони.

В проходе протяжно несколько раз мяукнули.

Я против воли подняла голову, чтобы Люси узнала меня и попросила других девочек заткнуться.

Мы встретились глазами, я почти улыбнулась, почти сказала: «Привет, Люси!», почти окунулась в волну облегчения, зная, что она сейчас скажет: «Перестаньте вы обе. Джейн моя лучшая подруга». Но она ничего подобного не сказала. Нет, она выдала оглушительное «мяу» и царапнула пальцами воздух. Памела и Тони захохотали еще громче.

Остальные пассажиры, вместо того чтобы обернуться и призвать их к порядку, шепотом добавляли: «Отвратительно! Какая грязь! Потаскуха!» Каждое слово, каждый смешок били меня по щекам.

Я где стояла, там и плюхнулась на сиденье за три-четыре ряда от мамы, у меня задергалось лицо. Мне хотелось, чтобы мама встала, строго посмотрела на Люси и ее подруг и приказала вести себя прилично. Но она этого не сделала. Мама выпрямилась, вздернула подбородок и отвернулась к окну, делая вид, что не знает меня. Что угодно, лишь бы не умереть от стыда.

Лег последний ряд кирпичей. Стена выросла высотой с калифорнийскую секвойю. И куда бы я ни посмотрела – кругом одни кирпичи. Я была одна, внутри кирпичной клетки.

Когда автобус остановился на Бридж-стрит, Люси с подружками пошли к выходу. Их шепот жег мне уши. Дойдя до середины автобуса, они опять тихо замяукали, подчеркнуто не глядя в мою сторону. Тони и Памела прошли мимо, но, когда голова Люси поравнялась с моим сиденьем, я, совершенно не отдавая себе отчета, на автомате выставила левую ногу в проход на уровне ее колена.

В полном молчании Люси налетела на Памелу, а Памела – на Тони. Все трое упали на пол, раздался крик отвращения – кто-то из них вляпался в мороженое на полу. Девочки поднялись и выскочили из автобуса, выпалив напоследок несколько горячих проклятий.

Мне было наплевать.

В приемной доктора Ланкастера мне молча ухмыльнулась Тина. Ее лишь на время отвлекла женщина с огромным, выпирающим на полметра животом.

– Доброе утро, миссис Лейн! О, я вижу, что ваши близнецы будут большими и крепкими… Присаживайтесь вон туда. – Тина указала в угол приемной за тысячу километров от двух стульев, разделявших меня и маму. – Я приготовлю для вас чашечку чая.

От этой словесной патоки меня начало тошнить, и я побежала в туалет.

Доктор Ланкастер сообщил медленным и ровным голосом, каким часто говорила мама, что должен осмотреть меня. А может, голос у него был злой и презрительный. Какая, в сущности, разница…

Врач измерил мой живот, проверил «передок» и сделал пометки в моем деле, ни разу не посмотрев мне в глаза. Говорил он только с мамой.

– Вы ни к кому не обращались, Айрин? Ни к каким шарлатанам?

Мама отрицательно покачала головой.

– Хорошо. Проблем не должно быть. Она достаточно молода и здорова. О состоянии ребенка можно не переживать.

Мама ничего не сказала, и доктор Ланкастер недовольно буркнул:

– Ну, тогда увидимся через месяц.

Мама и тогда ничего не сказала. Доктор нахмурился.

– Вас что-то еще беспокоит, Айрин?

Мать кивнула головой, как китайский болванчик.

– Можно с вами поговорить? Наедине?

Врач покосился на меня.

– Посиди в приемной.

Он проводил меня до выхода, проследил, чтобы я села, и закрыл дверь. Тина уставилась на меня. Миссис Лейн тоже. Она поставила чайную чашку прямо на верх своего живота, но вдруг охнула:

– Тина, мне, кажется, сейчас будет дурно.

Регистраторша вихрем вылетела из-за стойки с салфеткой для лица и тазиком наготове. Обнимая и утешая миссис Лейн, она повела ее в туалетную комнату.

Как только они свернули в коридор, я подкралась к двери кабинета доктора Ланкастера и приложила ухо к двери.

– …огромный груз с плеч, – как раз говорила мама. – Мне только нужно как-то пережить следующие две недели. Не знаю даже, как вас благодарить, доктор.

Я метнулась назад к стулу. Мама вышла из кабинета, не глядя в мою сторону и не говоря ни слова. Мне ничего не оставалось, как тащиться за ней и гадать, что она и доктор Ланкастер замышляют на мой счет.

Мэрилин

1961 год

– Ты что делаешь, глупая сучка?! Прекрати!

Вытянутые пальцы на левой руке Мэрилин лежали на мокрой простыне и молили о пощаде, не желая, чтобы их приносили в жертву. Пальцы другой руки, наоборот, кричали: «Это единственный выход!» – и крепче сжимали ручку.

Сестра Чэпмен бежала к ней, крича: «Стоп! Стоп!»

Правая рука Мэрилин быстро крутнула ручку. Левая сама собой соскочила с простыни.

Однако сестра Чэпмен бежала не к Мэрилин, а к одному из гладильных устройств, в котором, растопырив пальцы, морской звездой лежала еще одна рука, в то время как вторая тянулась к крышке. Не обращая внимания на крики, шмара схватилась за рукоять крышки и начала опускать ее.

Мэрилин завороженно наблюдала, как медсестра Чэпмен будто взлетела в воздух, оттолкнула Глорию Брауни от устройства, развернула к себе лицом и влепила ей пощечину. Обе застыли в немой позе с кипящей яростью в глазах. Рука сестры Чэпмен отпустила плечо Глории и схватила ее за запястье. «Дура, вот дура…» Сестра покачала головой и потащила Глорию к подножию лестницы, потом наверх – с глаз долой. Как и Нора, Глория Брауни всхлипывала и кричала, но рука у нее не побагровела и не пульсировала.

Мэрилин украдкой окинула подвал взглядом. Лица девушек говорили, что никто ничего не понял. Она чуть не засмеялась. Сообразили, что произошло с Норой-Сарой Тейлор, только Мэрилин и Глория Брауни.

* * *

Глория не вернулась в прачечную и не вышла ни к обеду, ни к чаю. Мэрилин не удивилась. Нора тоже не вернулась. С другой стороны, руку Глории не раздавило и не обожгло, так что вряд ли она лежала, как Нора, в мягкой больничной постели.

Позже вечером, отрыгнув таблетку, Мэрилин подождала, пока не перестанет орать сирена и не выключат свет, лежа под холодной простыней и пытаясь представить себе Нору, но кроме имени почему-то больше не могла вспомнить ее внешность.

Вот что с тобой делают в Хэрроуфорде – как только ты попадаешь сюда, у тебя отнимают индивидуальность и дают тебе пурпурные таблетки, чтобы превратить в тупое, медлительное животное.

Мэрилин настолько расстроила неудачная попытка Глории Брауни воспользоваться способом побега, придуманным Норой, что она забыла украсть нож во время вечернего чая. Проделывание дыры в изгороди придется отложить до завтра…

Окна забраны решетками, зато двери без замков. Почему девочки не забираются друг к другу в постель после полуночи? Не становятся подружками? Не делятся шепотом своими секретами? Ведь такое поведение напрашивается само собой. Или она начиталась «Мэлори Тауэрс»[5]?

А что теперь будет с Глорией Брауни? С девушкой, молча предупредившей Мэрилин держать язык за зубами, после того как сестра Чэпмен ударила ее палкой по плечу? С той, кого утащили прочь после попытки сбежать по примеру Норы-Сары Тейлор? Если она не в больнице вместе с Норой, то где тогда? В своей спальне на расстоянии нескольких дверей отсюда?

Выходя в туалет, чтобы отрыгнуть таблетку, она подумала, что надо бы заглянуть в спальню Глории и проверить, всё ли с ней в порядке… Смешно. С чего ей быть не в порядке? Ее рука не пострадала. Подумаешь, не пришла на обед или к чаю – ну и что?

Нет, пора действительно заснуть, чтобы набраться сил к завтрашнему дню и начать проделывать дыру следующей ночью. Не успеешь оглянуться, как заорет утренняя сирена. Мэрилин повернула голову к динамику над дверью и сообразила, что там, кроме динамика, должен быть установлен микрофон. Если кто-то из девушек осмелится проникнуть в чужую комнату, заговорит, засмеется или хотя бы зашепчет, дежурная медсестра сразу услышит.

Мэрилин представила себе ряд сестер, сидящих в потайной комнате, выходящей в коридор, с наушниками, подключенными к пульту, от которого к микрофонам в каждой спальне между стен тянутся длинные усики проводов. Как радистки на фото, сделанном на узле связи во время войны. Но радистки защищали население от врага, а эти – сами враги. Сидят в своих крахмальных синих форменных платьях, словно тайный отряд, готовый выследить любую нарушительницу правил. А когда это получается сделать, с громкими воплями прибегает сестра Чэпмен. Или нет – медленно подкрадывается, тихо стуча палкой.

Мэрилин поморщилась, вспомнив частые кивки Норы, пощечину Глории и то, как сестра Чэпмен тащила обеих девушек наверх. Почему ни та, ни другая не вернулись? Особенно Глория?

В коридоре, как и в прошлую ночь, раздался стук палки. Когда дверь спальни открылась и в лицо безжалостно ударил злой луч фонарика, Мэрилин крепко зажмурилась.

Дверь закрылась, и она стала воображать, как проделает большой круглый лаз в живой изгороди. Нож будет легко резать ветки, туннель будет с каждой минутой увеличиваться и углубляться, пока она не сможет пролезть через него на дорогу. Она будет работать каждую ночь не меньше часа, затем маскировать дыру отрезанными ветками, чтобы никто ничего не заподозрил. А днем будет вести себя как все остальные, делая вид, что находится под действием пурпурных таблеток. Кроме того, такое поведение поможет сэкономить силы.

Однажды наступит ночь, когда она пролезет в прореху и… что тогда? Мэрилин отказывалась думать о том, каким образом сможет идти километр за километром по проселочным дорогам до самого Хоршема с большим животом и в резиновых сапогах не по размеру. Или как будет решать, куда свернуть, после того как выберется из туннеля в живой изгороди (господи, ну почему она заснула по дороге в Хэрроуфорд?), не говоря уже о том, что будет делать, если повернет не в ту сторону. И как найдет вокзал, если доберется до Хоршема, или сядет на поезд, не имея денег на покупку билета.

Лучше не думать о таких вещах заранее. Пока достаточно заниматься дырой в изгороди, отрыгивать каждый вечер таблетку и корчить из себя примерную шмару. Потому что, как поступают с непослушными шмарами, она уже видела.

Элеонора

1973 год

Вспышка гнева заведующей произвела внушительное впечатление, однако Элеонора заметила, что при упоминании расследования смерти грудных детей та побледнела.

На семинаре «Невиновен, пока не доказано обратное» говорили, что преступники с пеной у рта доказывают свою невиновность даже в том случае, когда доказательства неопровержимы и не допускают иного толкования. По словам преподавателя, в этом деле особенно хороши преступницы. Мало того что лгут напропалую, они еще и пускают слезу, хлопают глазками офицерам полиции мужского пола, намеренно прикидываются дурочками, в чью прекрасную головку не могла закрасться ни одна коварная мысль. «И, – глядя на Элеонору, единственную женщину в классе, сказал преподаватель, – такие женские уловки почти всегда действуют. Поэтому и возникла нужда в этом курсе».

Правда, Монтагью не прибегала к подобным фокусам. Элеонора с раздражением была вынуждена признать: заведующая отчасти права насчет расследования детских смертей. Его результаты действительно разрушат жизнь сотен женщин, и вина за это ляжет на Элеонору.

Но дети… сотни скелетиков в маленьких белых гробах, закопанные в холодной, жесткой земле… разве они не заслуживают справедливости, даже если матери детей не хотят разглашения личных тайн? Чьи права важнее, мертвых детей или живых матерей?

– Я не откажусь от расследования только потому, что подозреваемая уверяет меня в отсутствии состава преступления или угрожает пожаловаться моему начальнику.

Монтагью презрительно покачала головой.

– Я уже говорила. Если б я убила Стеллу, то позаботилась бы об алиби и уж точно не привезла бы ее сюда, что, согласитесь, действительно бросает на меня тень. Я уверена, что даже вы не считаете меня настолько тупой. К тому же кому-то явно очень хочется, чтобы вы так обо мне думали.

Господи, какая же она вредная… Все, что она говорит, звучит разумно. И все это, разумеется, часть плана. Она умна, расчетлива и ведет свою игру. Короче, настоящая иллюстрация виновной подозреваемой. Однако Элеонора не собиралась позволять заведующей перехитрить себя.

Повезло так повезло: получила задание на расследование убийства, да только убийца подвернулась далеко не глупая… Что, черт побери, докладывать Коттеру?

– Не надо диктовать мне, что думать и чего не думать, миссис Монтагью. Закон всего лишь требует от меня полного и беспристрастного расследования, и я…

– Беспристрастного? Не смешите! Вы прямо с порога записали меня в главные подозреваемые. Наверное, потому что я нашла труп. А если говорить насчет полноты расследования, то, может быть, стоит обратить внимание на шалав, имевших зуб на Стеллу? Ох, мне не терпится услышать, что ваш начальник скажет о ваших нелепых домыслах… – Она смерила Элеонору презрительным взглядом с головы до ног. – Вы, как я погляжу, карьеристка. Больше всего боитесь опростоволоситься. – Монтагью взяла ручку и открыла лежащую перед ней желтую картонную папку. – У меня очень много работы, детектив. Если хотите играть в свои дурацкие игры – на здоровье, но не надо вмешивать в них меня. – И она принялась читать какой-то документ, приготовившись делать пометки.

Элеонора не сдавалась.

– По какой причине кто-либо из пациенток мог иметь зуб на Стеллу?

Монтагью оторвалась от чтения и вскинула брови, словно удивляясь, что детектив все еще не покинула ее кабинет.

– Я считала, что это нетрудно понять даже вам. Когда Стелла принимала роды, ей приходилось говорить шалавам, что ребенок мертв, и я не удивлюсь, если они обвиняли в этом Стеллу. Отребье вроде них всегда винит кого угодно, только не себя.

– Сколько раз Стелла принимала роды, связанные со смертью ребенка?

Монтагью опустила ручку и, похоже, всерьез задумалась над ответом, но в итоге пожала плечами.

– Не чаще других медсестер.

– Вы не ответили на мой вопрос. Сколько раз? Приблизительно?

Монтагью покачала головой.

– Не могу сказать.

– Ну а все-таки? Неужели вы не вели никакого учета? О скольких случаях идет речь – о двух, двадцати, двухстах?

Монтагью вздохнула. «Не в первый раз, – подметила Элеонора. – Ну же, приоткрой завесу. Расскажи, что здесь происходило…»

– Насколько мне известно, с учетом многолетней работы Стеллы, я сказала бы, что ей довелось сообщить такую информацию, – заведующая немного покачала головой и развела руками, – примерно пятидесяти девицам. К вашему сведению, – быстро добавила она, – многие из них, если не большинство, испытали облегчение и даже радость, что их позорный секрет будет похоронен и что им не придется…

– И сколько из них обвиняли Стеллу?

Монтагью поджала губы и не ответила. Элеонора гневно посмотрела на нее.

– Три часа назад мы конкретно спрашивали вас, знаете ли вы кого-либо, кто мог быть заинтересован в ее убийстве. Вы ответили «нет». А теперь говорите, что Стеллу могли обвинить в гибели ребенка целых пятьдесят женщин? То есть мотив убить медсестру, чей труп лежит в вашем родильном зале, имелся у пятидесяти человек. – Элеонора покачала головой. – Вы должны сообщить мне имена этих девушек. И выдать их учетные записи. – Она указала на шкафы с документами.

– Не могу. Это нарушит конфиденциальность пациенток.

– О, теперь вы называете их не шалавами, а пациентками? Ловко вы сменили пластинку… Вы ведь понимаете, что я могу легко получить ордер на обыск?

– Хэрроуфорд не имеет законных обязательств хранить записи, чтобы вы знали.

– Смешно! По какой такой причине все учреждения обязаны сохранять записи, а вы нет?

Монтагью бросила на нее снисходительный взгляд.

– Причина проста: информация может попасть в руки тех, для кого она не предназначена.

– Как, например, офицеров полиции, расследующих убийство?

Старшая сестра моргнула несколько раз с напускным безразличием.

– Нет. Таких лиц, как рьяные бюрократы или беспринципные журналисты, готовые не колеблясь обнародовать чьи-нибудь прошлые грешки.

– Вы хотите сказать, что у вас нет учетных записей ни на одну из девушек, которые здесь находились?

– Я хочу сказать, что записи могут быть неточными или неполными и что в таких случаях это не означает злого умысла.

Элеонору жутко раздражала манера заведующей выворачивать смысл слов, событий и ситуаций наизнанку. Монтагью как будто постоянно опережала ее на шаг и читала ее мысли.

По словам лектора курса «Как мыслит убийца», для того чтобы загнать преступника в угол, требуется такая же проницательность, как при разгадке секрета фокусника. Главная цель убийцы – обмануть тебя, заставить принять ложное за действительное. Поэтому никогда нельзя ничего принимать на веру. Надо стремиться вскрыть обман – и сделать это настолько тщательно, чтобы присяжные поверили тебе, а не преступнику. Другими словами, нужно мыслить так, как мыслит убийца, то есть подло и низко, вообразить себя на его месте.

Ну что ж, у нее должно получиться. Она обязательно попробует.

Отсутствие алиби – хитрый трюк, как якобы пустые рукава у фокусника. Обычный преступник придумал бы правдоподобное, но в конечном счете несостоятельное алиби. Монтагью не стала этого делать. Она успешно симулировала невиновность, не выдумывая для себя алиби, а теперь воспользовалась лазейкой в законах, чтобы не выдавать Элеоноре требуемую информацию.

Между тем Монтагью еще не закончила говорить. Она продолжала приводить так называемые факты, «доказывающие» ее невиновность.

– …перевести подозрение с меня на одну из обитательниц центра. Но, если вы готовы от меня отстать, я выдам вам, не дожидаясь ордера на обыск, список фамилий тех девиц, чьи дети… – Она проглотила слово «умерли», словно оно могло подтвердить ее причастность к смерти детей. – Кто мог обвинить Стеллу в том, что случилось с их детьми.

Еще один трюк, «доказывающий» ее невиновность? Ну нет, у Элеоноры имелись и другие вопросы.

– Но хотя бы личные дела детей, отданных на усыновление, вам предписано хранить законом?

Заведующая с презрением посмотрела на детектива.

– Не смешите меня. Дети не станут искать сведения о тех, кто произвел их на свет. Начнем с того, что родители не сообщают детям об усыновлении. Нет, родители желают только одного – создать семью. Усыновление – грязное словечко. По крайней мере, оно становится таковым, когда дело уже сделано и родители привозят ребенка домой.

– Чтобы раскусить ложь родителей, ребенку достаточно посмотреть в свидетельство о рождении. Даже если у него нет доступа к такой информации в детстве, он может все выяснить по исполнении двадцати одного года.

– Вы плохо подготовились, детектив. Родители защищены формой номер шесть.

– Это еще что за штуковина?

– Данный документ – то же самое, что и свидетельство о рождении, но с указанием родительских имен и фамилий.

Элеонора нахмурилась.

– Я это и имею в виду. Ребенку достаточно взглянуть на него, и он поймет, что был усыновлен.

Монтагью закатила глаза и заговорила снисходительным тоном, словно обращалась к несмышленому тинейджеру:

– В форме номер шесть указаны имя и фамилия настоящих родителей, а не матери, которая находилась у нас. Хотя вы, полагаю, использовали бы термин «приемные родители».

– То есть вы выдавали фальшивые свидетельства о рождении? – Элеонора отказывалась поверить своим ушам, но Монтагью, по-видимому, признавала это открытым текстом. – Я вас уже за это могу арестовать.

– Вам предстоит еще многому научиться, детектив, – ухмыльнулась заведующая. – Формы номер шесть выдавали не мы. Их присылали прямиком из отдела записи актов гражданского состояния. Этот документ имеет такую же юридическую силу и такой же официальный статус, как и ваш блестящий полицейский жетон. Как только ребенка усыновляют, оригинальное свидетельство о рождении уничтожается и вместо него выдается форма номер шесть. Детей Хэрроуфорда отдавали родителям сразу же после рождения, а следовательно, они не получали оригинальных свидетельств о рождении. Родителям – я имею в виду приемных родителей – выдавали на руки форму номер шесть. Ребенок, таким образом, не мог знать, что его усыновили, и никто другой тоже. Вам еще повезло. Как я уже сказала, приютам вроде Хэрроуфорда разрешено сжигать записи после усыновления детей. – Она обвела широким жестом шкафы для бумаг. – Но я предпочитаю сохранять более четкий порядок.

– Значит, вы дадите мне список имен и фамилий тех девушек, чьи дети умерли во время работы Стеллы в приюте?

Монтагью снисходительно улыбнулась.

– Как я уже заметила, некоторые записи не стопроцентно полны или точны. Мне потребуется некоторое время, но я, естественно, сделаю все, что смогу, чтобы помочь раскрыть убийство Стеллы.

«А я, – подумала Элеонора, поднимаясь со стула, – естественно, так тебе сразу и поверила».

Джейн

1961 год

Я пыталась вести счет дням моего домашнего заточения, однако швы, определявшие начало и конец каждого дня, совершенно разошлись. С моим организмом происходили странные вещи, вещи, о которых я не хотела говорить и даже думать. Вещи, связанные с моим вспухшим животом.

С ребенком.

Я запомнила только, что в тот конкретный день швейная машинка трещала очень уж громко и эхо трескотни в моей бедной голове не стало тише оттого, что мне пришлось прятаться от надменной миссис Алисии Уайтхолл, которая пришла попросить маму пришить пару пуговиц к деловой рубашке мистера Уайтхолла. Даже мама, должно быть, удивилась, почему та не могла сама выполнить такую простую работу. Миссис Уайтхолл без умолку болтала: Люси и Рвотный мальчик влюблены, как голубки; Гейл и Джефф покупают дом поближе, чтобы деду с бабкой было удобнее навещать ребенка, когда он родится; мистер Уайтхолл собирается пригласить ее в гламурный ресторан в Мельбурне, потому что загнал целую кучу вонючих пестицидов какой-то крупной фирме в Америке, и что ей страшно повезло найти такого мужа, как он. Бла-бла-бла-бла. Мол, семья у нее настолько идеальная, что королева могла бы наградить их медалью.

Наконец она ушла, спросив напоследок, как себя чувствует тетушка Молли и что слышно о «бедной маленькой Джейн». Она произнесла эти слова тем же тоном, каким называла меня «глупой маленькой подружкой». Похоже, Люси сломя голову прибежала домой и разболтала, что видела меня в автобусе с большим животом под блузкой. Поэтому неудивительно, что миссис Уайтхолл прибежала из-за пары оторванных пуговиц. Она их, скорее всего, сама и оторвала.

Как бы то ни было, ее тон жутко вывел меня из себя, тем более что мама, как обычно, лебезила перед ней, поэтому, когда я вернулась в комнату и принялась за шитье, я больше не могла переносить эту пытку. Мне срочно требовалось пробить дыру в кирпичной стене. Или сделать хотя бы маленькую трещину. Последние несколько наваленных мамой кирпичей сомкнулись у меня над головой, отгородив от неба, вдобавок моя кирпичная клетка почему-то становилась все меньше и меньше. Стены постепенно надвигались на меня, и я чувствовала, что скоро окончательно задохнусь или буду раздавлена, как ядовитый паук под сапогом фермера.

Мне хотелось проделать в стене хотя бы малюсенькую дырочку. Ради нее я была готова проглотить свою гордыню, склонить повинную голову, опустить задранный хвост, даже встать на колени.

Но мой измученный мозг все испортил.

– Я ненавижу миссис Уайтхолл.

Тр-р-р-р, тр-р-р-р…

Мама сделала вид, что не слышит меня.

Маленькую-премаленькую дырочку в стене. Разве я много прошу?

– Я сказала, что ненавижу миссис Уайтхолл.

Тр-р-р-р, тр-р-р-р…

Я отложила шитье и подошла к маме, встав напротив и глядя на нее поверх швейной машинки. Мама даже не подняла на меня глаза. Только совала ярко-желтое платье под нажимную лапку, как будто меня не было в комнате.

Тр-р-р-р, тр-р-р-р…

Одну крохотную дырочку. Ну пожалуйста. Я протянула руки, желая, чтобы она заметила их, взяла в свои, простила меня за все, что я сделала.

«Посмотри, посмотри на меня…»

Но она не посмотрела. Уткнулась носом в свою стрекочущую машинку.

– Тебя и твою чертову швейную машинку я тоже ненавижу!

После этого все произошло очень быстро. Я как будто наблюдала за сценой со стороны, подвешенная в десятке сантиметров под потолком, откуда открывался полный обзор. Мои вытянутые руки схватили машинку с двух сторон, подняли ее в воздух, повернули и швырнули об пол.

Я ожидала, что крохотные хромированные части взлетят фонтаном и посыплются нам на головы, деревянная подставка разобьется в щепки и внутренности машинки вывалятся наружу, все еще шевелясь и вращаясь, как кишки издыхающего механического чудовища. Однако, помимо трещины в деревянном полу и разломленного надвое маховика, машинка почти не пострадала. Оранжевое платье застряло под нажимной лапкой, как крыса в мышеловке.

Хорошо хоть, чертов стрекот прекратился.

Мэрилин

1961 год

Завтрак, прачечная… обед, прачечная… чай, рвота, сон.

Завтрак, прачечная… обед, прачечная… чай, рвота, сон.

Снова и снова.

Каждый вечер она давала себе наказ, что начнет проделывать туннель в живой изгороди этой же ночью, но всегда находилась какая-нибудь причина не прятать нож в карман. Или требовалось выспаться как следует, чтобы скопить побольше сил на следующую ночь. Или сестра Чэпмен смотрела во все глаза во время вечернего чая, и было слишком рискованно что-то похищать. Особенно нож. Или ей казалось, что надо не торопиться и как следует создать фальшивую личину, чтобы, если наполовину законченный туннель обнаружат, никто не заподозрил туповатую Мэрилин Дженевив Поллард.

Она не считала, сколько дней прошло, но однажды заметила, что руки перестали болеть и над локтями образовались бугорки мышц. Однако изнеможение затрагивало не только мышцы, оно просачивалось в кости и зубы, в каждую прядь волос. Мэрилин помогало не спятить только то, что она каждый вечер послушно глотала пурпурную таблетку и отрыгивала ее, прежде чем позволить себе заснуть. Но каждое утро чувствовала себя такой разбитой, что тупость и смирение даже не требовалось имитировать.

Утренняя сирена, казалось, с каждым днем будила ее все раньше, отчего тело выматывалось больше, чем за предыдущий день, путались мысли и нарастало отчаяние. Вместе с отчаянием росло ощущение провала, потому что в глубине души она понимала – убежать не получится.

Когда сирена замолчала, голод выгнал Мэрилин из постели и заставил спуститься к завтраку. Безысходность толкала в спину по дороге в подвал, а ужас от невозможности бежать заставлял подражать поведению, за которое она презирала других.

Каждый день Мэрилин оглядывалась по сторонам, ожидая появления Норы-Сары Тейлор и Глории Брауни и одновременно понимая, что они больше не вернутся.

Но она ошибалась. Примерно через десять – или двадцать? или тысячу? – дней после того, как Глорию увели наверх, та вдруг снова появилась в прачечной.

Ошарашенная Мэрилин наблюдала, как Глория с огромным животом подошла к свободной гладильной машине, включила ее и прижала крышку к простыне ровно в том месте, куда положила свою руку несколько дней назад. Такое впечатление, что она всего лишь на пару минут отлучилась в туалет в углу подвала.

Нагнувшись над корзинами с грязным бельем, Мэрилин украдкой глянула на сидящую на стуле и читающую сестру Чэпмен и чуть-чуть скосила глаза на Глорию, проверяя, нет ли у нее на коже синяков и рубцов. Она даже была готова бросить Глории заговорщицкий взгляд, дающий понять, что все понимает – Глория хотела повредить себе руку под шипящим прессом, лишь бы выбраться из этого райского места для девушек в кризисной ситуации.

Время от времени Мэрилин все еще сама играла мыслью, не сунуть ли руку в каландр. Надо быть умнее Глории и занять такое положение, чтобы сестра Чэпмен не увидела раньше времени, что происходит. Но подходящий момент все не наступал.

Оказавшись от Глории на расстоянии трех метров, Мэрилин вдруг поняла, что никогда не наберется смелости сунуть руку в каландр – ни пальца, ни фаланги, ни даже ногтя. Не потому, что Глория была вся в синяках – синяков как раз не было, – а потому, что ее словно подменили. Она смотрела сквозь Мэрилин, не замечая ее. То, что и как с ней сделали, уничтожило последние признаки жизни в ее взгляде.

Мэрилин зажала рукой рот и быстро отвернулась. Стоя у бака, она отважилась посмотреть еще раз. Глория вытащила простыню из-под пресса, свернула ее пополам, положила обратно на плоскую поверхность и опустила шипящую крышку. На мертвом лице не шевельнулся ни один мускул.

Мэрилин попыталась вертеть мешалку, но руки отказывались слушаться. Мешалка застыла в воде без движения, простыни раздувались, как буфы на бальном платье.

Если с Глорией сделали такое за одну мысль о причинении себе повреждений, то как они тогда поступили с Норой-Сарой Тейлор? Что, если та вовсе не прохлаждается в больнице? Возможно, Нора все еще терпит то, что пришлось перенести Глории…

Мэрилин посмотрела по сторонам. Каждая девушка вела себя так, словно ее обработали таким же образом. Зеркал в Хэрроуфорде не было, но она знала, что и сама выглядит ничуть не лучше. Долгие часы работы, отупляющее безмолвие, тряпье, жалкая постель, пурпурные таблетки и еда, дающая достаточно сил и энергии, чтобы ворочать простыни, но недостаточно – она поняла это только сейчас – для побега. Все было хитро, воистину мастерски устроено так, чтобы лишить девушек способности к рациональному мышлению и отбить охоту к попыткам бегства.

Тук-тук-тук. «За-мол-чи, шма-ра».

Сестра Чэпмен делала новый обход.

Интересно, всех ли питомиц Хэрроуфорда ждала одинаковая участь? Неужели каждую из них уводили и превращали в живого мертвеца? И если да, когда настанет ее очередь? Или ей все-таки удалось настолько убедить их в своей вялости и покорности, что ее решили не трогать?

Тук-тук-тук.

Сестра Чэпмен приближалась. Мэрилин вдруг осознала, что ее мешалка стоит в воде торчком без движения.

Тук-тук-тук.

Не смотри по сторонам. Сосредоточься. Крути чертову мешалку.

Руки вдруг превратились в пастилу. Мешалка отказывалась шевелиться.

Тук-тук-тук.

Тук.

Плечи Мэрилин свело судорогой. Она боялась повернуться и встретиться взглядом с сестрой Чэпмен. Просто ждала и не пикнула бы, если б та схватила ее за руку и потащила наверх. Наконец она сдвинулась с места.

Сестра Чэпмен тоже.

Тук-тук-тук.

* * *

На следующий день после обеда заведующая приказала девушкам выйти через черный вход и построиться на дорожке перед зданием.

Сестра Чэпмен шла первой, девушки шаркали в обрезанных резиновых сапогах, остальные медсестры следовали сзади на манер пастушьих собак, гонящих стадо овец через распахнутые ворота бойни.

Обогнув здание, они увидели два автобуса. Все головы одновременно повернулись, как у многоголового монстра. Мэрилин заметила на лицах проблески надежды.

Сестра Чэпмен постучала палкой по гравию.

– Построиться в две шеренги. Не болтать.

Пока они, неуклюже толкаясь, выстраивались в два ряда, Мэрилин заглянула в глаза Глории Брауни. Мертвые, как у поломанной куклы.

Двери автобусов с шипением открылись, отчего несколько девушек издали восторженный писк. Сестра Чэпмен опять стукнула палкой по дорожке. Охи и ахи прекратились.

– Каждая занимает отдельное сиденье. Не разговаривать.

В конце дорожки автобус повернул налево. «Налево, налево, налево», – твердила про себя Мэрилин, потому что однажды вечером – нет, прямо сегодня – она точно украдет нож и начнет прорезать туннель. Ведь теперь она знала, что поворачивать нужно налево. Появилась надежда.

Она внимательно рассматривала ландшафт, отмечая про себя ориентиры и жалея, что автобус едет слишком быстро, из-за чего не удавалось прочитать надписи на дорожных знаках. Мэрилин успела увидеть на одном из них буквы и цифры: «Хо ш м, 8 км». Восемь километров – не так далеко. Особенно если ты бежишь из такого места, как Хэрроуфорд. Как сладок вкус надежды!

Но если на указателе облупились буквы «р» и «е», то не отстала ли часть цифр? Восемь километров – куда ни шло, а если восемнадцать? Или сорок восемь?

Какая разница. Она все равно начнет прокладывать туннель в изгороди сегодня же вечером.

А сейчас надо сосредоточиться и запомнить, каким маршрутом едет автобус. После Хэрроуфорда они пока никуда не сворачивали. Надо просто запомнить все предстоящие повороты. Если повезет, дорога приведет прямиком в Хоршем, и ничего, кроме первого поворота налево на выезде из ворот, не придется запоминать.

Но мягкое сиденье… тряска на неровной дороге… мерзкое солнце, светящее прямо в окно…

И главное – избавление от окровавленных простыней, шипящих машин, стука палки и плачущих стен.

Мэрилин откинула голову на подголовник и прикрыла глаза – всего на минуту…

* * *

Тук-тук-тук.

– Выходим! И поживее!

Водитель нажал рычаг, открыв дверь, девушки выбрались из автобуса на автостоянку, где щит сообщал: «Баптистская церковь Лоуэр-Нортона приглашает на воскресную службу каждые две недели в 10:30 утра и 7:30 вечера».

Мэрилин понятия не имела, какой сейчас был день недели, но они приехали точно не в 10:30 утра или 7:30 вечера.

Сестра Чэпмен вышла вперед и презрительным взглядом окинула своих подопечных.

– Ваши места – на последних двух рядах скамей. Молчать, не петь, даже «аминь» не говорить. Ничего не делать. Ясно? Когда закончится последний гимн, все сразу выходят. – Она обвела взглядом шеренгу девушек из конца в конец. Мэрилин, как и остальные, кивнула. Следующие три слога сестра Чэпмен подкрепила стуком палки по земле: – Ни-зву-ка.

Находившиеся в церкви люди даже не повернули головы в их сторону, но Мэрилин ощущала их презрение так же отчетливо, как видела пар, поднимавшийся из баков и от гладильных машин.

Людей было мало. Они сидели маленькими группами или поодиночке далеко друг от друга, самая большая кучка собралась на первых двух рядах. Однако в конце прохода, в самом центре, как новобранец, ждущий команды, стоял блестящий деревянный гроб, а на гробе – фотография в рамке.

Чего ради их привезли на похороны? Мэрилин прищурилась, чтобы лучше разглядеть фото. Ребенок какой-то… лет десяти или одиннадцати. Юное, свежее личико, трудно даже сказать, мальчик или девочка.

Фотография почему-то вызывала тревогу.

Мэрилин прищурилась. Похоже, девочка. Явно незнакомая.

И тут она узнала пегие волосы.

Элеонора

1973 год

– Что, черт возьми, вы здесь делаете?

Элеонора и Ожье вернулись в комнату, выделенную для них Монтагью, и подошли к женской фигуре, склонившейся над столом и рывшейся в их бумагах. Окликнув постороннюю, Элеонора мысленно убедилась, что пистолет в кобуре прижат к грудной клетке и готов к действию.

Женщина резко обернулась. Элеонора узнала миссис Уоттл, повариху, помешанную на сериале «Кто убийца?». Она быстро ощупала взглядом ее фигуру – оружия у поварихи не было.

– Ой! – рассмеялась та. – Поймана с поличным, да?

– Что вы здесь делаете, миссис Уоттл? – Элеонора указала на стол. – Я могу арестовать вас за вмешательство в полицейское расследование.

– Меня? Бросьте, детектив! Никому даже в голову не придет обвинять Обри Уоттл в каком-либо вмешательстве. Нет, я пришла кое-что вам рассказать и не удержалась от любопытства, вот и всё. – Она с улыбкой приподняла брови. – Ну, знаете… интересно же, каким орудием воспользовался убийца, кто в списке подозреваемых… В сериале «Кто убийца?» всегда так делают. Решила посмотреть, нет ли меня самой в списке. – Она снова засмеялась.

Элеонора сердито посмотрела на нее.

– Теперь вы в этом списке точно есть. – Она указала на стул, стоящий по другую сторону стола. – Присаживайтесь, миссис Уоттл.

Детектив распорядилась расставить мебель в комнате таким образом, чтобы она и стажер во время опроса сидели рядом с выходом и стол отгораживал их от опрашиваемого. Это было первое, что она почерпнула из курса «Методология опроса». Элеонора до сих пор помнила слова преподавателя, которыми тот сыпал без передышки и пауз: «Если вы по глупости займете самое дальнее от входной двери место, как вы можете покинуть комнату в случае нападения на вас подозреваемого? Я скажу как: если повезет, в машине скорой помощи, а если не повезет, на катафалке».

Миссис Уоттл суетливо обошла вокруг стола и заняла место у окна.

– Говорю же, я пришла кое-что рассказать. Вас это о-очень заинтересует.

Ожье сел и открыл блокнот. Элеонора все еще буравила повариху взглядом.

– Для вас же будет лучше, если это так.

Миссис Уоттл поставила локти на стол, посмотрела по сторонам и прошептала:

– Я слышала, как поцапались Дениз и Стелла.

– Поцапались?

– Ну, не в смысле подрались, без рукоприкладства. – Она для наглядности ткнула кулаком в воздух. – Правильнее сказать – поспорили. Иногда я плохо выбираю слова… Как говорит детектив Маккей в сериале…

– Миссис Уоттл, о чем они спорили?

– Я забыла сказать Дениз, что у меня заканчивается крупа для каши. Она настаивает на том, чтобы самой заказывать любую ерунду; я ей часто говорила, правда, а она меня не слушает. Разве я не заказывала все припасы, когда работала на кухне в больнице до того, как перешла сюда, а ведь это место намного меньше и здесь нет больных…

– Хорошо. Просто расскажите, из-за чего возник спор. Она нарочно его затеяла?

– Я и пытаюсь рассказать! – оскорбилась повариха. – Значит, иду я по коридору к кабинету ее величества, буквально отошла от двойных дверей на три шага и слышу, как она бесится – что твоя ошпаренная кошка. «Глупая лярва!» – кричит. Сначала я подумала, что она говорит с новой девушкой, но я ни разу не слыхала, чтобы она так их называла прямо в лицо. И эдак – фырк! «Ты не лучше того отребья, что к нам присылают». Ага, думаю я, на новую девушку непохоже. Тут я слышу ответ и сразу узнаю голос Стеллы. Той тоже палец в рот не клади. Стелла орет на Дениз, что она не лярва из Хэрроуфорда. Дениз смеется Стелле в лицо и говорит, что между ней и здешними шалавами нет никакой разницы. – Миссис Уоттл откинулась на спинку стула, сложила руки на груди и самодовольно кивнула. – И она права.

– Стелла была беременна?

– Ага, теперь вам стало интересно? – Поняв, что Элеонора все еще ждет ответа, повариха добавила: – Как говорила моя мамочка, сучка еще не сучка, пока не нагуляла приплод, а коль нагуляла, то не обижайся, что тебя так называют.

– Когда состоялся этот спор?

Миссис Уоттл демонстративно нахмурилась и, соображая, посмотрела в потолок, после чего снова перевела взгляд на детектива.

– Три или четыре недели назад. Точно не могу сказать.

Элеонора про себя пожелала, чтобы Ожье заметил колебания поварихи и сравнил ее неуверенность с чрезмерной гладкостью речи Монтагью и явно заученными ответами последней.

– Зачем Стелла ей об этом рассказала, я не знаю. По моему опыту, медсестры Дениз не только о беременности – о головной боли ни слова не говорили. Они обе еще долго кричали друг на друга. Я стояла там, стараясь не подслушивать, конечно, но как не услышать, когда обе орут во всю глотку? Дениз вопила: «Помимо всего прочего, разве ты не слышала о мерзких болезнях, которые ты могла подхватить?» Стелла в ответ: «Что вы имеете в виду?» Выходит, для медсестры она была не так уж умна? Ну да ладно. Короче, Дениз говорит ей, что сама займется этим делом и на это уйдет несколько недель, но она обязательно разберется. Стелла вдруг направилась к двери, я быстренько отбежала, развернулась и, будто только что пришла, говорю: «Привет, Стелла!» – и улыбаюсь, как яблочко наливное. А она на меня – зырк и убежала по коридору. Вот и всё. – Миссис Уоттл по очереди посмотрела на Элеонору и стажера. – Вы поняли, о чем я?

– Мы поняли, миссис Уоттл…

– «Дай мне несколько недель», – сказала Дениз. – Повариха посмотрела на Элеонору как на слабоумную. – Несколько недель прошло и… вот те на… – Свидетельница поджала губы, перевела дух и произнесла уже медленнее: – Стеллы Чэпмен нет в живых.

«Господи, – подумала Элеонора, – она словно роль читает на пробах для чертова сериала».

– Да, я понимаю важность ваших показаний. – Она наклонила корпус вперед, как, вероятно, делали сыщи из любимого сериала поварихи. – Но не вы ли говорили, что Дениз Монтагью и мухи не обидит? А теперь подозреваете ее в убийстве Стеллы Чэпмен?

– Что? Я ее вовсе не подозреваю. Простое совпадение, не более того. Но, как говорят в «Кто убийца?», когда дело касается убийства, случайных совпадений не бывает. Верно?

– Почему вы не рассказали об их ссоре во время первого опроса?

Миссис Уоттл скорчила гримасу.

– Если честно, я просто забыла. А тут позвонила мужу рассказать о бедной Стелле и прочих делах, он-то и напомнил мне о ссоре. Посоветовал пойти к вам и все выложить сразу же после нашего телефонного разговора. Так что, как предложил мой муж, – повариха постучала пальцем по столу, – можете вычеркнуть меня из списка подозреваемых.

Бессвязная болтовня женщины действовала на нервы, но в последней фразе промелькнули нотки отчаяния. И почему у поварихи вдруг вспотел лоб?

– Ловкий ход, миссис Уоттл, – сказала детектив, – однако подозреваемых из списка не исключают по их просьбе. – Повариха работала в Хэрроуфорде с момента открытия приюта и явно не стеснялась подслушивать чужие разговоры. Возможно, она могла что-то рассказать о мертвых детях. Элеонора решила задать вопрос открытого типа: – Что вам известно о мертвых детях?

Повариха ахнула, прижала одну руку к груди, а вторую выставила словно знак «Стоп».

– Ох, вы о похоронах младенцев… Всякий раз, когда происходят новые похороны, у меня разрывается сердце. – Она шмыгнула носом и достала из фартука носовой платок. – Раз-ры-ва-ется. Смотрю из кухни и рыдаю. Ни один человек, видя, как эти маленькие белые гробики опускают в сырую, холодную землю, не удержится от слез. – Она быстро замотала головой и сделала несколько глубоких вдохов-выдохов. – Вы только не подумайте, Хэрроуфорд слишком хорошее место для этих сопливых… – она замолчала, подыскивая подходящее слово, – скороспелок.

Элеонора заморгала. «Методология опроса» не содержала советов о том, как обращаться с такими свидетелями, как Обри Уоттл.

– Почему вы так говорите?

Женщина непроизвольно скривила губы.

– Я ничего не имею против самих девчонок. Иначе б я здесь не работала, так ведь? Но… – она покачала головой, – это неправильно.

– Вы считаете, что девочки должны были сделать аборт?

Повариха растерялась.

– Аборт? Аборт – тоже неправильно. Нет, просто… На мой взгляд, все эти деньги из бюджета, еда, размещение, доктора, медсестры, даже таблетки – за все это должны платить их родители, а не налогоплательщики.

Настал черед Элеоноры вскинуть руку.

– Ух ты! Что вы только что сказали?

– Что платить должны родители…

– Нет-нет, про таблетки? О каких таблетках идет речь?

Повариха закатила глаза и шумно выдохнула воздух.

– Я говорила Дениз: «Не сходите с ума, зачем вы кормите девчонок таблетками с витаминами, когда столько замужних мам не могут позволить себе нормально питаться, не говоря уж о том, чтобы покупать себе эти таблетки». Но разве она кого-то слушала? Так что им после вечернего чая каждый день давали драгоценные витамины в таблетках, словно они должны были родить наследника английского престола. Дениз в первый же день мне объяснила: «По одной таблетке в день на шмару». Когда я спросила: «Почему вы даете дорогие таблетки таким девицам?», она посоветовала заниматься своим делом и заботиться о свежем питании. Вы бы видели, сколько бутылок молока приходилось закупать, чтобы выдавать каждой девчонке по стакану в день… Таблетки находились под строгим учетом, поэтому мы точно знали, сколько стаканов наливать каждый вечер.

– Выдача таблеток была поручена вам? За них отвечали вы?

– Я повариха, а не медсестра. – Она опять закатила глаза. – От меня требовалось принести правильное количество стаканов молока. Я же говорю: по одной таблетке в день на шмару. Лекарство каждый день выдавала одна из медсестер.

– Лекарство? – поймала повариху на слове Элеонора. – Значит, это были не витамины? Какого рода лекарство?

Миссис Уоттл сузила глаза, но было трудно сказать, сбита она с толку или обеспокоена тем, что сболтнула лишнее.

– А разве витамины не лекарство? Дениз говорила, что девчонкам дают витамины в таблетках; значит, так оно и было.

Элеонора повернулась к Ожье.

– Вы всё записали? – Когда тот кивнул, она снова обратилась к поварихе: – Хорошо, миссис Уоттл, можете идти.

Свидетельница встала и нахмурилась.

– Какое отношение таблетки имеют к убийству Стеллы? – спросила она. Элеонора заметила, что женщина непроизвольно сжала кулаки. – Ведь скороспелок-то никто не отравлял.

Джейн

1961 год

– Я не смогу жить в этом кошмаре еще две недели. Не смогу, и всё!

Мы опять сидели в кабинете доктора Ланкастера. После столкновения маминой швейной машинки с полом не прошло и суток. Как только мы вошли, она с ходу выпалила эту фразу вместо приветствия вязким, до жути злым голосом.

Доктор, проворковав несколько слов утешения, повернулся ко мне и вздохнул, как будто я разбила его любимую чашку, но сумел сдержаться и не наорал на меня.

– Мы тут с твоей матерью кое-что обсуждали. Ввиду твоего скорого разрешения от бремени я… мы… – он поводил указательным пальцем между собой и мамой, – считаем, что для тебя будет лучше, если ты отправишься в приют.

– Что?! Я не сумасшедшая!

Восклицание получилось слишком громким, и голову я закинула назад тоже слишком резко и свирепо, как… настоящая сумасшедшая.

– Мам, скажи ему, что я не чокнутая!

Мать не желала на меня смотреть, уставилась на свою сумочку, вцепившись в нее крепче прежнего. Я снова обернулась к доктору Ланкастеру.

– Я не сошла с ума. Слышите? Я не сумасшедшая!

Что на меня нашло? Чем больше я кричала и буянила, тем больше они убеждались, что я действительно сошла с ума. Но если согласиться с ними и сказать: «Да, из-за того, что я все время сижу взаперти, не знаю, что происходит или что со мной произошло, мой мозг взрывается всякий раз, когда я слышу стрекот этой несчастной швейной машинки, разлетается на кусочки, и я не могу сшить их вместе», то все станет еще хуже. Кто признается в своем сумасшествии, кроме реального сумасшедшего? Я вцепилась в подлокотники кресла. Подумала, не выскочить ли из кабинета, но Тина наверняка схватила бы меня своими резиновыми перчатками и держала бы до прихода врачей. Я выглянула в окно. Может, выпрыгнуть? Даже если я себе ничего не сломаю, по улицам ходит, издавая кошачье мяуканье, масса таких, как Люси Уайтхолл и ее подружки, там с отвращением плюются десятки миссис Уайтхолл. Потаскуха! Шалава! Отребье! Даже если пробежать мимо них до дома, что дальше? Они и туда придут за мной.

Я угодила в ловушку.

– Глупая девчонка! – не выдержал доктор Ланкастер. – Мы не собираемся отправлять тебя в приют для умалишенных. Это дом для таких, как ты.

Глупая маленькая девчонка.

Попала в западню, как крыса.

Поэтому я перестала сопротивляться и решила делать все, что скажут. Как на свадьбе Гейл. Какой же я была маленькой глупой дурочкой…

– Что это за дом для таких, как я?

– Приют для девушек, нагулявших ребенка. Поживешь там, пока твой не родится. Тебе нельзя ходить по улицам в таком виде, устраивать сцены и портить жизнь матери. – Доктор ткнул пальцем в сторону мамы. – Она этого не заслужила.

Ух, ненависть брызнула изо всех моих пор, заполнила кабинет, ввинтилась мне в нос, проникла до самых легких…

Я повернулась к матери.

– Это из-за того, что сделала Люси и ее подружки в автобусе? Ты поэтому отправляешь меня в такое место?

Я слышала о «таких местах» из сплетен, гулявших по школе после того, как туда отправили Крисси Джонсон.

Крисси Джонсон исчезла из школы буквально в одночасье. История с ней произошла в прошлом году. Господи, как быстро я о ней забыла! Это была веселая и самая красивая девчонка во всей школе. По выходным она гуляла в больших ярких распашных юбках с кучей тюлевых нижних юбок, шарфиком в тон и обтягивающем черном топе с таким глубоким вырезом, что мужчины призывно свистели ей вслед. Очень громко свистели. А может, все дело было в волосах цвета меда, струившихся по блузке до самой талии, или в смехе, привлекавшем мужчин, как музыкальный автомат в пабе… Крисси была всего на год старше меня и Люси, но в своем воскресном наряде выглядела на все двадцать. Хотя Люси называла меня своей лучшей подругой, я сбилась со счета, сколько раз она отдавала предпочтение Крисси. Но, конечно, так было потому, что они с Люси жили в соседних домах. На свадьбу Гейл Люси все-таки пригласила меня, а не Крисси.

Когда Крисси пропустила занятия в школе за целую неделю или около того, Памела Биллингтон спросила, что с ней, корью, что ли, заболела? А Люси сказала «нет», ухмыльнулась и ответила: «Ты не слышала? У нее египетский грипп». У Памелы полезли глаза на лоб, и обе захихикали.

Я была совсем дурой.

– Чего смешного в гриппе?

– Не просто грипп… – прошипела Люси. – Египетский.

– Я не поняла.

Люси закатила глаза.

– Она станет мамочкой.

Я кивнула, будто до меня дошло, но тут уже Памела закатила глаза.

– Господи, тебе что, пять лет? Она забрюхатела. У нее будет ребенок. Ее теперь точно отправят в специальное место и будут держать под замком, пока она не родит своего выродка. Не удивлюсь, если мы ее никогда не увидим.

Памела оказалась права. А я даже обрадовалась, потому что Люси больше не приходилось выбирать между мной и Крисси. Но теперь я была второй ученицей нашей школы, подхватившей египетский грипп. И меня посадят под замок, как Крисси. Лишь бы мама не умерла от стыда.

С губ доктора Ланкастера все еще срывались горячие слова:

– Это не из-за того, что случилось в автобусе, а из-за того, что сделала ты. И речь идет не только о швейной машинке твоей матери. – Лицо врача исказил гнев. Он повернулся к маме. – Не волнуйтесь, Айрин, там постоянно дежурят медсестры, ее будут хорошо кормить и обо всем позаботятся. – Он пододвинул к ней брошюру. – Я вам уже рассказывал, что отправлял в Хэрроуфорд других девушек, наживших себе неприятности, и настоятельно рекомендую это заведение.

Мама рукой в перчатке пододвинула брошюру к себе.

– Сколько это стоит?

Мы обе знали, что, какой бы ни была цена, мы ее не потянем. Особенно после того, как я сломала швейную машинку.

– Э-э… – Доктор Ланкастер открыл ящик стола и заглянул в него. – Примерно фунт и пять шиллингов в день, причем это включает в себя…

– Каждый день? Три с половиной месяца? – Мать облизнула губы. – Мне это не по карману. – Она вздернула подбородок, словно гордилась тем, что у нее не было денег.

Доктор Ланкастер задвинул ящик.

– Хорошо. Я вас понимаю. – Он забарабанил пальцами обеих рук по крышке стола и уставился на нее, словно деньги должны были вырасти прямо из деревянной столешницы.

– Сомневаюсь, – сказала мама. Она впервые разговаривала с доктором Ланкастером не как с земным богом.

– Послушайте, Айрин. Мне неприятно сознавать, что вам приходится справляться с этой ужасной ситуацией в одиночку. – Он выпятил губы. – Возможно, выход существует. Позвольте мне сделать один телефонный звонок.

И он сделал его прямо из кабинета. Я в жизни не забуду этот звонок.

– Доброе утро, старшая медсестра. Это Ланкастер. У меня здесь есть молодая женщина, которая… э-э… да, боюсь, что именно так… Четырнадцать… Да, достаточно здорова… – Каждое слово, срывавшееся с его губ, сочилось презрением ко мне. – Да, именно это я и объяснил ее матери, но их финансовое положение… – Выслушав ответ, он кивнул. – Хорошо, я сейчас спрошу, хотя лично не вижу, почему бы и нет. Это единственный логический выход.

Он прикрыл ладонью трубку и посмотрел на маму.

– У них есть свободное место.

– Но я не смогу за него заплатить.

– Платить не придется, Айрин. Расходы оплатит спонсор.

– Кто?

– Человек, готовый заплатить вместо вас.

– С какой стати кто-то станет за нас платить?

Я взглянула на маму. Она изменилась на глазах. Прежняя мама ни за что не отважилась бы задать доктору Ланкастеру вопрос, полный недоверия.

Тот поводил головой из стороны в сторону.

– Всего лишь маленький добрый жест, Айрин. Кстати, я позвонил в удачное время, потому что они сегодня ожидают ответа от еще одной семьи. Надо соглашаться сейчас, или мы упустим возможность. А она уже на третьем триместре…

Лицо мамы сморщилось – гордость и стыд вступили в поединок, как бойцовские псы.

– Ответ требуется немедленно?

Все еще прикрывая рукой трубку телефона, доктор Ланкастер несколько нетерпеливо ответил:

– Да, Айрин, немедленно.

– Хорошо, – тяжело вздохнула мама. – Я согласна.

Доктор Ланкастер снова приложил трубку к уху.

– Миссис Монтагью? Они согласны. Я соберу все необходимые сведения и перезвоню через полчаса.

Он положил трубку, явно довольный собой, словно зарезервировал для нас отпуск на Багамах.

– Ну-с, займемся делом… – И зачитал нам документ, лежавший перед ним на столе. – Как я и говорил, это приют в Хэрроуфорде. – Покаянно улыбнулся маме. – Приют… для девушек в кризисной ситуации.

И ведь не поспоришь. Мне заделали ребенка (по чудесному выражению миссис Уайтхолл в отношении Крисси), обнесли меня построенной мамой кирпичной стеной, а теперь сажают под замок. Чем не кризис?

– У заведения отличная репутация, Айрин, – продолжил доктор. – Превосходное питание, отдельная комната, круглосуточно дежурят медсестры. Выдают пренатальные платья и… – кашлянув, доктор потупился, – даже пренатальное нижнее белье.

Это еще что за чертовщина? Почему я не понимаю слов, которые они говорят? С какой стати они обсуждают нижнее белье?

Мама опять начала всхлипывать. Может быть, ей стало жалко дурацкую швейную машинку. А может, просто боялась, что люди узнают о ее дочери, которой заделали ребенка.

– …а когда подойдет срок, ей не придется ехать в больницу. У них там есть современный родильный зал. Я могу подъехать туда, когда… наступит время. Так что не сомневайтесь: все будет в ажуре.

Мать завыла навзрыд.

– Ребенок! Что делать с ребенком?

– Не забегайте наперед, Айрин. Давайте сначала доставим ее в Хэрроуфорд, а об остальном поговорим позже.

Они говорили обо мне, как будто меня там не было.

– Где это? – спросила мама.

Доктор Ланкастер подобрал губы.

– В нескольких километрах от Хоршема.

Я не утерпела.

– От Хоршема? Это же сотни километров отсюда!

– Ей придется ехать поездом, – сказала мама, словно разговаривая сама с собой. – Я не могу отрывать время от работы. Не сейчас.

– Мне нельзя на поезде, – выпалила я. У меня перед глазами встала картина: пассажиры и кондуктор пялятся на мой отвратительный живот и вполголоса что-то ненавистно бормочут.

– Не волнуйтесь, Айрин. У них есть водитель, его зовут Макс. Поездка на машине намного незаметнее, чем поездом. Макс заберет ее прямо из дома. – Доктор не удержался, и на его губах появилась неопределенная, кривая улыбка. Улыбался он, естественно, только маме. – Стоимость поездки невелика. Всего три фунта. Учитывая расстояние, вполне сносно. – Он остановился и почесал шею. – Такая сумма вам по карману, Айрин?

Всего лишь недельный размер квартплаты, но мама опять упрямо вскинула подбородок.

– Если иначе никак нельзя…

– Я не хочу никуда ехать! – завопила я, как настоящая сумасшедшая, но меня окружала кирпичная стена, и они меня не услышали. Или сделали вид, что не слышат.

Мама открыла сумочку кремового цвета, хотя всем было и так ясно, что у нее нет при себе таких денег. Доктор Ланкастер вскинул ладонь.

– Сейчас платить не обязательно, Айрин. Я все устрою. Хэрроуфорд пришлет мне счет, и вы можете заплатить в следующем месяце. – Он достал еще одну бумагу и подал ей. – Макс заберет ее завтра в полвосьмого утра.

– Завтра? Я не могу ехать завтра. Почему обязательно завтра? Нет, я не могу завтра… Мам, только не завтра!

О господи, теперь я точно лепетала как ненормальная.

– Нет, ты поедешь завтра, – отрубила мама. Выходит, она прекрасно меня слышала сквозь кирпичную стену. – Пока все отсюда до Тимбукту не узнали… Пока я… – о боже, она опять начала хлюпать носом, – не умерла от стыда.

Значит, все уже решено. Мне стало очевидно, что они обо всем договорились еще до нашего сегодняшнего приезда. Потому что всякий раз, когда они что-то говорили, я чувствовала, что это было заранее отрепетировано. Все мамины жалобы на отсутствие денег, телефонный звонок в Хэрроуфорд, поиски несуществующих денег в сумочке… все это было одним большим спектаклем. Мама хотела срочно избавиться от меня, и доктор Ланкастер подсказал, как это сделать. «Огромный груз с плеч» – вот что она ему говорила.

Доктор Ланкастер объяснил, что ему осталось только заполнить формуляр, а маме – подписать его. Мама закивала, каждый кивок сочился чувством облегчения. Их маленький танец вдвоем вышел на славу.

Держа ручку над формуляром, доктор Ланкастер произнес:

– Я внес те сведения, которые у меня были.

Как он мог это сделать, не договорившись с мамой заранее?

– Надо просто подтвердить… – продолжал он. – Имя отца. Пишем… «неизвестно»?

Неизвестно? Глупости! Я знала, кто мой отец. Посмотрела на маму, ожидая, что она скажет: «Ой, нет. Ее отца звали мистер Мюррей Макэвой».

Но она опять вздернула подбородок.

– Правильно. – Голос матери щелкнул, как лопнувшая дешевая хлопчатобумажная нитка, которую слишком туго натянули. – Неизвестен.

Я почувствовала, как закипаю. Мой гнев был горячее, чем лава Везувия. Но если слететь с катушек в кабинете врача, Тина вызовет санитаров, и они точно утащат меня в приют для умалишенных. А поняв, что мой мозг был поврежден и заново сшит из кусочков, меня уже никогда не выпустят. Поэтому я удержала клубок гнева в животе и не дала ему вырваться наружу.

Я глупо тратила время на то, чтобы злиться. На самом деле надо было бояться.

Мэрилин

1961 год

– Нора-Сара Тейлор!

Слова вырвались у Мэрилин и эхом прокатились по церкви, прежде чем она успела опомниться. В ее сторону повернулись растерянные и недовольные лица.

В проходе послышался медленный стук палки по деревянному полу. «За-мол-чи, шма-ра».

Мэрилин втянула голову в плечи и уставилась на свои резиновые сапоги – точно так же повела себя тысячу дней назад Нора-Сара Тейлор. Явное признание своей вины. Поймав себя на этой мысли, Мэрилин усилием воли подняла голову и стала смотреть прямо перед собой, плотно сжав губы и надеясь, что сестра Чэпмен не успела ее заметить.

Здесь, очевидно, произошла какая-то ошибка. Нора в больнице, под присмотром медиков, глотает мягкий теплый заварной крем и кусочки бананов, добрые врачи лечат ее руку, приближая день выписки…

Она не могла умереть.

Но то, что они сделали с Глорией Брауни… Вдруг с Норой-Сарой Тейлор обошлись еще хуже?

Разум Мэрилин окаменел. Она не могла думать, не могла пошевелиться, не могла оторвать взгляд от стоящей на крышке гроба фотографии Норы.

Слух резанул низкий, протяжный звук невидимого органа – что твоя утренняя или вечерняя сирена. Появился священник. Он, по-видимому, вышел из какой-то потайной двери рядом с органом. Медленно, хмуро подошел к амвону и, обходя блестящий гроб Норы сзади, посмотрел на него сверху вниз.

Взойдя на амвон, он громовым голосом объявил:

– Утешимся в Господе, исполним псалом номер двадцать два «Господь – пастырь мой».

Затем поднял руки, выставив ладони, под звуки вступления к гимну, исполняемому невидимой органисткой. Все, кроме сорока восьми девушек на задних рядах, встали и запели. От гимна веяло глубоким унынием; органистка брала каждую ноту осторожно, словно та обжигала ей пальцы.

Сделав знак, чтобы все снова сели, пастор произнес:

– Давайте помолимся. Господь Вседержитель, Ты своей милостью превращаешь смерть в вечный свет жизни, тяготу потери – в радость оттого, что любимое вами чадо принято в Царство Небесное. Мы просим тебя, Господи, окружить Свое дитя Твоей любовной заботой. – На первом ряду зарыдала женщина. – Мы смиренно просим Тебя, Господи, от имени Спасителя нашего, Иисуса Христа, умершего на кресте и вознесшегося на небо, где царят мир да любовь. Аминь!

Все, кроме девушек в кризисной ситуации и плачущей женщины, хором повторили «аминь».

Пастор продолжал рокотать. С его слов выходило, что они собрались, дабы «помянуть жизнь бесценного чада», утешить и укрепить друг друга, вспомнить детские годы усопшей и простить ей ее прегрешения. Посмотрев на последние ряды, он добавил: «Аки Бог прощает нам грехи наши».

Еще один гимн – «Свят, свят, свят».

Когда прихожане опустились на скамьи, священник посмотрел на плачущую женщину, кивнул ей и незаметно подал знак рукой. Та, понурившись и спотыкаясь, поднялась на амвон и встала рядом с пастором. Задержав взгляд на фотографии Норы, она прижала к губам белый носовой платок и два раза протяжно всхлипнула. С глубоким вздохом засунула платок в рукав черного платья, пригладила свои пегие волосы и положила на аналой бумажку с текстом.

– Вы не знали мою племянницу так же хорошо, как ее знала я. Ей было всего тринадцать лет, и я все тринадцать лет любила ее как своего собственного ребенка. Я бывала у моей сестры почти каждый день, чтобы увидеть мою племянницу и порадоваться тому, как быстро она растет. Других детей у них не было. Я очень любила эту девочку.

Мэрилин показалось, что женщина слишком много говорит о себе самой.

– Она росла застенчивой и тихой, не занимая много места в мире, однако с ранних лет было ясно, что ей предначертано судьбой посвятить себя музыке. Но однажды вечером… – Она всхлипнула. – Когда бедняжка возвращалась домой после урока музыки…

Мужчина, рядом с которым она сидела до этого, вдруг окрикнул ее:

– Не надо, Этель!

Женщина быстро глянула на мужчину, прикрыла глаза и продолжала:

– Три человека… – она прикусила губу и открыла глаза, – затащили ее в машину и…

– Прекрати, Этель! Прекрати, ради Христа! – крикнул мужчина.

– Мы бы не сидели здесь сегодня, если б не…

Мужчина поднялся.

– Я сказал, прекрати, Этель! Немедленно!

Но женщина не собиралась умолкать.

– А потом бросили ее умирать. На обочине дороги, в канаве!

«В канаве» эхом прокатилось по церкви, наложившись на низкий, громкий аккорд органа. Или этот звук издал разум Мэрилин?

Уж не сходит ли она с ума?

Мужчина подошел к Этель, взял ее за плечи и шепотом прошипел:

– Не глупи!

Этель высвободилась и отступила на три шага. Мужчина в поисках поддержки повернулся к священнику. Женщина повысила голос, словно обращалась к самому Богу:

– Но все обвиняли только ее – вы же знаете. Говорили, что она сама напросилась – зачем, мол, разгуливала по улицам с таким надутым и самодовольным видом, словно играла на пианино лучше всех? Чего вы, мол, ожидали? Называли ее дрянью. Да-да, дрянью, шалавой. Но она не хвастала и не заносилась, просто тихо радовалась. Даже родители… когда узнали, что у нее будет ребенок… – Этель не смогла сдержать еще один стон. – И тем не хватило духу, чтобы прийти на похороны дочери или хотя бы заплатить за то, чтобы они состоялись в их городе. – Этель резко взмахнула руками, ее глаза заблестели, как отполированные церковные скамьи. – Она заслужила, чтобы ее называли дрянью, не больше, чем любой из вас!

Муж попытался схватить женщину за вскинутую руку, но промахнулся. С амвона послышался низкий рык:

– Как ты смеешь выражаться подобным образом в Божьем доме?

Пастор отпрыгнул от аналоя, как крыса, выпущенная из мышеловки, и направился к Этель далеко не торжественным и размеренным шагом. Этель двинулась в направлении гроба.

– Это ты, ты должна была присматривать за ней! – Голос Этель раскалился от гнева. Она указала на женщину в третьем ряду. – Но нет! Ты не сумела или не захотела. Ведь шалавы не заслуживают, чтобы о них заботились? Вы к ним ко всем так относитесь? – Этель махнула рукой на задние скамьи, но Мэрилин впилась взглядом в узел волос на затылке и прямую шею женщины, на которую Этель только что указала. Заведующая!

Этель схватилась за сужающуюся часть гроба обеими руками и склонила голову.

– А теперь ее нет. – Она подняла искаженное лицо. – Она умерла не от сепсиса. Она умерла от…

Этель издала тяжелый вздох, потом еще один, нахмурившись при виде вытаращивших глаза прихожан, словно не могла вспомнить, кто она и где находится. Воспользовавшись ее секундной слабостью, двое мужчин схватили ее с обеих сторон за руки и потащили прочь от гроба.

Портрет Норы зашатался, упал и соскользнул на пол. Гроб немного сдвинулся на хромированной тележке.

Паства хором ахнула. Мужчины, раздраженно переглянувшись, отпустили Этель. Она ухватилась за гроб еще крепче и легла грудью на глянцевую деревянную крышку. Теперь ей не могли помешать. Если б ее попытались оттащить от гроба, он упал бы с тележки, и мертвое тело Норы с кроваво-красной рукой выпало бы на блестящий пол.

– Этель, – прошептал муж, – не позорься.

Не обратив на него внимания, женщина принялась гладить боковину гроба, словно спящую кошку.

– Бедная девочка, бедная девочка… – приговаривала она. Через верх гроба в проход между скамьями скатился протяжный вопль.

Мужчины за ее вздрагивающей спиной переглянулись и, словно прочитав мысли друг друга, синхронно перешли к действию: пастор взял женщину за руку, вцепившуюся в край гроба, муж – за запястье гладящей руки. Этель попыталась вырваться и вскрикнула от боли.

– Отпустите! Не трогайте меня!

Но мужчины крепко держали ее, а муж только усилил хватку. Рука Этель покраснела. Этель взвыла еще раз, прежде чем они оттащили ее от гроба. Под тележкой осталась сиротливо лежать одна из ее черных туфель.

Муж повернулся к прихожанам и заискивающе улыбнулся.

– Моей жене стало нехорошо. Правда, дорогая? – Последние слова он произнес, обращаясь к ней самой.

Тело Этель обмякло, но мужчины не давали ей упасть. Муж сказал чуть громче, похлопав ее по руке:

– Я отвезу тебя к врачу, дорогая.

Этель посмотрела на свои руки, зажатые, словно в тисках, потом на лицо мужа и напряглась.

– Со мной всё в порядке. – Она обернулась и крикнула девушкам из Хэрроуфорда на задних скамьях: – Не слушайте их, девочки! Не позволяйте им…

Мэрилин и другие так и не узнали, о чем их хотела предупредить тетя Норы. Муж зажал ее накрашенные губы своей лапой и, не обращая внимания на стоны и сопротивление жены, вместе с пастором потащил ее мимо органа к потайной двери.

Элеонора

1973 год

– Витамины в таблетках – так я и поверила!

Элеонора попросила Ожье проверить, не подслушивает ли миссис Уоттл в коридоре, и, когда он сделал знак, что все чисто, дала волю эмоциям.

– То есть вы считаете, что это не витамины? – искренне удивился Ожье.

– Разумеется, это не чертовы витамины!

– А что тогда? Талидомид?

Элеонора покачала головой.

– Вряд ли. Даже если им не хочется, чтобы девушки заблевали всё вокруг, всем известно, что талидомид делает с новорожденными детьми. Его запретили еще несколько лет назад. Возможно, несколько детей в самом начале умерли от талидомида, но я не верю, что его продолжали выдавать, невзирая на побочные эффекты. Как я уже говорила, кто согласился бы усыновлять детей с врожденными изъянами?

– Если это не талидомид и не витамины, тогда что?

– Не знаю. Но в шестидесятые годы испытывали множество препаратов, что создавало потребность в большом количестве подопытных кроликов. Где еще, кроме Хэрроуфорда, можно найти так много подходящих лабораторных крыс? Приют у черта на куличиках, и сидят в нем те, кого общество в грош не ставит… Если у пациентки и умирал ребенок, то кому какое до этого дело?

Ожье нахмурился.

– Почему никто из девушек не обратился в полицию и не пожаловался на лекарства, губившие детей?

Элеонора приподняла брови.

– Ну да, ну да… Что, на ваш взгляд, сделали бы копы, если б одна из таких девчонок пришла и сказала: «Меня в Хэрроуфорд-Холле заставляли принимать витамины, от которых умер мой ребенок»?

Ожье раскрыл рот для ответа, но Элеонора ткнула в стажера пальцем и продолжила:

– Я сама скажу, что бы они сделали. Ни черта не сделали бы. Ей заявили бы: «Иди-ка ты, девочка, домой и забудь об этом».

– Но…

– Сами подумайте, Ожье. Как бы вы поступили, работай вы в то время в полиции? Только честно.

Стажер уткнулся в блокнот, держа ручку на весу.

«Он хотя бы задумался», – мелькнуло в голове Элеоноры.

– Ну-у… я бы сказал… – Ожье выпрямился и решительно фыркнул. – Я бы сказал: «Предоставишь доказательства – тогда поговорим».

– Какого рода доказательства?

– Таблетки, – ответил он, недоумевая, что тут непонятного. – Я отправил бы их на экспертизу, чтобы узнать, из чего они сделаны и вредны ли для организма.

– Хорошо. Итак, вам шестнадцать лет, вы в сотнях километров от семьи и знакомых. У вас только что умер ребенок, на ваших глазах вашего сына или дочь похоронили на жутком кладбище, и, когда вы наконец выбрались из Хэрроуфорда, причем сообразили, что ваш ребенок умер от так называемых витаминов, вы идете в полицию, и новоиспеченный констебль требует от вас предоставления доказательств. Что вы сделаете? Вернетесь на попутках к Дениз Монтагью и попросите у нее образец для анализа?

Ожье поджал губы.

– Я бы украл несколько таблеток перед отъездом и…

– Откуда вы знаете, где их хранят? Что, если их держат под замком, как медикаменты в родильном зале? Но вы продолжайте…

– Я позвал бы других девушек пойти со мной и заявить, что их дети умерли от тех же самых таблеток. Тогда даже коп задумался бы.

– Ой ли? Могу поспорить, что получилось бы еще хуже. Целая шобла «шалав» пришла жаловаться на смерть своих незаконнорожденных детей? Им бы сказали: радуйтесь, что вам больше не надо ломать голову, что делать с вашими ублюдками, и в будущем не раздвигайте ноги перед каждым встречным. И это в том случае, если получится убедить других девушек пойти в полицию вместе с вами.

Ожье нахмурился.

– А как же их семьи? И отцы детей? Они будут возмущены смертью ребенка.

– Вы так думаете? А если вам заделали ребенка еще десять лет назад?

Ожье хотел было возразить против такого допущения, но Элеонора не дала ему слова.

– Нет-нет, я хочу, чтобы вы сначала подумали. Вам было бы тогда… сколько вам было десять лет назад?

– Девять.

– О боже… Ладно, представим себе, что это было три года назад. Допустим, вы заделали ребенка Дженни, когда вам обоим было по семнадцать лет. Ой, нет, Дженни сама нагуляла ребенка, не так ли? В любом случае ее отправили в Хэрроуфорд рожать, а через несколько месяцев, когда вы завели себе новую подружку и думать забыли о Дженни и ребенке, если она вообще сказала вам, что забеременела, до вас вдруг доходят слухи, что ребенок умер. Какова будет ваша реакция?

Ожье открыл рот, тяжело вздохнул и пробормотал:

– Гора с плеч.

– Именно! Вы побежите к ней домой узнавать, что случилось и как она себя чувствует? Чтобы ее утешить?

– Да, – быстро ответил Ожье. – Может быть. – Он наклонил голову и примирительно добавил: – Я не знаю. Вы довольны?

– То есть не побежите. Но даже если вы придете к ней и она расскажет, что в Хэрроуфорде убили ее ребенка, обманом заставив ее принимать каждый день какие-то таблетки, которые выдавали за витамины, пойдете ли вы в полицию?

Он медленно качнул головой – всего один раз.

– Я бы ей не поверил.

– Родители тоже ей не поверят. Во-первых, они сгорают от стыда, они шокированы, что их сладенькая принцесса влипла в такую неприятную историю и ее пришлось ото всех прятать. Теперь она возвращается домой – и опаньки! Никакого ребенка, нечего больше стыдиться. Главное – помалкивать в тряпочку. Всем можно выдохнуть и делать вид, будто ничего не произошло. Ведь какая удача – ребенка закопали на кладбище в Хэрроуфорде вместе с памятью о том, что он вообще появился на свет… Как вы думаете, станут ли мать ребенка, ее парень, родители требовать во всеуслышание справедливости и отмщения за смерть малыша? И даже если это продолжалось много лет и будет продолжаться завтра и послезавтра, пока в Хэрроуфорде выдают эти таблетки и хоронят подопытных крысят, все остальные девушки тоже будут помалкивать. Последствия манипуляций Дениз Монтагью и шайки медсестер раз за разом хоронят с очередным мертвым ребенком.

Ожье лихорадочно записывал. Элеонора добавила:

– Но, как я уже сказала, возможно, все это неправда. Может быть, таблетки – действительно витамины. Нам, как и воображаемой девушке, явившейся в полицию, нужны доказательства. И так же, как она, мы не можем попросить у Монтагью образец.

– Почему же?

Элеонора покачала головой, сказав про себя: «Коттер, ты у меня в долгу».

– Потому что она, разумеется, даст нам настоящие витамины.

Ожье, записывая, кивнул.

– Вы думаете, убийца дал Стелле те же самые таблетки?

– Передозировка? Я об этом не подумала. – В конце концов, парень не совсем пустое место. – Скоро узнаем, когда криминалисты представят заключение. А пока будем надеяться, что где-нибудь завалялась пара баночек. Теперь, когда стало понятно, что искать, может быть, вы и Клэр сумеете раздобыть парочку этих таблеток.

– Что вы намерены делать, босс?

– Послушаю, как Монтагью будет изворачиваться, когда я спрошу у нее про так называемые витамины.

Джейн

1961 год

Как только мы вернулись домой, мама ушла. Она взяла с холодильника список покупок и корзину, но мне было ясно, что она просто не хочет меня видеть.

Я принялась за очередное платье, требующее обметки, но не могла оторвать глаз от обломков швейной машинки на полу. Мама нарочно их не убрала – мне в укор, чтобы показать, какая я бессовестная.

Мне захотелось пнуть чертовы обломки ногой, как вдруг в дверь постучали – резко, быстро, громко. Я замерла, затаив дыхание. Кто бы ни пришел, я не собиралась открывать.

Еще стук, быстрее и громче прежнего.

– Джейн? Ты дома? Это я, Гейл Литлджон. Гейл Уайтхолл.

Я точно не хотела открывать ни одному человеку по фамилии Уайтхолл, даже если ее поменяли на другую. Не дыша, я тихо сидела, чувствуя, как бешено стучит сердце.

– Послушай, Джейн, – раздался голос Гейл, – я слышала, что ты… ну, ты сама знаешь. Я подумала, что тебе надо с кем-нибудь поговорить, потому что… – Послышалась усмешка, затем Гейл перешла на шепот: – Я тоже брюхатая.

Я по-прежнему молчала.

– Впусти меня, давай поговорим.

«Оставь меня в покое, – мысленно сказала я. – Все меня ненавидят, зачем ты вообще пришла?»

– Я буду стоять здесь и стучать, пока ты не откроешь или пока твоя мама не вернется. Ты же этого не хочешь?

Когда я открыла, Гейл с порога уперлась взглядом в мой живот.

– Не повезло, малышка… Не слишком заметно, но Люси сообразила и распустила язык. – Она указала на обломки швейной машинки. – С мамой тоже не всё ладно?

Когда я кивнула, Гейл скорчила рожицу, словно говоря «а что ты хотела?».

Она прошла на кухню, я невольно остановила взгляд на ее животе. Большое платье с крупными белыми и оранжевыми цветами и белым воротником делало ее живот намного больше моего, но на самом деле оба были примерно одинакового размера.

– Ну и?.. – спросила она, садясь на стул. – Что говорит твой парень?

Я стояла у входной двери, желая, чтобы она побыстрее ушла, и тревожась, что мать придет и набросится на меня за то, что я кого-то впустила в дом. Но Гейл, похоже, не собиралась уходить, пока я не отвечу на ее вопрос.

– У меня нет парня.

– О боже, этот гад тебя бросил?

Я не знала, что отвечать, поэтому слегка пожала плечами, отведя взгляд от ее живота.

Гейл скривилась, фыркнула и спросила:

– Вино есть?

Когда я опять пожала плечами, она сказала:

– Ну тогда чай. И пирожное, если найдется. Я с голода умираю. Постоянно хочется есть. – Она положила руку на живот. – Дети, знаешь ли, высасывают из тебя все соки.

Я посмотрела на дверь.

– Мама психанет, если застанет тебя здесь. Ей за меня стыдно.

– Я ненадолго. Обещаю, малышка.

Выпив чаю с кексом, Гейл опять указала на мой живот.

– Ты знаешь, как это случилось?

Я сжала губы и отрицательно покачала головой. Она была первая, кто задал мне этот вопрос.

– Я так и поняла. Собиралась тебе рассказать в тот день, когда мы с Джеффом вернулись с Голд-Коста, но тебя и Люси, похоже, больше интересовала игра в классики. Простить себе не могу… – Гейл скорчила гримасу. – Я точно должна была рассказать. Должна. Я знала, просто знала. Ты же не такая, как Крисси Джонсон, правда?

И она рассказала. Все о тычинках и пестиках, во всех подробностях.

О господи…

Я уткнулась носом в свою чашку чая и боялась поднять глаза.

Немного посидев молча, Гейл вздохнула и, кряхтя, поднялась со стула.

– Я пойду, пожалуй, пока твоя мама не вернулась. – На пороге она обернулась. – Остается только пожелать тебе удачи, малышка.

Я выпалила:

– Они отправляют меня с глаз долой. Завтра. Посадят под замок в специальном доме. Куда раньше увезли Крисси.

Гейл молча кивнула и бросила на меня жалостливый взгляд.

– Все потому, что я сама виновата, но…

– Сама? – Гейл на долю секунды закатила глаза к потолку и сложила ладони под подбородком, как в молитве. – Чертово непорочное зачатие, а?

Не успела за ней закрыться дверь, я бросилась к раковине мыть чашки, чтобы мать не догадалась, что к нам кто-то приходил. Шестеренки в моем склеенном из кусочков мозгу двигались быстрее, чем тряпка в чашке под струей воды. Как верить всему тому, что Гейл рассказала о «тычинках и пестиках»? Но она тоже была беременна, причем первой из всех не отвернула от меня нос, как от куска гнилого мяса. И была единственной, кто объяснила, что случилось, не презирая меня за то, что у меня в животе зрел ребенок.

Я была не в силах остановить отправку в Хэрроуфорд, но одну вещь сделать все же могла. Сделать не сегодня и не завтра, но в один прекрасный день. Пусть даже на это уйдет несколько лет.

Начну с семейки Уайтхолл – миссис Уайтхолл с ее словами о «глупой маленькой подружке», Люси с ее Рвотным мальчиком и мяуканьем, но главное, с «бедного» мистера Уайтхолла.

Я пока не знала, как это сделаю, однако была уверена – они у меня еще попляшут.

На кухонном столе тикали часы. Неизвестно, сколько мне отпущено времени. Или смелости. Но, если я не сделаю этого еще до того, как вернется мама, я никогда потом не решусь. А сделать это обязательно надо.

Пощупав живот под платьем, я взяла «Теледекс»[6] и открыла страницу на букву Л. Кто-то должен знать правду о том, что произошло вечером в день свадьбы Гейл. Маме я не могла этого сказать, а уж самой Гейл тем более. Я торопливо набрала номер, все больше досадуя, как медленно возвращается на место диск телефона после набора каждой цифры.

Ну, давай же, давай!

Пошел сигнал вызова. Я уставилась на дверь в готовности бросить трубку на рычаг, если дверная ручка шевельнется хотя бы на тысячную долю сантиметра.

Три бесконечных гудка. Наконец голос. Слава богу! Очевидно, Тина уже ушла домой.

– Алло?

– Доктор Ланкастер? Это Джейн Макэвой. Я вообще-то знаю, кто отец ребенка…

Мэрилин

1961 год

Вращая мешалкой в баке, Мэрилин без остановки думала о багровой руке Норы, маленьком гробике и о том, как муж тащил Этель, зажав ей рот рукой, в потайную комнату. Похоже, помалкивать заставляли не только грязных шмар.

Тянулись часы. Мэрилин поняла, что в ее памяти ничто уже не сотрет вид обожженной руки Норы и блестящего гроба – ни шипение гладильных машин, ни разъедающая ноздри вонь хлорки, ни плачущие стены из базальтового кирпича, ни мозоли, облепившие руки и ноги, словно вспышка грибкового заболевания, ни грязная вода пополам со стружками мыла и хлоркой, от которой руки становились похожими на сырое мясо, ни застревавшая в горле еда, ни все больше и быстрее растущий живот, отчего приходилось чуть ли не каждый день ослаблять крючки и завязки на лифчике, трусах и платьях, ни даже изнеможение, из-за которого каждая простыня, которую она поднимала, ворочала, пропускала через каландр и вешала, казалась приличных размеров булыжником.

Вот что происходит, когда ты пытаешься сбежать. Или что-то сказать.

«Что я не должна позволять им делать, Этель?»

Мэрилин, как последняя дура, пыталась отгородиться от всех событий последних дней и вообразить хотя бы на несколько минут, что она находится где угодно, только не в Хэрроуфорд-Холле. Что она обычный тинейджер, живущая обычной жизнью, предвкушающая выходные с молочными коктейлями и длинными телефонными разговорами со школьными подружками о понравившихся мальчиках.

Какая глупая трата времени…

Каждый день похож на другой.

Все одно и то же.

Одно и то же.

Иногда, пока она неуклюже спускалась в прачечную, однообразие, тишина, беременность и изнеможение наваливались на нее таким грузом, что казалось, вот-вот внутри все сломается. Кости рассыплются, стуча по базальтовому полу, чавкающая масса мяса и внутренних органов – липкая, пористая, скользкая – вывалится наружу, и никто больше не сможет спуститься по ступеням в подвал, пока все это не засохнет и одна из девушек не соскребет останки лопатой и не выбросит их неизвестно куда.

Каждые два-три дня, когда часы в прачечной показывали 2:30 пополудни, а шипение гладильных машин и скрип каландров подчеркивали безмолвие работниц, сестра Чэпмен опускала свою палку на плечо одной из девушек, как сделала это с Норой-Сарой Тейлор перед тем, как та придавила и обожгла руку. Когда палка взмывала в воздух, все устройства прекращали шипеть и скрипеть, а стены переставали плакать. Так, по крайней мере, казалось Мэрилин. Сестра говорила: «Твоя очередь. Наверх!»

Девушка вытирала руки о подол просторного платья и проводила тыльной стороной ладони по лбу, смахивая грязный пот или, может быть, страх.

Жертва в сопровождении постукивающей палкой медсестры плелась мимо машин и других девушек. Шла медленно из-за огромного живота. Потом, поднявшись по ступеням, исчезала, шипение и скрип возобновлялись, стены опять начинали плакать.

На следующий день привозили новую девушку – к обеду, как доставили Мэрилин, или сразу после. Свежеобрезанные волосы, лицо испуганное и бледное, еще не мертвые глаза, живот мог быть разного размера – от едва заметного до большого и стеснявшего движения.

Однажды после обеда Мэрилин, к тому времени пробывшая в приюте две или три недели, развешивая на просушку простыни, увидела, как одна из медсестер ведет за руку девушку. Мэрилин сразу узнала в ней ту, кого накануне увели наверх, хотя теперь она была похожа на мокрую тряпичную куклу, словно из нее вынули все кости. Сестра подвела девушку к одной из шести маленьких кирпичных будок, стоявших в ряд в пятидесяти метрах от черного входа, втолкнула ее внутрь, закрыла дверь и заперла ее на ключ.

Увидев ту же сцену еще раз, Мэрилин кивнула собственным мыслям. Схема была донельзя проста: каждые два-три дня девушку хлопали по плечу в 2:30 после обеда и уводили наверх. На следующий день ее помещали в одну из будок, а вместо выбывшей привозили новенькую.

Мэрилин старалась вешать белье именно в тот момент, когда девушку, выбранную накануне, приводили в кирпичный сарайчик, а также не упускать прибытие новой девушки. Рассчитать время точно, особенно момент появления новенькой, удавалось не всегда. Похоже, время было единственным непостоянным элементом расписания, в остальном же процесс всегда протекал без изменений. На подъездной дорожке гудел мотор, робко хлопала дверца машины. Парадная дверь находилась вне поля зрения, но Мэрилин буквально кожей чувствовала, как гравий колет ноги новоприбывшей девушки, и внутренним зрением видела ее растерянное лицо, когда та волокла свой чемодан к входу в приют. Она чувствовала, с каким страхом новенькая стоит на пороге и нажимает на звонок.

Мэрилин, конечно, все поняла. Девушек забирали, когда подходил срок родов и они начинали работать слишком медленно, – от них не было больше толку из-за огромного живота. После рождения ребенка их отводили в сарай, но что с ними происходило после, Мэрилин не знала.

Она осмотрела собственный живот. Однажды – она понятия не имела, когда или каким образом, – долгая блеклая череда стирок, отжима и вывешиваний на просушку закончится. Когда она родит ребенка, ее тоже запрут в будке и… вероятно, отправят домой.

Домой!

Она не знала, радоваться или печалиться этой мысли, но прекрасно помнила, как стояла в кабинете заведующей, потея от стыда, смущения и страха, и та говорила ей о возвращении домой.

– Если, конечно, твоя семья захочет принять тебя обратно. И если у тебя вообще есть дом, помимо придорожной канавы.

Канава! Отныне это слово всегда будет напоминать ей о Норе-Саре Тейлор. И о трех безликих мужчинах, затащивших ее в автомобиль.

* * *

Тук-тук-тук.

Мэрилин взглянула на часы. 2:30. Теперь она стирала по одной простыне – живот стал слишком большим.

Тук-тук-тук. Тук-тук-тук.

Она ждала.

Тук-тук.

Палка опустилась.

– Наверх!

Но палка опустилась на плечо не ей, а Глории Брауни.

Мэрилин посмотрела на живот соседки. У Глории он был намного больше, чем у нее, больше, чем у любой девушки, кого она раньше видела. Такое впечатление, что срок Глории наступил и миновал, а о ней забыли, позволив животу расти дальше.

Глория вытерла руки, смахнула пот со лба и поднялась наверх по ступеням под конвоем медсестры во второй раз.

Вот и настал конец Глории Брауни. Она родит ребенка, потом ее отведут в сарай, и она навсегда исчезнет, как все остальные. Мэрилин забудет о ней, как забыла обо всех других.

Но Глория Брауни была не такая, как все другие.

Элеонора

1973 год

– Расскажите о витаминах в таблетках.

Монтагью уставилась на детектива. На лице заведующей не дрогнул ни один мускул, но Элеонора снова заметила, что та постукивает пальцем по руке. Надо будет напомнить Ожье зафиксировать этот факт.

– А что с ними не так?

– Начнем с того, что это были за таблетки.

Монтагью пожала плечами, все еще работая пальцем.

– Вы только что сами сказали – витамины. А точнее, мультивитамины.

– Я вам не верю.

– Глупости. На что вы намекаете?

– Вы всем говорили, в том числе верной миссис Уоттл, что давали девушкам витамины, но на самом деле это был какой-то неиспытанный препарат. Что-то вроде талидомида, вызывавшего дефекты у новорожденных или их смерть. И это хорошо объясняет – вы согласитесь? – двадцатипроцентную смертность среди новорожденных.

Нижняя губа Монтагью дернулась и сдвинулась в бок. Совсем чуть-чуть. Она явно нервничала.

– Как я уже сказала, вы говорите глупости.

Элеонора пытливо посмотрела на заведующую.

– Вас кто-нибудь попросил давать эти таблетки девушкам? Платил вам за это? Или вы сами организовали некий подозрительный фармакологический эксперимент?

– Ваши фантазии и беспочвенные обвинения становятся смехотворнее с каждой минутой, детектив.

– Тогда почему вас не удивляло, что двадцать процентов рождавшихся здесь детей умирали?

Монтагью облизнула губы. Элеонора мысленно улыбнулась. Курс жестов и мимики оправдывал затраченное на него время. Старшая медсестра явно что-то скрывала.

– По одной таблетке в день на шмару – так вы, кажется, говорили? И знаете что? Одна эта фраза вызывает у меня подозрения. Очень глубокие подозрения.

– Повторяю: по свидетельству ирландского отчета, дети умирали и умирают постоянно. Особенно когда рождаются у…

– Знаю – у женщин, не побывавших в церкви в белом платье. Если речь идет всего лишь о витаминах, вы ведь не откажетесь предоставить несколько таблеток для анализа?

У Монтагью затвердела спина. Заведующая уклонилась от прямого ответа на вопрос.

– Ой, ради бога, персонал их тоже принимал, и никто не умер.

– Вы имеете в виду, никто, кроме Стеллы? – многозначительно спросила Элеонора.

Монтагью нахмурилась и покачала головой.

– Это смешно. Стелла умерла не от мультивитаминов. Сколько раз вам повторять? Эти таблетки безвредны.

Элеонора не смогла удержаться, чтобы не приправить возмущением каждое слово.

– Откуда вы можете знать, от чего не умерла Стелла, еще до заключения криминалистов? Кроме того, если другие принимали таблетки и не пострадали, то хочу напомнить, что талидомид тоже считался совершенно надежным препаратом для лечения целого ряда заболеваний – от простуды до панических атак у не беременных женщин, миссис Монтагью. Потому что у них это лекарство не поглощалось зародышем.

Монтагью ответила яростным взглядом.

– Повторяю: таблетки не имеют никакого отношения к похороненным детям. Это не талидомид и…

– Не надо мне говорить, чем они являются или не являются. Просто дайте мне несколько штук, чтобы я могла их проверить.

Заведующая повела головой и пожала плечами.

– Они у нас закончились. Мы раздали остаток последним пациенткам.

– Какое удачное совпадение! Как и все связанное с вами и с этим делом, миссис Монтагью…

Элеонора была взбешена. Веселый получится разговор с Коттером сегодня вечером… Пора сменить тактику.

– Была ли Стелла Чэпмен беременна? Просила ли она у вас помощи?

Монтагью вскинула брови.

– С чего вы взяли?

– Миссис Монтагью, моя работа – собрать все сведения о жертве убийства. Но я не обязана объяснять вам или кому бы то ни было, как ко мне попала та или иная информация. Будьте добры, отвечайте на вопрос.

– Стелла – глупая женщина.

– Глупая лярва – так, кажется, вы ее назвали?

Старшая медсестра сохранила невозмутимость.

– Уж кому, как не ей, лучше знать. Десять лет проработала здесь и ничему не научилась.

– Кто отец ее ребенка?

– Понятия не имею.

– Встречалась ли она с кем-нибудь здесь вчера вечером?

– Понятия не имею.

– Что вы собирались для нее сделать, обещая, что все будет улажено через пару недель?

Монтагью нахмурилась и отрезала:

– Не ваше дело!

– Стелла мертва, миссис Монтагью. С момента ее смерти все, что с ней связано, – мое дело.

Монтагью раздраженно вздохнула.

– Я собиралась помочь ей прекратить беременность.

– Почему? Разве вы не против абортов?

Заведующая опять начала стучать указательным пальцем по тыльной стороне другой ладони.

– Она спросила, могу ли я… Я сказала «да». Это не меняет мое отношение к абортам. Я дала ей номер телефона знакомого врача. Человека, который сможет сделать это безопасным способом.

– Не с ним ли она встречалась здесь вчера вечером?

Монтагью покачала головой.

– Нет, он живет в Арарате.

– Фамилия, телефон, адрес?

Монтагью не пошевелилась и ничего не сказала.

– Вас что-то останавливает? – спросила Элеонора.

– Я не понимаю, зачем его вмешивать в эту историю.

– Вы шутите? Он должен был сделать Стелле аборт. Теперь она мертва, а вы не понимаете, как он замешан в этой истории?

Издав еще один длинный вздох, Монтагью порылась в картотеке, вытащила визитную карточку и с подчеркнутым раздражением сунула ее детективу.

– «Адъюнкт-профессор акушерства и гинекологии Говард Ланкастер», – прочитала Элеонора. – Тот самый Ланкастер, который принимал здесь роды и подписывал свидетельства о смерти?

Монтагью подчеркнуто шумно выдохнула воздух и кивнула.

– И он же делает аборты?

– Я так думаю. Теперь они законны, и аборт может сделать себе любая лахудра.

– Лахудра вроде Стеллы?

Монтагью посмотрела на детектива, выгнув брови дугой.

– Это вы ее так назвали.

Элеонора спрятала визитку в карман и решила сменить тактику еще раз. У нее сложилось стойкое впечатление, что Монтагью предугадывала все ее вопросы.

– Существует ли в природе мистер Монтагью?

– Что вы сказали?

– Есть ли у вас муж, миссис Монтагью?

– Какое это имеет отношение ко всему?

– Выдам вам один секрет. Я прослужила в полиции почти пятнадцать лет и честно скажу: мне ни разу не доводилось расследовать односложное убийство.

Хорошо, что с ними не было Ожье, иначе он, чего доброго, ляпнул бы: «Но ведь это ваше первое и пока единственное расследование, босс».

– Итак, – продолжала Элеонора, – когда я говорю, что обязана собрать всю информацию, способную помочь в розысках убийцы Стеллы, то именно это я и делаю. Даже если вы или кто-то еще считаете, что это не относится к делу. То, что кажется не относящимся к делу вам, вполне может стать уликой, изобличающей преступника. Повторяю: существует ли в природе мистер Монтагью?

– Это просто нелепо! – Заведующая скривила губы. – Он умер много лет назад. Мне повезло найти работу в Хэрроуфорде вскоре после его смерти, и с тех пор я безвыездно проживала здесь. – Она взяла со стола ручку. – Вы довольны?

– От чего он умер?

Монтагью приоткрыла рот и скорчила гримасу.

– От несчастного случая.

Элеонора, ничего не говоря, ждала продолжения.

– Ох, какого черта! Он поел рагу и… – Монтагью замолчала, уставившись на большое пресс-папье на столе.

– И?..

– Оказалось, что грибы были ядовитые.

– Он поел рагу и умер, а вы?

– Я – нет.

– Уточните – вы не ели рагу или ели, но не умерли?

– Я не ела рагу, потому что не люблю грибы. Я приготовила это блюдо для него. Как лакомство. На его день рождения.

– Давайте подведем итог. Два человека, с которыми вы имели дело на ежедневной основе, умерли от отравления ядовитыми веществами, не так ли?

Монтагью встала из-за стола.

– Я вижу, что вы для себя уже всё решили. Я отравила своего мужа и через пятнадцать лет – Стеллу?

– Хорошо известно, что убийцы, совершившие преступление один раз, избежав наказания, нередко начинают верить в собственную безнаказанность и совершают новые убийства.

Строка, прямиком взятая из материалов курса «Серийные убийцы», однако Элеонора не собиралась игнорировать факты.

– Если человек дурак, то он, возможно, так и сделает, но я вас разочарую, детектив, – я отнюдь не дура. Что, если убийца Стеллы знал, каким образом умер мой муж, и поэтому решил отравить, а не задушить или зарезать ее? Да еще выбрал тот вечер, когда у меня не было алиби, зная, что я первой обнаружу труп и вызову полицию? И что это немедленно навлечет на меня подозрения? Вот только смерть моего мужа никак не связана со смертью Стеллы. И вообще – с меня хватит. Сообщите фамилию и номер телефона вашего начальника, которые, как я думаю, вы обязаны предоставить в том случае, если у меня возникнут серьезные сомнения в связи с вашими методами расследования. А они возникли. Вы думаете, это я отравила своего мужа? Проверьте полицейские архивы. Дэвид Монтагью умер тридцать первого декабря пятьдесят восьмого года. Пока вы будете бегать, выяснять и убеждаться, что я не убивала мужа, я поговорю с вашим начальником о некомпетентности его подчиненной.

Элеонора записала данные Коттера на вырванной из блокнота странице и передала Монтагью, взвешивая в уме, что сказать боссу, чтобы он не отстранил ее от расследования. И стоит ли вообще пытаться. Мир мертвых младенцев, малолетних матерей, фальшивых витаминных таблеток и бюрократии, позволявшей выдавать фальшивые свидетельства о рождении, по определению безумен. Неудивительно, что в нем происходят еще и убийства.

Диалог надо было как-то направить в нужное русло, но, когда она хотела задать очередной вопрос, дверь распахнулась.

– Босс, мы кое-что нашли! Вы не поверите! Вы должны сами на это посмотреть.

Элеонора обернулась и, увидев Ожье и О’Салливан, не удержалась от резкости:

– Вас не учили стучать?

Возникла неловкая пауза. Ожье поднял руку и постучал. Элеонора закатила глаза.

– Что у вас там?

– Я не уверен… – промямлил Ожье, указав на Монтагью.

– Ох, какого черта, она здесь начальница. Что бы вы ни нашли, она, вероятно, уже в курсе.

– Учитывая обстоятельства, не думаю, – ответил Ожье.

– Говорите уже!

– Один из них похищен.

– Один из кого или чего, Ожье?

Стажер облизнул губы, глянул на местного констебля и перевел взгляд обратно на Элеонору. Неуверенность на его лице реально ее бесила.

– Один из детских трупов, босс.

Джейн

1961 год

Утро взорвалось градом, стучащим по железной крыше. Дрянь-дрянь-дрянь-дрянь. Не лучше стрекота маминой швейной машинки.

Я заставила себя подняться с кровати, доплелась до кухни со старым чемоданом, уложенным накануне вечером, и прислонилась к дверному косяку. Мама сидела за столом, тупо глядя на скрещенные линии на зеленом линолеуме. Она надела свое лучшее синее платье, напудрилась и накрасилась. Но все это не для меня. Мама прихорошилась для водителя, чтобы тот не подумал, будто меня действительно нашли в канаве, хотя я и забрюхатела в четырнадцать лет.

Подняв глаза, она наконец заговорила со мной:

– Если тебе кто-то встретится по дороге, скажи им, что ты будешь жить у тети Молли, потому что ей нездоровится. Хорошо? У сестры твоего отца. Ты едешь за ней ухаживать. В Брум. Хорошо?

Я даже кивать не стала. Кого я, черт возьми, могла встретить? Я приготовила для себя кашу, но, когда села есть, меня вдруг начало тошнить от одного ее вида. Мама ушла в гостиную и присела за стол, на котором раньше стояла швейная машинка. Теперь ее там не было.

Мне очень хотелось рассказать ей о мистере Уайтхолле. Извиниться. Очень хотелось. Гейл просветила меня насчет пестиков и тычинок, и теперь я понимала, что он со мной сделал. Но эта кирпичная стена… и то, как мать орала на меня, когда я бросила ее швейную машинку на пол… Нас с таким же успехом мог разделять Тихий океан.

В любом случае мать и не подумала передо мной извиниться. За то, что сговорилась с доктором Ланкастером у меня за спиной, за то, что отправляет меня вон из дома сидеть под замком в приюте. Нет, она нарядилась в свое лучшее синее платье, превратив мое существование в ад, а тут еще град барабанит по крыше…

Внезапный громкий стук в дверь заглушил стук градин и заставил нас обеих вздрогнуть. Мама разгладила подол и быстро, снизу вверх, провела ладонями по щекам, как будто это могло придать ей более презентабельный вид. Чего не сделаешь, чтобы произвести хорошее впечатление…

– Это, должно быть, водитель, – произнесла она картонным голосом.

Каждая клеточка моего мозга вопила: «Не прогоняй меня! Почему я должна куда-то уезжать?» Но кирпичная стена была так высока, что мне оставалось сидеть за столом и делать вид, будто меня не волнует предстоящий отъезд. Маме-то можно больше не беспокоиться. С глаз долой – из сердца вон. Избавилась от меня, как от поломанной швейной машинки.

Если ей все равно, что я уезжаю, то значит, и мне должно быть все равно. Я вытерла глаза, чтобы не показывать слез.

Мама посмотрела на ворох одежды, требующей починки, на стол, где раньше стояла швейная машинка.

– Тебе пора, – сказала она громким шепотом, как будто мы были не одни в комнате. – Все уже решено.

В дверь стукнули четыре раза.

– Ну же, – прошептала мама, кивнув на дверь и поднимаясь.

Я взяла чемодан, повесила на плечо старую сумочку кремового цвета, которую мама бросила на мою кровать вчера вечером, и застыла на месте, словно мое тело наполнили свинцом.

На пороге стоял мужчина. Черный костюм. Бритая голова.

Мама на полсекунды растерялась.

– Доброе утро! – Фальшивая улыбка, голос мамы яркий и круглый, как новенькая шпулька, руки опять разглаживают платье. – Вы и есть Макс? Как дела?

Мужчина с армейской стрижкой, не ответив, задрал левый рукав и демонстративно посмотрел на серебристые часы с черным ремешком.

Мама обернулась ко мне.

– Ступай! Не будем заставлять господина ждать, – пропела она слащавым голосом. Повернувшись к Максу, сказала: – Она уже идет, она готова, предвкушает поездку. – Голос матери на одну-две ноты повышался с каждым словом. Добравшись до слов «предвкушает поездку», он сделался ломким. Все понимали, что она ведет себя как последняя дура.

– Извините, – сказала мама, заставив себя понизить голос и закашлявшись. – Извините, я… – И окончательно замолчала.

Мужчина на пороге так ничего и не сказал. Град продолжал барабанить по крыше. Водитель слегка повернул квадратную голову, окинул маму взглядом с макушки до пят и вперил взгляд в меня.

Я не пошевелилась и все еще стояла у кухонного стола, потому что знала: вот-вот зазвонит телефон и Тина крикнет: «Это ошибка! Лягушка не отложила икру. Тебе не нужно никуда ехать с Максом».

Телефон не зазвонил. Макс нахмурился. Я не хотела, чтобы он подумал, будто я его боюсь, поэтому выпятила челюсть, откинула назад плечи и направилась к выходу.

Когда я проходила мимо матери, она сделала шаг вперед и сказала:

– Подожди!

Все клеточки моего тела возликовали, ожидая, что она сейчас обнимет меня и скажет Максу, чтобы он уходил. Я ошиблась. Подол синего платья чиркнул по моим ногам, мать сбегала на кухню и вернулась с коричневым бумажным пакетом.

– Я приготовила для тебя обед, – пояснила она, протягивая пакет. Потом перевела взгляд на водителя. – Извините, я о вас не подумала. Я не хотела…

Макс скривил губы, покачал головой и пошел по дорожке к машине. Я взяла пакет у матери и отвернулась.

– Ну что ж, до свиданья! – сказала она все тем же фальшивым голосом так, чтобы водитель услышал ее, словно провожала меня в школу и я была обычной ученицей, а не беременной неудачницей, которую ей не терпелось вытолкать за дверь.

– Угу, – буркнула я, надеясь, что мой голос прозвучит равнодушно.

Держа чемодан в одной руке, а пакет с обедом в другой, с перекинутой через плечо старой сумочкой, я прошла за водителем по короткой дорожке. Град сменился дождем, злой ветер швырял в лицо влажные капли. Я отвернулась и тут увидела, как в щель между шторами выглядывает мистер Батлер. Он смотрел прямо на меня и даже помахал рукой. Что мне следовало делать? Я притворилась, что не вижу его, и прошла вслед за Максом через железную калитку, скрепленную проволокой. Одна из петель сломалась вскоре после смерти папы, и у мамы не дошли руки ее починить.

У дороги стоял большой угловатый автомобиль – точно такой же мистер Уайтхолл купил за несколько месяцев до свадьбы Гейл. Люси однажды притащила меня в их гараж посмотреть на обновку, хотя я сказала, что машины – самая скучная штука на свете.

– Только не эта, – заявила она. – Эту привезли из Германии. Видишь золотые значки? И кнопочки, куда ни глянь. Если эту нажать, все двери закроются на замок.

– Зачем их закрывать? – не поняла я.

Люси глянула на меня на манер, как ее мать начала поглядывать после того, как они разбогатели, и пропустила вопрос мимо ушей.

– Машина обошлась в целое состояние, но очень нравится папе. Он говорит, что мы заслужили такую роскошь. – Посмотрев на меня, Люси добавила: – Ведь он так много работает…

В обычный день меня распирало бы от желания рассказать Люси, что я поеду на таком же, как у ее отца, автомобиле, и попросила бы маму не рассказывать ей о приехавшей за мной большой дорогой машине раньше меня. Однако сегодняшний день не был обычным. Поэтому я подошла к автомобилю молча.

Я знала, что мама будет стоять в дверях, сцепив руки ниже пояса, и следить, действительно ли я села в машину и уехала. Я не стала оборачиваться. Какой смысл? Кроме того, она даже не выйдет из прихожей, чтобы никто, особенно мистер Батлер, ее не увидел. Еще отчаяннее она будет желать, чтобы никто не увидел мой выпирающий живот, когда меня будут увозить помогать тетке Молли в Бруме.

Макс буркнул: «Сядь на заднее сиденье и пристегнись». Я открыла дверцу, сначала засунула в салон чемодан, потом села сама, не обернувшись и не помахав на прощание. Пусть у мамы не будет ни одной причины сожалеть о своих словах насчет горы с плеч.

Как только я закрыла дверцу, раздался громкий щелчок – все четыре язычка дверных замков опустились вниз.

Мэрилин

1961 год

Визжали так пронзительно и громко, что Мэрилин подумала, будто во дворе режут свинью. Но тут свинья человеческим голосом закричала: «Отдайте моего ребенка-а-а!»

Стоя на верхней площадке лестницы с корзиной, в которой лежала единственная тяжелая мокрая простыня, Мэрилин обернулась посмотреть, услышал ли крик кто-нибудь еще.

О да. Они услышали. Шипение, скрип и бульканье на короткий момент прекратились, и сорок шесть голов повернулись к двери. Сестра Чэпмен крикнула: «Не останавливаться!»

Головы вернулись в прежнее положение – лицом к бакам и машинам, – как вдруг в стены из базальтового камня ворвался еще один вопль. Руки опять на мгновение прекратили работу, пока не раздался коллективный вздох и часовой механизм снова не начал свое монотонное движение.

Мэрилин толчком открыла дверь черного входа и вперевалку направилась к бельевой веревке. Свинья неистово завизжала в третий раз.

– Отдайте моего ребенка-а-а!

Мэрилин обернулась на звук, уже поняв, кто мог так кричать.

Глория Брауни.

Как и всех остальных девушек, ее привели к будке через сутки после того, как похлопали палкой по плечу и отконвоировали наверх. Но, в отличие от других, Глорию тащили к сарайчикам двое человек. Чем больше та извивалась и брыкалась, тем крепче сестра Чэпмен и заведующая держали ее за руки и тем быстрее тащили за собой.

Глория выдвинула одно плечо как можно дальше вперед, пытаясь освободиться от хватки заведующей, и, когда повернула голову, заметила Мэрилин. Та хотела было потупить взгляд, сделать вид, что не видит Глорию Брауни и не слышит ее поросячий визг, но что-то в лице девушки побудило Мэрилин не отводить взгляд. Глория спокойно, обдуманно снова открыла рот для крика, встретилась глазами с Мэрилин и даже немного наклонилась в ее сторону. Да, она собиралась что-то громко выкрикнуть, чтобы Мэрилин могла услышать. Что-то важное. Что-то такое, о чем Мэрилин должна знать…

Она тоже подалась вперед, словно хотела сократить пространство между ними и позволить Глории без труда сообщить свою тайну даже шепотом. Сделала шаг в сторону домиков. Губы Глории округлились, готовясь произнести первое слово, но из них вырвалось лишь слабое «ох». Прежде чем она успела выговорить первый слог, не говоря уже о целом слове или фразе, сестра Чэпмен ударила ладонью по ее раскрытым губам и, зажав ей рот, заставила откинуть голову назад. Обе женщины быстро подтащили Глорию к сараю.

Сначала Этель, теперь Глория…

Внезапно сестра Чэпмен отдернула руку и уставилась на свою ладонь.

– Она меня укусила! – долетели до Мэрилин ее слова. Почти сразу раздался звук пощечины.

Изо рта Глории с шумом вырвался воздух, голова свесилась, ноги подкосились. Теперь ее ступни волочились по траве, колени беспомощно поджались, туловище выгнулось. Серое платье слишком большого размера, потому что она уже родила, висело на ней, делая Глорию, как и всех остальных до нее, похожей на тряпичную куклу.

Закрепляя простыню на веревке, Мэрилин наклонила голову и увидела, как сестра Чэпмен и заведующая втолкнули Глорию в домик, вошли туда сами и закрыли дверь.

Мэрилин отвернулась. Что толку переживать за Глорию Брауни? Чем Мэрилин могла ей помочь? Насаживая прищепки, она попыталась раз и навсегда выбросить Глорию из головы. Только как это сделать, если та не прекращала кричать?

Вопли Глории проникали в уши во время вечернего чая и даже в тот момент, когда Мэрилин отрыгивала таблетку.

В той, другой жизни она слышала, что роды причиняют адскую боль, будто тебя разрывает надвое, заставляют тебя орать и просить пощады. Но Мэрилин не слышала, чтобы кто-либо в Хэрроуфорде кричал так, как Глория. Никто никогда даже не хныкал. Так что не всему следовало верить.

Она зажимала ладонями уши, умоляя Глорию прекратить крики. Но дикие вопли не прекращались, налетали снова и снова. И звуки глухих ударов.

Мэрилин не могла бы сказать, как долго пролежала в постели, пока не решила, что с нее хватит. Глории Брауни не требовалось вставать ни свет ни заря и весь день работать в прачечной. Видит бог, пора пойти и попросить ее заткнуться.

Мэрилин медленно поднялась с кровати. Живот стал совершенно огромным и постоянно мешал. Даже распустив все завязки на платье и нижнем белье, она ни на секунду не могла найти удобное положение – ни сидя, ни лежа, ни во сне, ни стоя, ни таская тяжелые простыни.

Мэрилин сунула ноги в обрезанные резиновые сапоги, вытянула в темноте руки перед собой и направилась к двери. Открыв ее, она попыталась вспомнить, сколько дней и ночей прошло после первой попытки побега. Мысли о том, чтобы украсть ножи по ночам, несмотря на полное изнеможение от работы, проделывать лаз в живой изгороди, теперь вызывали смех.

Она вышла в коридор, почти не сомневаясь, что все поступят точно так же, потому что их тоже достал постоянный шум. Однако в коридоре стояла тишина. И Мэрилин поняла почему. Все дело в чертовых таблетках.

Ноги помнили, как далеко от двери находится лестница и сколько ступенек придется преодолеть, прежде чем она спустится на черно-белые кафельные плиты холла. После этого достаточно выйти через черный ход и по траве подойти к домику.

Мэрилин добралась до последней ступеньки, как вдруг к воплям Глории примешался новый звук. Шорох шин на гравийной дорожке, затем в окна по обе стороны парадного входа ударил свет фар. Она замерла, вцепившись в перила. Свет погас, хлопнула дверца автомобиля, у парадной двери послышались шаги.

Надо что-то быстро предпринять. На то, чтобы взбежать вверх по лестнице, не было времени. К тому же она со своим животом не могла никуда «взбежать». Оставался единственный вариант – Мэрилин свернула в коридор, как будто шла на завтрак, нырнула в кухню и притаилась за дверью. Теперь оставалось только надеяться на удачу.

– …с ней были одни хлопоты с самого начала. А теперь еще это…

Говорила старшая медсестра. Она была взбешена.

В фойе зажегся свет. По мощенному плиткой полу застучали шаги двух человек, открылась входная дверь.

– Ты, как я погляжу, не торопишься, – пролаяла заведующая.

Ей ответил мужской голос:

– Как любой нормальный человек, я спал. Дело не могло подождать до завтра?

– Еще чего! Чтобы все могли полюбоваться? Включи мозги, Макс.

В ответ хмыкнули. Снова шаги. На этот раз они приближались к Мэрилин. Она зажала ладонью нос и рот, стараясь дышать тише, съежилась.

В коридоре, моргнув, зажглось освещение. Свет лужей растекся под дверью кухни.

– Я что-то не уверен, – сказал Макс. – А если кто-то начнет ее искать, задавать вопросы?

– Ой, ради бога! За этой никто в жизни не приедет, – ответила заведующая. – Даже семья, где она была на воспитании, от нее отказалась. – Возникла пауза. – Она переспала с мужем приемной матери.

– Ух ты. А как насчет… я не знаю… госорганов? Что, если ее будет разыскивать полиция?

– Ей уже шестнадцать лет. Нам достаточно сказать, что она уехала и мы не знаем, где она сейчас. Так что кончай скулить.

– Ладно, ладно… Но мне это все равно не нравится.

– Ты слышишь, как она орет и долбит в дверь? – спросил другой голос. Голос сестры Чэпмен. – И это еще не самое худшее. Она все поняла, Макс. Так что, если мы не заткнем ей рот раз и навсегда, пиши пропало. Знаешь, что еще тебе не понравится? Когда к тебе постучат в дверь, чтобы конфисковать страшилище, которое ты называешь автомобилем.

– Я просто говорю…

– Ты хочешь, чтобы она всем разболтала? – перебила его сестра Чэпмен.

– Такие, как она, шалавы – угроза обществу, Макс, – почти ласково сказала заведующая. – Моральные извращенки или умственно неполноценные.

Мэрилин с облегчением прикрыла глаза, когда они прошли мимо кухни и открыли дверь черного входа.

– А некоторые из них, как эта, и то и другое.

– Ладно, – произнес Макс. – Давайте тогда побыстрее закончим.

Дверь закрылась.

Мэрилин лихорадочно соображала. Макс приехал на машине. А значит, ворота открыты. Достаточно выйти по дорожке с территории приюта и повернуть налево.

Нельзя терять время. Что бы они ни делали, чтобы заткнуть рот Глории Брауни, на это, возможно, уйдет всего одна минута, а на то, чтобы выйти на дорогу и спрятаться в кустах, потребуется пять-шесть минут. Когда Макс уедет, можно будет без риска остановить попутку.

Сейчас или никогда.

Мэрилин на цыпочках подошла к задней двери и потрогала ручку, затем медленно-медленно нажала на нее, пока язычок замка со щелчком не спрятался в двери. Удерживая ручку в нажатом положении, она открыла дверь ровно настолько, чтобы выглянуть наружу и увидеть три фигуры, идущие к будке, где держали Глорию.

Вопли и стук не ослабевали ни на минуту. Надо отдать ей должное – Глория была бесстрашна и настойчива.

Не сводя глаз с трех фигур, Мэрилин немного приоткрыла дверь, помедлила несколько драгоценных секунд и открыла ее шире. Трое почти подошли к домику. Облака на небе сдвинулись, и Мэрилин смогла отчетливее разглядеть, что заведующая несет что-то похожее на чемоданчик для инструментов. Он наводил на мысль о зубных врачах.

Дрожа от страха, что кто-нибудь обернется и увидит ее, Мэрилин открыла дверь достаточно широко, чтобы выскользнуть. Если выбежать прямо сейчас, через несколько секунд она успеет обогнуть здание сбоку и скрыться из виду. Если повезет, к тому времени, когда заведующая и остальные вернутся, она уже выйдет из ворот, возможно, даже остановит попутку, сядет в нее и согреется. Будет в одном шаге от свободы. А они даже не поймут, что ее уже и след простыл. Утром, когда ее отсутствие заметят, никто не сможет сказать, как и в котором часу она убежала.

Пора перестать думать о том, как совершить побег, и начать действовать. Не откладывая.

Мэрилин посмотрела на угол здания, за которым открывался путь к свободе, потом снова на домик. Сделала два быстрых шага, следя за фигурами.

Мужчина посветил фонариком на дверь сарая, сестра Чэпмен вставила ключ в замок. Заведующая с чемоданчиком для инструментов стояла поодаль.

Глория все еще кричала и глухо долбила в дверь.

Мэрилин сделала еще один шаг, но повернула обратно. Зачем заведующей инструменты и помощь мужчины? Чтобы заставить замолчать малолетку? «Заткнуть ей рот раз и навсегда»?

Она сделала два новых маленьких шажка к свободе, но не могла оторвать взгляд от происходящего возле домика. Сестра Чэпмен отступила в сторону, мужчина открыл дверь.

Мэрилин не знала, чего ожидать, но уж точно не Глорию, выскочившую из сарая с бешеной прытью и криком «отдайте моего ребенка, сволочи!». Она сбила мужчину с ног.

Мэрилин против воли молча встала на сторону Глории и представила себе, как они обе убегают со всех ног по дорожке, сворачивают налево, вырываются на свободу. Однако мужчина в мгновение ока оправился, обхватил Глорию и втащил ее обратно в будку. Заведующая и сестра Чэпмен вошли вслед за ними, дверь захлопнулась.

Пора двигаться, и как можно быстрее. Наконец-то представился шанс вырваться на свободу.

Мэрилин не интересовало, что сделают с Глорией Брауни. Она ничем ей не обязана. Подругами они тоже не были.

Еще один шаг на волю. Какая разница, что там в чемоданчике заведующей. Или каким образом они будут затыкать Глории рот.

Еще один шаг, и Мэрилин свернет за угол здания…

И тут крики Глории Брауни резко оборвались.

Элеонора

1973 год

Элеонора услышала, как кто-то тихо ахнул у нее за спиной, и, резко обернувшись, увидела зажимавшую рот рукой Монтагью. Новость о пропавшем из могилы ребенке явно вывела ее из равновесия. Или это не более чем ловкий трюк?

Детектив подала знак двум констеблям выйти из кабинета и, перед тем как закрыть за собой дверь, взглянула на заведующую. Та сидела в большом кресле, прижав одну руку к губам, а другой быстро-быстро постукивая по пресс-папье.

Элеонора обратилась к Ожье:

– Что значит «похищен»?

– То и значит, босс. Я был на кухне, искал таблетки, а Клэр, то есть констебль О’Салливан, осматривала территорию, на случай если убийца что-нибудь обронил. Скажем, ампулу из-под яда, которым была убита Стелла Чэпмен.

«Насмотрелся глупых уголовных сериалов, – подумала Элеонора. – Ничуть не лучше миссис Уоттл».

– Ничего не найдя поблизости, – продолжал Ожье, чей официальный тон почему-то дико раздражал Элеонору, – она расширила поиски до кладбища и тщательно проверила каждый ряд могил. Очень старалась, должен заметить. – Стажер быстро улыбнулся коллеге-констеблю. – И нашла.

– Что нашла? – Этот вопрос Элеонора адресовала О’Салливан, но ответил на него Ожье:

– Гроб. Маленький, беленький… Он просто лежал…

– Ожье, пусть доложит констебль О’Салливан.

Ожье открыл пресловутый блокнот и, пока О’Салливан говорила, водил кончиком карандаша по строчкам, кивая и хмыкая, словно проверял точность доклада.

– Все было так, как сказал Роланд… констебль Ожье, мэм.

Ожье ткнул ее в бок.

– Называй ее «босс».

– Ой, хорошо. Так что, мэм, я нашла маленький белый гробик. Я таких раньше не видела. Уж слишком он мал. И он там лежал такой поломанный и… сиротливый.

– Сиротливый?

Чему, черт возьми, сегодня учат новичков в академии полиции?

– Я имею в виду, что других выкопанных гробов там не было, мэм. Он лежал на холодной сырой земле. Если бы мне пришлось там лежать, я бы тоже почувствовала себя сиротливо.

В академии, очевидно, ввели какой-то сентиментальный курс «Сочувствие для тупиц». Сочувствие, конечно, хорошее качество… но не к неодушевленным же предметам вроде гробов?

– Давайте придерживаться фактов. Гроб был вскрыт?

– Да, сэр… босс. Крышка была отжата ломиком или еще чем-то. Рядом валялись деревянные щепки. Когда я заглянула в гроб, то ожидала увидеть маленький скелет, мэм, в белом саване или крестильной сорочке…

– Факты, констебль, а не то, что вы надеялись увидеть!

– Да, мэм. Ну, факт – это то, что человек, выкопавший гроб, забрал ребенка.

– Вы уверены?

– Гроб был совершенно пуст, мэм. Бедного малыша и след простыл.

– На ваш взгляд, гроб выкопали недавно или он пролежал там некоторое время?

О’Салливан и Ожье переглянулись.

– Похоже, что вчера вечером, босс, – ответил Ожье. – Земля явно свежая. И трава вокруг примята.

– Следы ног?

– Тот, кто это сделал, разровнял землю лопатой.

– Лопаты, конечно, на месте не оказалось?

Оба констебля отрицательно покачали головами.

Элеонора повернулась к О’Салливан.

– Что вы предприняли?

– Я дунула в свисток, и сразу прибежал Роланд.

Ожье заулыбался во весь рот, словно они были шестнадцатилетними подростками, жонглирующими жарким летним днем у бассейна двумя мячиками одной рукой. «Кто бы сомневался… Прибежал, поди, как миленький», – подумала Элеонора.

– Клэр показала мне могилу, потом мы пришли сообщить вам, босс.

– Оставив место без присмотра?

Констебли опять переглянулись.

– Рядом никого, кроме нас, не было, босс, – сказал Ожье.

– Черт знает что… Ладно, показывайте, где это. И молитесь, чтобы там никто не успел наследить.

* * *

Элеонора встала за бетонным надгробием и перегнулась через него, чтобы не добавлять собственные следы к беспорядочным отпечаткам подошв, оставленным двумя констеблями в грязи на краю раскопанной могилы. Ожье мог бы вести себя поаккуратнее. О’Салливан тоже.

Гроб лежал под странным углом, взломанная крышка валялась в метре рядом. Но чтобы сиротливо?.. Элеонора покачала головой. Важны факты, а не скороспелые бесполезные сантименты.

Она прочитала надпись на надгробии:

Здесь похоронен

безымянный ребенок Мэрилин Дженевив Поллард

15/11/61 – 15/11/61

Потерянное дитя Хэрроуфорд-Холла

Покойся с миром

Она заглянула в гроб. Как и говорили Ожье и О’Салливан, останки ребенка кто-то забрал.

Бригада криминалистов снимет отпечатки пальцев, но вор, скорее всего, работал в перчатках – хотя бы для того, чтобы не пачкать руки и согреть пальцы. Преподаватель курса «Следы и дактилоскопия» уверял, что будущее опознания преступников за анализом ДНК: «Дайте нам пять лет, максимум десять, и единственного волоска, зажатого в кулаке жертвы, хватит, чтобы жюри присяжных признало негодяя виновным». Даже если он был прав, в чем Элеонора сильно сомневалась, новый метод пока что был ей недоступен. Криминалисты и жюри присяжных по-прежнему любили старые добрые отпечатки пальцев, а преступники – старые добрые перчатки.

Итак, что здесь произошло?

Первым делом Элеонора подумала о матери ребенка. Даже если та долго вынашивала планы мести и набиралась смелости, чтобы приехать в Хэрроуфорд и выкопать мертвого ребенка – целых двенадцать лет, – Мэрилин Дженевив Поллард теперь занимала верхнюю строчку в списке подозреваемых.

Кроме того, должен существовать отец. Он мог обнаружить, что бывшая подружка родила ребенка и тот умер. Ожье вполне приличный молодой человек, но даже он честно признал, что почувствовал бы облегчение в таких обстоятельствах. Однако констебль вряд ли поехал бы в Хэрроуфорд выкапывать останки ребенка посреди ночи… Впрочем, Ожье, пожалуй, не средний типичный мужчина.

А как поступил бы на его месте Коттер? Лопнул бы от злости, узнав, что у него есть умерший сын, о котором он не слышал. Такой запросто бросит лопату в машину и поедет ночью на кладбище, яростно раскопает могилу и взломает крышку гроба, разбив ее на длинные щепки, не обращая внимания на дождь. А потом что? Забрал бы он останки сына с собой? Убил бы медсестру, отвечавшую за рождение ребенка? Трудно сказать наверняка. Мужчины вроде Коттера – настоящая загадка.

Тем не менее неизвестного отца тоже требовалось включить в список подозреваемых.

Третий возможный вариант – совершенно случайный выбор могилы и останков. Элеонора мало знала о похищениях трупов из могил. Курсы на эту тему не проводились. Но раз наука занимается такими причудливыми вещами, как ДНК, то не исключено, что какой-нибудь нечистый на руку или даже респектабельный исследователь мог заинтересоваться изучением трупов людей разного возраста, в том числе новорожденных младенцев. Особенно младенцев. Элеонора посмотрела вокруг. Могила находилась ровно посредине заросшего сорняками кладбища, и, если б не тщательные поиски улик констеблем О’Салливан, похищение мертвого ребенка могло остаться незамеченным на многие годы, если не навсегда. Тем более что приют в Хэрроуфорде уже закрыт. Как знать, может быть, трупы похищают и на других заброшенных кладбищах по всей стране?

Однако из курса «Трупы и захоронения» она знала, что похитителю тел достанутся жалкие останки. Другое дело, если мертвец был бы взрослым. По прошествии двенадцати лет еще сохранились бы кое-какие ткани, все зубы были бы на месте, рядом с черепом еще лежали бы опавшие волосы. Но грудной ребенок… От него почти ничего не осталось бы в плане тканей, зубов и волос. Даже одежда или одеяло, в которое было завернуто тело, распались бы независимо от возраста и размера тела ребенка. При воспоминании о фотографиях процесса распада материалов и тканей под воздействием содержащихся в трупе кислот и токсинов в течение всего нескольких недель до сих пор пробегали мурашки по коже – чем только ученые не занимаются на «фермах трупов»! Хорошо бы ДНК действительно помогла быстрее находить убийц. В любом случае похититель обнаружил бы в детском гробу только скелет или, скорее, жалкую горстку косточек, потому что все хрящевые соединения за это время полностью разложились бы.

Детектив буквально ощутила разочарование похитителя или глубокое уныние матери ребенка, понявшей, что кости придется по кусочкам собирать и складывать в емкость, захваченную для вывоза тела.

Эта мысль вернула Элеонору к убежденности в том, что выкопать останки ребенка мог только человек, ведомый личными мотивами. Случайный похититель тел знал бы, что через двенадцать лет после похорон не найдет ничего, представляющего реальный научный интерес.

Но если это сделал некто, имевший тесную личную связь с похороненным ребенком, почему этот человек ждал двенадцать лет? Элеонора попыталась представить себя на месте матери младенца. Скорбь и злость копились больше десяти лет – и наконец вырвались наружу. Матери так сильно хотелось вернуть себе останки своего дитя, что она решилась похитить их под покровом ночи.

Монтагью утверждала, что девушки, родившие ребенка в Хэрроуфорде, узнав о смерти младенца, чувствовали облегчение не меньше их парней и родителей, ведь они могли как ни в чем не бывало вернуться к нормальной жизни. Однако, стоя на краю могилы, Элеонора была уверена: мать ребенка наверняка бесконечно тосковала по утрате, и в ее будущем образовалась бескрайняя пустота.

Поежившись, она заставила себя сосредоточиться на поисках разгадки пропавших останков.

Что почувствовала Мэрилин Дженевив Поллард, когда врач скорбно покачал головой и маленькое остывшее тельце завернули в белый саван? Что она чувствовала, стоя перед могилкой и всхлипывая, когда гвоздями приколачивали крышку и гроб опускали в яму? Когда услышала, как по белой крышке гроба застучали комья? Увидела, как та постепенно скрывается под слоем земли?

И каково ей было молчать все эти годы, страдая от горя, густого и вязкого, как черный мед, требовавшего воссоединения с ребенком? Боль утраты наверняка стала частью ее собственной ДНК. Преподаватель говорил, что ученые пытаются установить, не меняется ли ДНК человека под воздействием тяжелой душевной травмы и не передается ли в таком виде потомству… Да, вполне логично предположить, что Мэрилин приехала в Хэрроуфорд посреди ночи забрать останки своего безымянного ребенка, вероятно зная, что приют закрывают и шансы на обнаружение раскопанной могилы практически равны нулю.

Почему тогда не попросить Хэрроуфорд передать останки законным путем? Тела не запрещалось эксгумировать и хоронить в новой могиле. Даже такая особа, как Монтагью, вряд ли отказала бы в подобной просьбе. Закатила бы, конечно, глаза, поцыкала и похмыкала: «Ну… если вам приспичило». Но реальных причин для отказа у нее не нашлось бы. Особенно в 1973 году. В конце концов, на дворе не темное средневековье. К тому же приют никогда не скрывал смерть младенцев – ее скрывали одолеваемые стыдом матери и семьи.

* * *

– Я хочу посмотреть учетную запись Мэрилин Поллард.

Элеонора ворвалась в кабинет заведующей, Ожье и О’Салливан следовали за ней по пятам.

– Что, простите?

– Мэрилин Поллард. У нее родился ребенок, похороненный на вашем кладбище. Останки ребенка похищены. Я должна видеть ее учетную запись.

Монтагью уже не выглядела такой встревоженной, как в ту минуту, когда Ожье полчаса назад объявил о похищении.

– Да, разумеется. Мне это имя ни о чем не говорит. Когда она находилась у нас?

– Ребенок родился в ноябре шестьдесят первого года.

Монтагью указала на ряд шкафов для бумаг.

– Можете сами проверить. Дела рассортированы по дате приема в Хэрроуфорд, затем по фамилии в алфавитном порядке. Если роды были в ноябре, дату приема следует искать с июня по август.

Элеонора повернулась к Ожье и О’Салливан.

– Значит, поиски не займут много времени.

Монтагью отодвинула кресло от стола.

– У меня есть кое-какие дела, так что я вас на время оставлю.

Пока констебли выдвигали и задвигали обратно ящики шкафов для документов, Элеонора постаралась свести воедино все факты. Их было немного, но похищение останков ребенка явно имело связь с убийством Стеллы.

От размышлений ее отвлек голос О’Салливан:

– Его здесь нет, мэм.

– Чего нет?

– Дела Мэрилин. Мы просмотрели все месяцы с мая по октябрь.

– Посмотрите еще. Оно должно быть где-то здесь. Проверьте ноябрь. Может, она поздно поступила. Проверьте все месяцы шестьдесят первого года.

Констебли переглянулись и снова занялись поисками.

– Дела точно здесь нет, – озабоченно произнес Ожье пять минут спустя.

Элеонора подошла к шкафам и выдвинула ящик. Учет велся безупречно. Почерк четкий и аккуратный. Папки чистые, необтрепанные, расставлены в алфавитном порядке. Хранилище дел не оставляло впечатления неполноты и неточности, на которые намекала Монтагью.

– Вы уверены?

Оба констебля кивнули. Клэр добавила:

– Похоже, дело похитили, мэм.

Именно так подумала и сама Элеонора. В желудке защекотало от понимания, что расследование внезапно приняло новый оборот. Если кто-то похитил не только труп ребенка Мэрилин, но и ее учетную запись, то хищение останков определенно не случайность.

Что говорил Ожье, когда они обсуждали обращение матерей из Хэрроуфорда в полицию с жалобой на убийство их детей? «Предоставишь доказательства – тогда поговорим…»

Джейн

1961 год

Машина еще не успела выехать с нашей улицы, а я уже раздвинула два серебристых шарика застежки на сумочке, открыла боковую молнию внутри, действуя медленно и тщательно, чтобы не услышал водитель, и сунула пальцы в кармашек. Там лежали банкноты мистера Уайтхолла, которые я спрятала в сумочку еще накануне.

Извини, мама, твоя дочь не только шалава, но еще и воровка…

Однако хмурое лицо, маячившее у меня перед глазами, принадлежало не матери, а миссис Уайтхолл. Она посасывала сигарету и смеялась, глядя на Люси: «Выходит, твоя маленькая глупая подружка ничуть не лучше Крисси Джонсон».

И, вскинув выщипанные брови, пускала дым из ноздрей.

Да, пусть я маленькая глупая подружка Люси, однако самодовольная миссис Уайтхолл не знала, чем занимался ее муженек за закрытыми дверями тайной комнаты.

Вчера вечером я достала дорожную карту штата Виктория, по которой папа всегда прокладывал маршрут, и прикинула расстояние до Хоршема. Измерять расстояние линейкой не очень удобно, но у меня – с учетом того, что мы жили в районе Балларата, обращенном в сторону Мельбурна, – получилось больше двухсот километров. То есть поездка могла занять несколько часов.

* * *

Мы проехали только двадцать минут, как мне вдруг отчаянно захотелось пописать. Не меняя положения головы, я посмотрела на ломоть лица Макса, видный с заднего сиденья. Все мускулы расслаблены, словно он не дышал, не думал и вообще не был человеком. Руки будто вырезаны из камня. Казалось, что не он двигает ими руль, а руль двигает руками.

Мы как раз въезжали в Баррамбит. Настал подходящий момент попросить его сделать остановку на какой-нибудь стоянке с общественным туалетом. Кроме того, неизвестно, мимо скольких желтых полей еще придется проехать, прежде чем попадется очередной населенный пункт.

Но это лицо!

Я сжала коленки и напрягла мышцы бедер.

Мы вдруг оказались посреди маленького поселка – промелькнули паб, почта, магазин – и выскочили с другой стороны. Если не попроситься в туалет прямо сейчас, придется справлять нужду прямо в машине.

– Мне нужно в туалет. – Я произнесла просьбу слишком быстро, слишком громко и настойчиво, поэтому добавила – Пожалуйста.

Я ожидала, что водитель развернет машину и поедет назад к пабу; вместо этого Макс проехал еще метров сто и остановился на обочине. Раздался щелчок открываемых дверных замков.

Прошло несколько секунд, прежде чем я сообразила: он предлагает, чтобы я вышла из машины и присела за кустами.

У меня появился шанс схватить чемодан и убежать. Что я вообще делаю в этой машине? Разве мне с детства не внушали – никогда не садись в автомобиль к незнакомым мужчинам? А тут мама именно это заставила меня сделать. Ее вечно преследует одна и та же проблема – она всегда со всеми соглашается, о чем бы ее ни попросили. На меня ей наплевать. Мама, скорее всего, сказала бы: «Да, мистер Уайтхолл, как скажете, мистер Уайтхолл», даже если он заранее объявил бы ей, что сделает со мной в тот вечер.

Так что да, лучше дать деру.

Но куда бежать? По дороге? Водитель поймает меня за две секунды. По полям? Поймает за десять секунд. Кроме того, со своим животом я не могла быстро бегать или перелезать через заборы. Что, если оставить чемодан для отвода глаз, сделать вид, что ищу подходящий куст, и, как только появится другая машина, замахать руками и позвать на помощь?

Но сначала надо пописать, иначе меня просто разорвет на части.

Я вышла из машины, закинув сумочку на плечо. Пусть не надеется прикарманить мои денежки. У кустов я оглянулась. Каменные руки по-прежнему лежали на руле, однако взгляд водителя был нацелен на меня. Он даже двигатель не выключил. Интересно, сколько других девушек думали о побеге на моем месте? Что-то подсказывало: много.

Я посмотрела в оба конца дороги – машин не было. Задрав подол платья и удерживая его одной рукой, я начала другой спускать трусы. Струя хлынула без предупреждения. Я зажала трусы между ног, чтобы их не замочило, однако сумочка качнулась и попала под струю. Ее не получилось убрать или сбросить, потому что обе мои руки были заняты. Из меня все лилось и лилось, как часто бывало в то время. Брызги летели на сумочку, на траву, на мои туфли, щиколотки, руки и трусы. Струя была тонкой, горячей и злой. Как мои слезы.

Натянув трусы, я скривилась – они были мокрые – и вытерла руки о траву. Собрав листья, попыталась немного обсушить туфли, щиколотки и сумочку. Глянула на машину. Каменное лицо не изменило выражения.

Как только я вернулась и захлопнула дверь, Макс снова запер дверцы и нажал на акселератор.

Холмы постепенно уменьшались в размерах, трава бурела, за окнами мелькали маленькие поселки – от силы молочный бар или магазин, один-два паба да заправка. Интересно, чем люди заняты весь день в такой дыре?

Наконец я заснула, привалившись головой к жесткой панели между дверью и затемненным окном.

Меня разбудил жуткий рев. Водитель, обгоняя другую машину, давил на клаксон, затем, выставив два пальца из окна, проорал: «Пошел на хер!»

Поля, поселки, поля, поселки, опять поля… мне снова захотелось пописать. Так было уже несколько месяцев. Живот настолько распух – старый школьный сарафан его больше не прикрывал, – что и часа не проходило без позывов сбегать в туалет.

Однако я решила больше не просить Макса останавливаться. Мне пришла в голову другая идея.

Сделав вид, что устраиваюсь поудобнее, я поерзала и чуть-чуть задрала платье. Потом еще чуть-чуть. И еще, пока подол не оказался у меня на поясе.

Осторожно подняв глаза, посмотрела на водителя. Он не обращал на потаскуху сзади ни малейшего внимания. Я пописала прямо там, где сидела, сквозь трусы, залив мочой заднее сиденье такой же дорогой машины, как у мистера Уайтхолла. Люси говорила, что в ней есть кнопочки для всех функций, но кнопочки, чтобы вытравить мочу из кожаной обивки, наверняка не было.

Сидеть в собственной моче и в мокрых трусах было жутко неприятно, зато я отомстила.

И это чувство доставляло мне огромное удовольствие.

Мэрилин

1961 год

Молчание Глории Брауни стучало в уши Мэрилин.

Она уставилась на сарай, где горел свет – оттуда больше не доносилось ни звука, – потом посмотрела на угол здания. Каждая клеточка тела вопила: «Беги! Беги! Уходи отсюда, пока можешь!»

Ей не позволяло уйти внезапное молчание Глории Брауни.

Зажатый рукой рот Этель.

Навсегда замолчавшая Нора-Сара Тейлор.

Через двадцать секунд Мэрилин прижалась спиной к стене маленького домика и услышала тихий стон.

– Я всего лишь хочу вернуть своего ребенка…

Голос уже не злой, без крика. Мольба была густой и вязкой, как грязные взбитые сливки.

– Николаса? – удивленно спросила заведующая. – Это невозможно. Он теперь с настоящими родителями, которые способны о нем как следует позаботиться.

– Я его мать, – стонала Глория. – Отдайте его мне.

– Да, – продолжала заведующая, словно Глория ее ни о чем не просила, – мистер и миссис Элдридж вчера были очень рады, что могли забрать его домой. Надеюсь, ты будешь довольна, что мистер и миссис Уитт точно так же были рады забрать Невилла.

– Мне нужен Николас. Отдайте мне Николаса.

– Ты подарила нам близнецов. Одного звали Николас, второго – Невилл.

Послышался долгий прерывистый вой.

Мэрилин попыталась представить себе, что происходило в будке. Все сидят на стульях? Или трое взрослых окружили лежащую на полу Глорию? И зачем заведующей чемоданчик с инструментами?

– Кому какое дело до дурацких выродков, – буркнул Макс. – Если уж начали, давайте закончим побыстрее.

– Ладно, – резко ответила заведующая. – Откройте чемоданчик, Стелла.

– Один или два? – спросила сестра Чэпмен.

– Два, – ответила заведующая. – Для верности.

На этот раз крик Глории прозвучал не так густо и кошмарно:

– Не трогайте меня! Оставьте меня в покое!

Шлепок, потом продолжительный стон. За ним – всхлипы и скулеж, становящиеся все реже и тише, пока не наступила тишина.

Долгая, мучительная тишина.

* * *

– Слава богу, все закончилось. – В голосе заведующей прозвучала смесь облегчения и отвращения, словно она только что раздавила паука. – Где машина?

– Где, по-вашему? – отозвался Макс. – Прямо перед парадной дверью.

– Хорошо, что нас трое… Ладно, открой дверь. Стелла, помоги мне с другой стороны.

– Боже, как много крови, – с оттенком гадливости пробормотал мужчина.

– Это показывает, как мало ты знаешь, – заметила заведующая.

Когда дверь распахнулась, Мэрилин отступила за домик, держась одной рукой за стену, чтобы не упасть, и пытаясь сообразить, можно ли еще как-то убежать. Успеет ли она дойти до гравиевой дорожки и ворот раньше, чем Макс до машины?

– Оставь дверь открытой, – снова послышался голос заведующей. – Стелла, потом придешь и запрешь ее.

Мэрилин замерла, прижавшись спиной к стене. Кряхтенье и тяжелое дыхание показывали, что они идут в обход здания, а не к черному входу. Мэрилин продвинулась вдоль стены и осторожно выглянула. Заведующая и сестра Чэпмен как раз повернули за угол здания; они шли медленно, почему-то прижимаясь плечом к плечу, как свидетельницы невесты в узком проходе между скамьями церкви.

Мэрилин подмывало пойти за ними и подсмотреть, что они задумали, но сначала следовало проведать Глорию, возможно, даже предложить ей бежать вместе, если та еще была в состоянии это сделать.

В открытой двери домика больше не горел свет. Бросив взгляд через плечо, Мэрилин нырнула внутрь.

– Глория! – позвала она шепотом, чтобы не услышал никто другой.

Быстро осмотрела помещение. У стены стояла кровать, у другой – унитаз и раковина из нержавейки, возле кровати – ведро с крышкой.

– Где ты? – Она позвала громче: – Глория! Это я. Я не причиню тебе вреда.

Подушка с одеялом лежали на полу, на кровати оставался только тонкий матрас. Простыня сбилась в комок. И прямо посреди матраса – огромное кровавое пятно.

Мэрилин подняла глаза на стену. Там тоже была кровь – размазанные потеки, отпечаток руки. Пять окровавленных пальцев сначала прижались к стене, потом съехали вниз, оставив длинные красные полосы.

Глории в будке не было.

Мэрилин попятилась вон, закрыла дверь, пытаясь стереть из памяти кровавые следы, и, как могла быстро, пошла к углу здания, за которым скрылись заведующая и сестра Чэпмен. Прижавшись к стене, высунула голову. Женщины уже пропали из виду.

Мэрилин на цыпочках подошла к внешнему углу здания и снова выглянула.

Все трое стояли метрах в шести около машины. Макс пятился лицом к Мэрилин, заведующая и сестра Чэпмен немного дальше от него шли вперед, повернувшись к ней спиной. Все трое ступали медленно и неуклюже. Сцену освещал свет, падавший из парадной двери, и Мэрилин заметила, что они несут какой-то продолговатый сверток, завернутый в белое и покрытый темными пятнами. Он явно был очень тяжел, потому что обе женщины пыхтели и охали на каждом шагу.

Мэрилин убрала голову, уткнувшись взглядом в черную землю под ногами, тяжело дыша и зажимая рукой нос и рот, чтобы не закричать. Потому что «свертком» была Глория Брауни, завернутая в окровавленную простыню. Мертвая.