Одним словом, усердие, трудолюбие и мужа и жены были вознаграждены. Жили не в роскоши, но и не хуже других интеллигентов — может быть, даже и тех, кто зарабатывал больше. Была небольшая, но обихоженная, со вкусом обставленная, чистая квартирка. Вступили в садово-огороднический кооператив, построили на участке летний домик — строил сам Аркадий с коллегами по работе.

Живи, трудись, радуйся. Однако... Судьба бывает несправедливо жестокой к добрым людям. Прицепилась к Клаве тяжелая болезнь бронхиальная астма. Причина?.. Перегрузки на работе? Аллергия от лекарств? Года четыре страдала Клава страшно. Ни сама, ни коллеги-врачи, ни профессора, которые учили ее в институте — никто не мог помочь.

После меня мучила совесть: казалось, я мог бы устроить ей более серьезное лечение. Но я понадеялся, что она, врач, лучше знает, что нужно — куда поехать, к кому обратиться. А она, по-видимому, из-за скромности своей не очень настаивала на активном лечении. Все не хватало времени: работа, муж, дочь... Есть у хроников опасная особенность — они привыкают к своей болезни.

26 июня 1975 года. Стояла жара — тяжело дышать. Но в доме — радость. Наташа сдала последний экзамен, в аттестате зрелости — все пятерки, как некогда у матери. Завтра — выпускной вечер. Сколько Хлопот у дочки и матери! (Кстати, Клава шила сама, жизнь научила ее все делать своими руками.) Забот хватило до полуночи — после нелегкого в жару рабочего дня на участке. Где-то уже в двенадцать часов ночи помогла Наташе помыть голову. Горячей воды летом не было. Поставила греть воду и для себя. Присела за кухонным столом отдохнуть. И тут начался приступ. Чтоб остановить его, вдохнула из ингалятора астмапен. И... уронила голову на стол. Закричала Наташа. Влетел на кухню Аркадий. Но что они могли сделать? Пока приехала «скорая», человек умер. Так внезапно! Так нелепо! На сорок шестом году жизни! Самая младшая из большой семьи.

Меня в Минске не было, когда случилась эта трагедия. Проходила Декада белорусской литературы и искусства на Украине. Десять дней яркого, искрящегося праздника дружбы и единства! Нас принимали с украинским размахом и гостеприимством. Нелегко было ездить из города в город — жарища. Нелегко выступать. Но трудности отступали перед радостью встреч.

Почему вдруг Маша решила не сообщать мне, не вызывать на похороны? Берегла? Боялась за мое сердце?

Кстати, Ольги Филатовны тоже не было — мы чуть ли не силой отправили ее подлечиться в санаторий в Друскининкай. За Ольгой утром вылетел наш сын Саша — тоже боялись, что одна не доедет, сомлеет где-нибудь в дороге. Ольга увидела Сашу и поняла: беда. Но, зная о болезни младшей сестры, все-таки не подумала, что несчастье с ней. В такси до Гродно и в самолете держалась мужественно. Сознание потеряла у гроба. Клава — ее двойная любовь — и сестринская, и материнская: она вырастила сироту, отдавая ей и последний кусок, и весь жар материнской любви.

Татьяна, дочь наша, человек высокообразованный, кажется, чуткая душа, как-то спросила: «Почему тетя Оля каждое воскресенье ездит на кладбище?» Машу обидело до слез это непонимание дочери. Маша тоже бывает на могиле сестры почти каждую неделю. Я их понимаю — и Ольгу Филатовну, и жену свою.

Я прилетел на второй день после похорон Клавдии Филатовны. Прилетели мы с Андреем Макаенком первым рейсом. Возбужденный праздником, хлебосольными проводами, я — простить себе не могу! — по виду детей не догадался, что в доме — беда. Сосед мой по дому Иван Науменко, который не попал на самолет, просил передать семье, что он прилетит следующим рейсом. Поэтому я рвался на свою городскую квартиру выполнить поручение. А дети отговаривали и просили сразу же ехать на дачу — они и такси держали. Не знаю, мать им приказала не говорить мне о несчастье в аэропорту, на людях, или сами боялись? Макаенку они сказали, когда получали багаж. И Андрей предложил «нейтральный» вариант: заехать сначала к нему.

От него я позвонил Ядвиге Павловне Науменко. Ее, конечно, удивил мой беззаботный бодрый голос. Она, не подозревая о моем неведении, грустно сказала:

«Это ж надо, такая беда с сестрой Марии Филатовны».

«С какой?»

«Как? Вы не знаете?! Похоронили же вчера Клаву».

Этот неожиданный переход от радостной возбужденности к известию о смерти близкого человека так ошеломил, что, тихо положив трубку, я какое-то время сидел как безумный. Дети и Андрей со страхом смотрели на меня. А потом я истерично зарыдал.

Еще сильнее зарыдал я, увидев Машу. Она держалась мужественно и, как могла, утешала меня. Боялась Маша за Ольгу: она осталась на квартире и стояла на коленях перед траурным портретом сестры, теряла сознание. Звонила Наташа, просила забрать тетю Олю. Наташе, наверное, казалось, что в одиночестве, не видя тяжелых сцен, она быстрее успокоится. Наташа не плакала на людях. Она плакала наедине с собой.

За Наташу тетки боялись. Девочка потеряла интерес к жизни. Чуть уговорили ее поступать в институт. И она — молодчина: месяц спустя после смерти матери успешно выдержала конкурс на очень престижный факультет — архитектурный. Хороший архитектор растет. Сама уже мать: год тому назад родилась маленькая рыженькая Настя. И она дрожит над дочерью так же, как над нею самой дрожала ее мать.

Ольга и Маша благодарны Аркадию за то, что он не привел Наташе мачеху. Они вдвоем заменили ей мать — и тогда, когда она училась в институте, и сейчас, когда она сама — мать и под ее опекой отец и муж. Но стоит только Наташе заболеть — Ольга бросит всё и в любую погоду — в дождь, в жару, в метель — через весь город или из Ждановичей полетит к племяннице. И это всегда меня трогает.

О таком человеке, как Ольга, следовало бы написать роман. Это — давняя моя задума. Отдельные черты ее удивительного характера я отдал другим своим женским образам. Однако на роман все никак не мог выйти. Все «закручивал» сюжеты. А это должна, наверное, быть хроника семейная, без всяких острых конфликтов. Работа, преодоление житейских трудностей, взаимопомощь, честное отношение к людям, к времени, к истории, забота о том, чтобы сеять доброе, вечное. Такие люди создают духовную атмосферу общества. Иногда я сравниваю себя с Ольгой. Почти всегда — не в свою пользу. У меня образование выше. Но всегда ли мотивы моих поступков, самых благородных, столь же искренни и бескорыстны, как у Ольги? Немало в моих поступках было и от эгоизма. Сейчас — меньше. Но еще больше эгоизма в детях наших. Жаль, что никто из них не взял то лучшее, чем отличалась жизнь их матери и тетки. Воспитание? Условия?

А гены где? Нередко и в бедности души черствеют. В Кротовых же невзгоды воспитали те лучшие из моральных качеств, которые достойны того, чтобы их перенять.

Боюсь, что эти мемуарно-дневниковые заметки не помогут, а, наоборот, помешают мне написать задуманный роман-хронику о добрых и трудолюбивых людях.

Между прочим, как бы подытоживая свое творчество, взвешивая сделанное и то, что по разным причинам не удалось осуществить, я с грустью прихожу к выводу: много хороших замыслов не реализовано. Волнующие сюжеты, что неожиданно возникали, но обкладывались в творческий запасник, как правило, вытеснялись потом другими, более актуальными, а то и попросту забывались, выпадали из памяти обстоятельства, ходы, детали. Лет двадцать назад (а может, и больше) я загорелся было написать повесть об армейских разведчиках — по рассказам Николая. Складывался довольно интересный сюжет. Сейчас, даже если б и захотел, я этой вещи не напишу. Зенитчик, я не знаю, какой была жизнь на передовой, как действовали разведчики-пехотинцы. А самые яркие, интересные подробности из рассказов Николая забылись. Сам же он сейчас вспоминает не так эмоционально, более скупо, неохотно. Забыл? Или волнуют другие проблемы? Проблемы детей. И глобальные, мировые. Эти, последние, занимают больше, чем, например, дела в совхозе, хотя сравнительно недавно при встречах главное, о чем он рассказывал,— именно дела в совхозе, в сельсовете. Солдат, инвалид, пенсионер, который, однако, остается селянином, в 60 лет сделался философом и политиком.

Николай — натура в чем-то более простая, а в чем-то, возможно, и более сложная, чем сестры его. Мальцом его, единственного хлопца в семье, пестовала мать. Да, наверное, и отец при всей необычайной сдержанности в проявлении чувств не мог своей лаской не выделять среди детей сына, сын — один, а дочерей — пять.

Безусловно, Ольга, взяв на себя обязанности матери и ответственность за младших, тоже уделяла брату больше внимания. Но тут надо учитывать и доброту сестры, и характер брата. А характер у Коли, рассказывает она, с малых лет был нелегким — хлопец рос упрямым, непослушным, никому не желал подчиняться: ни отцу, ни сестрам, ни учителям. В конце концов — это не исключительный случай, чтоб, например, объяснять его наследственностью, переданной от дедов и родителей. В таком возрасте кто из нас, хлопцев, не слышал наставлений за ту же не послушность. Я писал о себе — каков я был в пятом классе, когда учился в Терюхе.

Коля рано стал курить, лазить по чужим садам, пропускал занятия в школе. Естественно, что учился он далеко не с тем усердием, что Маша и Клава. Поэтому после седьмого класса и пошел в ФЗУ — так назывались нынешние ПТУ. Приобрел профессию электрика. Поехал на работу в Западную Белоруссию, в Лиду. Думаю, что уже там, когда юноша попробовал «радостей» самостоятельной жизни в среде, которая жила по законам старого мира, к нему пришла полная зрелость, явилось понимание ценностей прежней жизни, и характер его вошел в свое естественное русло. Николай, пожалуй, с гневом рассказывает о хозяевах, у которых он снимал уголок, отрывая копейки от ничтожного заработка учащегося, практиканта. Но он всегда с теплотой вспоминает машиниста электростанции, который, наверное, заметил у помощника серьезный интерес к делу, усердие и по-отечески помогал ему освоить почетную профессию электрика-машиниста генератора.

«Хотя молился не нашему богу, а — человек»,— немного наивно характеризовал Николай своего наставника. Тот же машинист, когда пришли немцы, посоветовал комсомольцу быстрее возвращаться к своим, в родные места.

Гомель долго оборонялся. Перейти линию фронта, где разгорелись жестокие бои, было нелегко, и Николай больше месяца добирался из Лиды в Терюху.

Уезжал из дому колючий подросток, а спустя год вернулся взрослый мужчина, многому наученный жизнью и войной.

«Не узнать было Колю»,— рассказывала Ольга. Хозяин! В доме он значил больше, чем отец, который хоть и чувствовал ответственность за детей, но все же оставался как бы посторонним — охотнее блуждал по лесу, чем работал на собственном поле.

Николай пахал, сеял, а главное — бондарничал, что помогло большой семье продержаться в первый год оккупации, когда после фронта, после мачехи, которая прихватила почти все оставшиеся запасы, в каморах и амбаре «гулял ветер». Немного собрали бульбы на колхозном поле. Кротовым выделили самую пустую полосу. Те, кто делил, сказали: «Они при большевиках нажились. Вон, все в науку пошли». Как жили, как учились — это их не интересовало, завидовали, что учились.

Думаю, что только скрытность Филата Азаровича, который (был связан с партизанами, его отцовская предосторожность — не вовлекать детей в опасное дело — помешали Николаю пойти в партизаны. Маша рассказывает, что брат ей, единственной, однажды признался, что ищет партизан — немало поблуждал по лесу. О партизанах говорили много, но в такое большое село, как Терюха, на магистральном шоссе, с полицейским гарнизоном, они не рисковали заходить. Партизаны — отряд А. Д. Рудака — базировались за Сожем, в междуречье. Оттуда во время карательных акций они чаще отступали в партизанскую зону — в Василевичские и Хойникские леса.

Терюха — на самой границе с Украиной, и в недалеких лесах действовали черниговские партизаны. Партизаны, разумеется, не признавали территориального деления. В боевых операциях. Но подпольные райкомы, обкомы вели работу среди населения, как правило, в пределах своих административных единиц. Давал кто-нибудь из организаторов команду, бросал призыв — и такие хлопцы, как Николай, сразу же становились в ряды партизан. Но дело в том, что не до всех могли добраться партизанские «военкоматы» — особенно на первом этапе войны, в 1941-1942 годах: оружия не хватало. А в сентябре 1943 года, когда партизанское движение приобрело всенародный размах, восточные и южные районы Гомельщины были уже освобождены.

При той бдительности, которая воспитывалась до войны, а в войну не без оснований — возобновилась острейшая классовая борьба, и кулаки, антисоветчики пошли в услужение к фашистам! — она еще больше усилилась, можно понять отношение тех, кто воевал с первого дня, к тем, кто в самое опасное для страны время отсиживался дома, пахал землю или — еще хуже — работал на немцев на заводах, на железной дороге и т. д. Не зная всех обстоятельств, всех условий оккупации, я и сам, помню, гневался на тех, кто должен был быть в армии, воевать, но остался в тылу и не пошел в партизаны. На этих эмоциях фронтовиков определенные армейские органы строили политику в отношении мобилизованных на освобожденной территории. Некоторые жестокие командиры (а война делала людей жестокими), сберегая опытных, проверенных бойцов — основную силу будущих боевых успехов части,— бросали необученных, плохо вооруженных новобранцев в самые опасные операции — например, на форсирование рек.

Это приводило к лишним жертвам, которых можно было избежать. Позже на этот счет был известный приказ Верховного глтвнокомандующего, который устанавливал ответственность за введение в бой необученных, или слабо обученных военному делу людей. Появился приказ, по-видимому, позже сентября 1943 года. В 1944-1945 годах, кргда освобождались западные области Украины и Белоруссии, Прибалтика, мало кто из командиров действовал по принципу: пусть, мол, кровью искупят свою вину перед Родиной. Значит, уже был приказ. Но главное — изменилась психология: пришло понимание, что такое оккупация, научились отличать тех, кто сотрудничал с гитлеровцами, от тех, кто вынужден был где-то работать, чтобы прокормить детей.