Любую работу Улита делала быстро и ловко, весело. Первой шла с серпом на житной ниве. Получше некоторых мужчин колотила цепом. Искусно веяла, неплохо пахала. Умела вкусно накормить детей и гостей, даже если готовила постное. О доброте Улиты и через двадцать лет после ее смерти рассказывали не только дочки и сын, но и многие соседи — тот же Данила Кротов, жена его Маня.

В то далекое время у немногих терюшан были сады. Азар, который в молодости служил у пана, в определённом смысле был хозяином культурным, образованным и посадил лучший в деревне сад. В 20-е годы он заметно разросся. Думаю, что и Филат перенял у отца садоводческую науку. Зрелость, безусловно, всегда на детство смотрит сквозь розовое увеличительное стекло. Но старшие Галя и Ольга, да и Маша, постоянно восхищались, вспоминая:

«Какой у нас был сад! Ни у кого такого не было. Какие груши! Сейчас таких нету».

Кстати, сад полностью вымерз в зиму 1939/40 годов. Попытки Николая спасти его не дали результатов — гибли деревья. Но Филат продемонстрировал в старости свое умение садовода. Над речкой на чистом наносном песке я построил в начале 50-х годов хату — для Ольги, в благодарность старшей сестре от Маши. Подразумевалось, что летом хата приютит и нашу семью. Тут хорошее место для отдыха: в нескольких метрах от хаты — мелкая, как раз для детей, но тогда еще кристально-прозрачная Терюха, за речкой — прекрасный грибной бор.

Так вот, Филат разбил возле хаты сад. Сельчане удивлялись, посмеивались: да что будет расти на таком песке! А весной это место еще и вода затапливала — пока плотину повыше не построили. Сад, к удивлению людей, вырос. Неплохо плодоносил. Другое дело, что яблок мало доставалось и моей семье, и детям Николая — ими лакомились не только пацаны, но и взрослые хлопцы. И не только терюхские. Гомельчане, приезжавшие на отдых, не стыдились перемахнуть через забор, даже в присутствии хозяев. Искушение — яблоки над речкой! Сад жил, пока был жив садовод. Филат Азарович умер — и опять-таки всем на удивленье, спустя год-другой стали умирать деревья.

Однако — о том старом саде и о щедрости хозяйки его. Улита Парфеновна не могла не отнести яблок, груш, слив, считая это святым своим долгом, в ту хату, где были дети, да не было сада. Люди тянулись к ее доброте, к ее приветливости. Жили недалеко от школы и позажиточнее хозяева, но учителя — все, каких помнят, а тогда они часто менялись,— брали молоко у Кротовой Улиты. Именно брали, а не покупали, потому что за такие продукты, как яблоки и молоко, денег Улита никогда ни с кого не спрашивала — считала подобную торговлю грешной. На базар, конечно, возили и зерно, и масло — надо же одеться и обуться! Но чтобы взять деньги за криночку молока, да еще с учителя, который учит твоих детей,— борони бог! И это при том, что собственная семья вряд ли ела молока вдоволь, во всяком случае, сметану и масло пробовали разве только в праздники.

Много ли осталось таких женщин, как Улита? Добрых и щедрых душ немало среди селянок. Но сужение натурального хозяйства, городской уклад жизни, когда все нужно купить, а если купить, то и продать, изменили психологию наших людей, повернули их в сторону от идеала, о котором мечтали еще мы, комсомольцы 30-х, мечтали все, кто верил в быстрое воспитание нового человека. Не так просто воспитывается он, этот человек! Не так просто, как мы думали,— в силу объективных законов развития нашего общества: например, тот же стремительный рост городского населения не лучшим образом влияет на народную мораль, этику. Нельзя не считаться и с внешним противодействием. Буржуазные идеологи изучили и знают слабости человеческой психологии. Потребительский бум, словно цунами прокатившийся в последние два десятилетия, немало-таки разрушил из того, что было заложено и выстроено в душах людей нашей революционной действительностью. Это, пожалуй, одна из самых серьезных диверсий против коммунистических принципов — самая продуманная и самая незаметная, хитрая. Тут ни одного диверсанта не поймаешь за руку. Все как будто делается само собой. Просто мы не увидели этой волны на стадии ее зарождения и ничего не могли поставить на ее пути, когда, незаметная, как и цунами, она набирала силу. А сейчас мы расчищаем завалы от ее разрушений.

Улита родила семерых детей, шесть из которых сумела сберечь. Сберечь малышей в селянских условиях, в то время, когда лютовали войны, голод, эпидемии разных инфекционных болезней, детских особенно, когда ни о какой профессиональной медицинской помощи не знали и не мечтали,— это великая заслуга матерей наших. Если бы кто-нибудь провел исследование семьи, то, безусловно, пришел бы к выводу, что детская смертность во многом зависела от того, какой была мать. Дети умирали там, где процветала извечная селянская дикость, где ничего не предпринималось, чтобы преодолеть ее: когда женщина-мать относилась к детям по принципу «живы будут» или «бог дал — бог взял»; когда в хате не было выработанного столетиями лада, того лада, о котором так хорошо написал В. Белов; когда дети ели из одной миски с кошками; когда, выражаясь по-современному, отсутствовала здоровая селянская санитария,— тогда в такую хату часто заглядывала костлявая.

Улита умела в самые трудные годы накормить детей, одеть и обуть, дер. жать в тепле и чистоте и этим сберечь их.

Семья ничем не выделялась среди соседских семей. Но царил в ней тот особый микроклимат, который умеют создавать только такие Матери, какой была Улита Парфеновна.

Эту ее черту — отдавать всю теплоту души своей детям — унаследовали дочери, да и сын тоже, хотя у мужчин подобное человеческое качество проявляется иначе.

Улита умерла на сорок втором году жизни от воспаления легких. Осталось шестеро сирот: Галя с Ольгой да четверо младших. Матрене было двенадцать, Маше — десять, Николаю — семь, а Клаве — всего два годика. Галя, не лишенная эгоизма (хотя, осуждать ее нельзя, если учесть тот груз, который свалился на нее, старшую, после смерти матери), вскоре вышла замуж в соседнюю деревню,— за десять верст.

Судьбу младших сестер и брата и свою собственную взяла в совсем еще детские руки Ольга. Ей шел шестнадцатый год. Забегая вперед, скажу: то, что сделала Ольга Филатовна, иначе, как жертвенный подвиг, назвать нельзя.

Представим себе то время. Завершалась коллективизация. Сопротивление кулачества и немалые перегибы в проведении этой социально-экономической революции в деревне, особенно те, что привели к резкому сокращению поголовья скота, создали серьезные трудности с продовольствием. В стране была введена карточная система. Разумеется, селяне получали хлеб, картошку на трудодни. Но их нужно было заработать, эти трудодни. А сколько их могла заработать семья Филата Кротова? Да и что вырастало на терюхских неунавоженных песках? Чувствуя ответственность за детей, Филат Азарович перешел на работу в ОРС (отдел рабочего снабжения) на железнодорожной станции Терюха. Все же какой-никакой паек. Работал в магазине. Однако недолго. Допустил растрату, как и мой отец, который годом позже встал за прилавок такого же магазина в лесничестве. Сознательно растратить деньги человек, который никогда не пил, не курил, отличался чрезвычайной добросовестностью, не мог. Все терюшане, с которыми мне потом довелось поговорить, в один голос утверждали: обманули Филата. В то время в торговле обосновались бывшие лавочники, мелкие нэпманчики, и они за потерю собственного дела старались как бы взять реванш. Эти люди могли продать и отца родного. Но сам Филат ни слова не сказал ни против них, ни против людей вообще.

Мой отец «покрыл» растрату, продав бычка (или телку?). Филат Азарович не мог отнять у детей последнюю корову. Его судили. Получил он три года. Вернулся через два, потому что и там, в колонии, работал со всей честностью.

Но дети остались на эти два года, по существу, круглыми сиротами.

Тогда и начался тот подвиг Ольги, о котором я обязан еще рассказать в романе или повести. Я попытался это сделать в романе «В добрый час» (образ Маши Коцубы), но там сказались время и молодость моя — подсластив патетикой, я немного упростил реальность. Подвиг ее продолжается по нынешний день — целых полстолетия!

Однако говоря о самопожертвовании этой женщины (тогда девчушки, подростка), нельзя не сказать о нашем советском строе. В любых иных социальных условиях семья в этом случае пошла бы по миру. Ничего подобного не только не произошло, но лет через семь-восемь неудачники и лодыри завидовали этой семье — завидовали тому, что дети без матери (да, по существу, и без отца) «вышли в люди». Действительно-таки вышли. Но чего это стоило Ольге, да и младшим детям тоже, которым она заменила мать и которым, как прежде мать, отдала всю доброту и все тепло своего великого сердца?!

Помогли местные власти Ольге в одном: дали ей должность, которая оплачивалась некими ничтожными деньгами,— должность почтальона. Она не была работником связи в сегодняшнем понимании, хотя и отвечала за почтовые поступления. Главная ее обязанность состояла в том, чтобы разнести газеты, письма, переводы. Нелегкая обязанность: двести хат в Терюхе, за четыре километра — Королин, Пыхань, за три — Кустарный, были, кажется, еще другие поселки и хутора, которые позже, в сороковом году, снесли или сожгли в войну. Однако на почтальонский заработок не проживешь. Поддержать мог огород, прокормить могли трудодни в колхозе. Поэтому, получив почту, разносить газеты и письма, все, кроме денежных переводов, Ольга поручала младшим — Моте, Маше, а сама бежала на колхозную работу — чтобы трудодни были, чтобы сотки не обрезали. Свой приусадебный участок обихаживала, как самая лучшая хозяйка. Мне рассказывала Маня Кротова — Данилиха, не родственница, соседка: «Петрович, вы не можете представить, что его за дети были! За ними взрослые не могли угнаться. О, не, не кроты, разве что в норку свою тащили, ровно кроты... Они — что ранние птицы! Они и почту разносили — никогда после них так аккуратно не носили. Не успеешь оглянуться, а они уже и в Королин, и в Кустарный слетали. И по грибы, и по ягоды — раньше их никто не вставал. Как рано ни поднимешься, а придешь в лес — Филатовы уже там. Особенно Ольга и Маша — вот же шустрые были».

В 1932—1933 годах я ходил в пятый класс в Терюхскую школу, учился с Машей. И я помню, что ни Мотя, ни она не одевались бедней, чем другие девчатки. Даже более того — простенькие платья их были аккуратно сшитыми, всегда чистенькими, и ученицы-сироты выглядели не хуже, чем дети учителей или директора бондарной артели.

Кстати, о тридцать третьем годе. Весна тридцать третьего была кульминацией трудностей «великого перелома». Как известно, более всего пострадала Украина. Естественно, нехватки отразились и на южных районах Гомельщины.

Ольга Филатовна скупа на рассказы о жизни тех лет; о войне все сестры вспоминают с большей готовностью. Но однажды прорвалось пережитое, и она сказала не без гордости, не без тайной похвалы и себе, и младшим сестрам, брату: «А в тридцать третьем никто из наших детей не опух. Некоторые с отцами и матками — опухали. Лес кормил нас, речка. У нас, если не лениться, с голоду не помрешь».

Маша вспоминает: ели в ту тяжелую весну тридцать третьего всё — сосновую «кашу», молодые побеги, щавель... Но особенно поддерживала рыба, которую искусно ловил десятилетний Николай.

Это была первая часть подвига Ольги — сберечь детей. Но требовалось еще и вывести их в люди.

Было голодно, но свободно. Широко распахнулись двери в большой мир, в науку. Мотя окончила семь классов и поступила в Гомельский педтехникум. Спустя год, в 1936-м, Маша — студентка медицинского техникума (так он тогда назывался). Через два года поехал учиться в ФЗУ Николай. Сельчане удивлялись, говоря об Ольге: «Надо же, не только на ноги всех подняла, так еще и в науку отправляет».

Но стало ли теперь самой Ольге легче? Она жертвовала собственным счастьем — отказалась выйти замуж, хоть к ней и сватались. Она не сразу согласилась на уговоры районного начальства перейти на работу в районное отделение связи. Где она — Тереховка? За тридцать верст! А как же будет Клава без нее? Но, должно быть, рассудила, что, зарабатывая больше, больше сможет помогать и младшим. На решение переехать в райцентр повлияло и то, что отец, став колхозным счетоводом, серьезней занимался и своим хозяйством. Да и Клава подросла: в девять-десять лет была уже хозяйкой, умела подоить корову, научилась огородничать. Но когда после довольно продолжительного вдовства, спустя лет восемь, отец женился, Ольга и Маша (Маша уже окончила техникум и работала в Речицком районе фельдшером) сильно переживали за Клаву: не будет ли мачеха обижать ее. А Николай — учащийся ФЗУ — выразил свой протест против женитьбы отца весьма определенно: несколько месяцев не приезжал домой.

Ольга, наоборот, бывала теперь дома чаще, едва ли не каждую неделю; «Как там Клавочка?»

О, эти ее поездки! Они тоже много могут рассказать о характере человека! Ехала из Тереховки до Новобелицм поездом. А из Новобелицы нередко ходила пешком: дорога-то «недлинная» — всего 20 километров! На автобусах тогда разве что в столицах ездили. К часу дня добиралась в одиночку. Попутная машина попадалась редко (сколько их было тогда — машин?). Да и то садилась, если оказывался честным шофер и «не драл шкуру». Она каждой копейкой дорожила: всем же надобно помочь всем дать на одежду, на обувь.

Выходной был один — воскресенье. А законы суровые: за прогул ... под суд. Да и совесть не позволяла — прогулять. И часто бывало так: приходила из Новобелицы пешком среди дня, а часа через два-три выбиралась обратно, чтоб успеть на вечерний рабочий поезд. А еще проще: из Тереховки в Терюху — пешком. И в тот же день назад. Шестьдесят километров! Когда Маша рассказывает об этих «путешествиях» детям, они верить не хотят, сомневаются.

Между прочим, немало походила и Маша, когда училась. Стипендии, разумеется, не хватало. Не каждый день позволяла себе такую роскошь, как скромный обед в рабочей столовой. Это я знаю и по себе. А девчата еще больше экономили, ведь хотелось на ту же стипендию и хотя бы ситцевое платье купить, туфли. «Французская», как тогда ее называли, булка за 72 копейки, граммов тридцать (сто граммов на три раза) сахару, растворенного в пустом кипятке (на чай мало кто разорялся),— это уже был шикарный ужин. Праздничный. Такого рода расходы даже мы, хлопцы, позволяли себе не каждый день. Стипендия-то всего 60 рублей.