Осенью 1943 года на фронтах, которые назывались Белорусскими, положение создалось сложное, тяжелое. Стремительное наступление от Курска и Орла замедлялось — исчерпывались силы. Немцы уцепились за водные рубежи на Днепре и Соже. А наши командиры хотели с ходу опрокинуть их оборону на этих реках. Резервы Ставки шли на юг — для операции по освобождению Киева.

В это бурное время Николая и призвали в армию. Вместе с другими терюшанами, кравцовцами, грабовцами. Еще даже не обмундированных, их бросили на Сож под Терешковичи, за четыре километра от дома. Ниже Лоева нашим частям удалось форсировать Днепр и ворваться в полесские районы. А Сож все еще не могли преодолеть, чтоб отрезать фашистов. Но что характерно: ни разу я не услышал от него обиды, нареканий, что бросили их в атаку необученных. Он, солдат, считал, что иначе и нельзя было: наступающие части обескровились в упорных летних боях, людей не хватало. А Днепр и Сож, считал, перейти надо было обязательно сразу, не дав немцу закрепиться. И «фильтрацию» Николай одобрял, по которой из партизан и таких, как он, еще не подлежавших призыву в 1941 году, образовали особое подразделение. Гордился, что после госпиталя ему оказали высокое доверие — назначили в полковую разведку. Отбирали туда самых ловких, смелых и надежных. Он оправдал это доверие, пройдя от Днепра до Вислы, где ранило так, что в строй он больше не вернулся. И он почти год «воевал» в госпиталях — за жизнь и здоровье свое боролся с помощью врачей. Искренне жалел, что недолго пробыл на фронте — всего год. «Очень уж хотелось дойти до Берлина».

О разведке Николай рассказывал много, но как-то иначе, нежели другие,— а я слышал сотни рассказов. Из рассказов Николая получалось, что разведчики — совсем не те герои, каждая вылазка которых подвиг. Никогда, даже под хорошим градусом, не преувеличивал своих заслуг, не похвалялся. Была в его историях какая-то очень привлекательная простота. Необычная. Под стать, возможно, той, что в «Севастопольских рассказах» Л. Толстого. Поэтому мне и хотелось написать так, как рассказывал Николай. Не написал же, наверное, еще и потому, что чувствовал, насколько они трудны для художественного слова — эти простота и непосредственность. Легче сочинять ситуации и героев.

Несмотря на инвалидность, Николай сразу же по возвращении домой включился в работу — колхозную, домашнюю, хотя тяжелый физический труд угрожал ему слепотой. Только удаление раненого глаза задержало болезненный процесс во втором — хотя осталось в нем зрения процентов 50, не больше. Вести жизнь инвалида этот человек не мог. Женился. Рождались дети, сначала — дочь, за нею — два сына. Старался, чтоб его семья жила не хуже, чем соседские. Помощи не принимал даже от Ольги. Не позволяла мужская гордость. Когда я побогател, Маша иногда что-нибудь подбрасывала, но это принималось опять же не как помощь, а как плата за строительство хаты для Ольги. Отец мой сразу после войны выписал лесу на меня, фронтовика, и поставил сруб: нужна же учителю хата! Но учитель стал писателем, перебрался в столицу. А сруб стоял, и отец несколько раз спрашивал, что с ним делать. Маше пришла в голову хорошая идея: поставить хату в Терюхе для Ольги, чтоб по выходе на пенсию был у нее свой уголок. Перевезти сруб, заготовить недостающие материалы и построить хату взялся Николай. Ему тоже хотелось отблагодарить старшую сестру. Кажется, только рамы заказывал столяру да печника приглашал. Хороший бондарь, он умел держать в руках и плотничий инструмент. При этом важно отметить, что строил он хату, не прерывая работы в колхозе, где в то время не было еще ни нормированного рабочего дня, ни выходных, ни официального отпуска. Трудились, как подсказывала совесть. О совести Филатовича ходили легенды. Так и говорили: «Ну, этот — как отец его Филат». Украсть Николай мог только в одном месте — в лесу. Лесное село ведь, наверное, испокон веку жило по принципу: «Кто в лесу не вор, в доме не хозяин». Спилить дубок на клепку даже за воровство и не считалось. Это было что-то вроде спорта или охоты. Осуждались те, кто подводил лесников. Сруби, но не оставь следов, умей их спрятать — таков закон хозяев. Был. Сейчас и этого не умеют делать: если и крадут, то на машинах, на тракторах, второпях, а потому и следы очевидные остаются. Ведущие к шоссе. А на шоссе уже и не пробуй догонять его. В 50-60-х годах порубки в южных лесах от Гомеля стали сущим бедствием, потому что крали соседи. Приезжали за 200-300 километров. Поди обнаружь, в какой лес нагрянули. Мне рассказывал мой друг лесничий, позднее директор Гомельского лесхоза Н. Н. Полевиков, что лесхоз вынужден был просить свой облисполком, чтобы тот обратился к Черниговскому облисполкому с требованием выставить пост на мосту через Десну. Закрыть дорогу хотя бы пришлым ворам. Кажется, определенный эффект это дало.

Подобных порубщиков терюшане осуждали решительно, равно как и тех, кто мог потащить из государственного склада.

Терюхский колхоз в первое послевоенное время был одним из беднейших в районе. Очень уж бедные песчаные почвы. А удобрений — много ли их было тогда! Одно время фермой (две сотни голов) заведовал тоже инвалид — потерял на войне руку. Но хозяин из него был никудышный: частью сгноил, частью позволил разворовать корма. Скоту угрожал падеж. Обратились к Николаю: возглавь ферму. Отбивался, как мог. Однако уговорили. Работал днем и ночью. Добывал корма, на учете был каждый килограмм. Во всяком случае ферму спас, вывел скотину на весеннюю траву. Когда в середине 50-х годов колхоз преобразовали в совхоз, Николай снова отказывался от должности заведующего фермой, но вынужден был еще несколько лет поработать. Вместе со всеми поднимал хозяйство. В совхозе дела наладились, и сейчас терюхские и кравцовские пески дают неплохой урожай.

Работа на ферме для заведующего начиналась в пять утра и кончалась в лучшем случае в десять, одиннадцать вечера. За месяц своего отпуска я мог повидать шурина разве только на ферме да еще на партийном собрании, которые я старался не пропустить,— изучал жизнь села, жил его проблемами.

Недосыпание, нервные перегрузки сказались на здоровье тяжело раненного человека — возобновились головные боли. Надя — жена Николая, Ольга и Маша сообща заставили его перейтй на более легкую работу,— Николая перевели в кладовщики. Лет пятнадцать проработал на этой «легкой», как считает кое-кто, должности. Только люди, не представляющие себе обязанностей кладовщика в колхозе и совхозе, убеждены в их легкости: мол, знаем это по заводу или стройке, где всего-то дел у него, что выдать инструмент да принять продукцию. Действительно, зимой эта работа и на селе не пыльная, как говорил сам Николай. Но летом, во время уборки хлеба, овощей и плодов! Особенно — в жатву. Нужно принять сотни тонн зерна. Идет оно от комбайнов в разную погоду, разной влажности. Нельзя допустить, чтоб хлеб «сгорел». А сушилка старая, транспортеров вообще нет. Людей не хватает.

Я не однажды наблюдал, что за работа в это время у кладовщика. Кроме большой ответственности — каторжный физический труд. Николай не выпускал лопату из рук — перелопачивал зерно. Сам таскал мешки. В дни пик, когда в поле выходили все комбайны, все машины, поднимал себе на помощь жену, детей, когда они подросли, сестер, когда они приезжали.

Так работал инвалид первой группы, когда по возрасту уже и здоровые мужчины уходят на пенсию. Не бездельничал никогда. Увидел: приезжают на уборку сена шефы-горожане, а работать им нечем. За весну к следующему сенокосу сделал полторы сотни грабель. «Мне директор по два рубля за грабли выписал. Да еще благодарность объявил».

Николай бывает упрямым. Бывает и крутым. Порой он слишком самоуверен. Спорить с ним нелегко. У него свой взгляд на мир, свое понимание ценностей жизни. Над моими учеными рассуждениями, как лучше организовать сельское хозяйство (а это не мое субъективное мнение — оно почерпнуто из книг, подсказано учеными), Николай нередко скептически посмеивался. Меня это порой задевало. Потом я понял, что у человека-практика, у истинного селянина совсем другой взгляд на те проблемы, над которыми ломают голову в РАП0 или ОблАПО. Но, к его чести, Николай никогда не был критиканом. Не охаивал огулом всё в сельском хозяйстве, как некоторые из тех, кто ест хлеб, а не растит его. Он подсказывал «конструктивные ходы» — со своих селянских позиций. Интересно, что поиски этих путей — пожалуй, неосознанно — приводили его нередко в прошлое — к практике первоначальной организации колхозного производства. Но вместе с тем он очень горячо поддержал призыв развивать подсобные хозяйства, выращивать побольше скота.

«Если бы все держали столько свиней, сколько я, мы не знали бы, куда девать мясо».

Желание жены отдохнуть под старость Николай высмеивает. Без коровы не представляет жизни. Выращивает по четыре-пять свиней в год, да каких! Какое сало! И всё это не из-за жадности. Продавать на базаре не умеет и не любит. Отказывается от очевидной выгоды — сдает на мясокомбинат. «Никаких тебе забот: взвесили, выписали счет — иди в бухгалтерию». Салом он обеспечивает всю родню, друзей. Почти каждую зиму — чаще под Новый год — является с тяжелым мешком. Привозит окорок, колбасы, сало. С вокзала на квартиру идет пешком, никакого транспорту не признает.

«Коля! Что мы, сала не можем купить? Из Гомеля везешь!»

«Так то ж купленное, а это свое. Да и не купите вы такого. На Минщине так выращивать не умеют». Радостно от его гордости за плоды своего труда, от «его патриотизма — пусть себе и наивного.

День побудет — собирается в дорогу.

«Да погостил бы хоть...»

«Скучно у вас. Не знаешь, чем заняться».

Это — в столице, при цветном телевизоре, при библиотеке в три тысячи томов. А книги Николай читать любит и, может, читал бы, да подвело зрение: чувствую, боится переутомлять единственный глаз, как, впрочем, и я боюсь, когда остался с одним глазом. Теперь мы с ним друзья по несчастью. Его изувечила война. Меня... Может, литература?

Детей Николай воспитал строго — по-селянски, в труде. Гордится, что все трое — с высшим образованием. «Да ни в одной стране етого нема, чтоб дети мужика, инвалида, так выучились»,— часто слышал я от него. Николай очень уважает людей, которые любят землю. Назначили в совхоз нового директора-агронома. Николай смотрел на него поначалу скептически — слишком уж молодым показался ему М. М. Муравко, чтоб руководить таким хозяйством. Но проявил тот себя настоящим хозяином — и Николай не мог нахвалиться новым директором, словно сыном своим. Приезжаю, только поздороваемся — сразу о Михаиле Михайловиче. И в застолье других тем не признавал, всё переводил на деятельность нового директора. Особенно понравилось Николаю, как Муравко наводил дисциплину, лодырей и пьяниц гонял.

Под старость, когда Николай сдал склад и в осенние, зимние дни скучал без дела, порой и сам прикладывался, но мне говорил: «Нам можно, а вам нельзя — у вас умственная работа. От этой же заразы голова буксует».

Одним словом, и в слабостях своих человек этот оригинален. Человечный, я сказал бы, народный — как герои «Новой земли» Коласа, тот же Михал, например.

Вот — прототипы героев романа-хроники из жизни одной семьи, который мне хотелось написать.

Родословная моих детей — это история двух родов, кланов, которые скрестились в нашем с Марией браке и, таким образом, создали третий род. Каков он? Каким будет его продолжение? Какая судьба ждет наших внуков?

9 июня 1984 года

Почти год спустя, не в хронологическом порядке, я дополняю запись о семье Кротовых — о Николае. Делаю это с глубокой печалью.

Четыре дня тому назад мы были с Машей в городе. Я попросил ее:

— Найди ты, пожалуйста, продолжение родословной. Где о вас — Кротовых. Надо перепечатать на машинке.

Маша возразила:

— Не хочу, чтоб ты обо мне публиковал.

— А там не о тебе. Там — об Ольге, Клаве и Николае.

Сам я в завалах рукописей с большим трудом нахожу то, что нужно. Поиски эти всегда меня раздражают. И жена старается избавить меня от них. Сама она, как правило, все находит легко. В одну минуту она извлекла и эту нужную папку.

На даче я поднялся в мансарду, в кабинет свой, и, открыв папку, стал перечитывать написанное прошлым летом. И — до невероятности удивительное совпадение! Я читал о смерти Клавы, как вдруг услышал внизу громкое рыдание. Рыдала Маша. Беда! С кем! Первая страшная мысль о Саше — он лечит свою язву в Друскининкае. Бросился на лестницу. Маша, закрыв руками лицо, тяжело поднималась по ступенькам.

— Что? Маша! Что случилось?

— Коля погиб.

— Где? Как?

— Не знаю. Алеша позвонил Наташе.

И я тогда испугался за другого человека — за Ольгу. Она была во дворе и ничего не знала. Она им заменила мать. Она вырастила их. Они были меньшими в семье — Клава и Коля. И вот беспощадная смерть первыми забрала именно младших.

— Маша! Держись! Думай об Ольге!

Ольга, конечно, потеряла сознание, услышав эту страшную весть.

Я тут же позвонил в гараж. К счастью, шофер, еще не ушел домой — мыл машину. В девять вечера выехали. Всю дорогу до Жлобина лил сильный дождь. С нами поехал Аркадий — Клавин муж. Поздней ночью были в Терюхе. Ольга много раз в дороге с надеждой говорила: «А может,— не смерть. Может,— в больнице?»

В хате — темно, и она, почувствовал я, на мгновение обрадовалась: жив, если жена и дети спят... Нет, не спали. Малышей чуть уложили, потому и не включили свет.

И была страшная правда: Коли нет. И мне завыть хотелось — от нелепости его смерти. Войну прошел. Трижды ранен. Сорок лет прожил с пробитой головой, без глаза... На темени черепные кости так и не срослись: если присмотреться, можно было увидеть, как пульсирует место ранения... Однако человек обладал удивительно ясным разумом. И трудился. Да как трудился! До последнего дня. До последнего дыхания. Всем хотел помочь. И помогая — погиб.

Умер родной брат его жены — учитель Михаил Игнатьевич Горленко. В Гомеле, в больнице. После операции на желудке. Коля вместе с Надей поехал за Сож, в ее родную деревню Шарпиловку, на похороны. Пришли в хату покойника, а там только собираются ехать в Гомель за телом Михаила. Говорят, Николая отговаривали: пусть едут те, кто помоложе. Но он не мог не помочь в беде — тем более что ехала сама вдова.