Или еще рассказывают. Старшая дочь Галя была уже невестой. По очереди собирались на вечерки — то в хате одной, то другой девчины. У Гали, хохотушки, выдумщицы, гуляли весело... если не было отца. Мать выходила на улицу и стояла на морозе — подстерегала возвращающегося мужа, просила его обойтись поласковей с молодыми.

Филат входил в хату, очень вежливо здоровался, пытался даже пошутить, чтоб поддержать веселье. Оно, однако, враз потухало. Хлопцы по одному выскакивали из хаты, за ними чередой высыпали девчата. Галя плакала, упрекала отца. Он и сам переживал, но понимала это одна Улита — его жена.

Молчаливость Филата доходила до невероятного, пожалуй, до абсурда.

В начале войны 48-летнего запасника призвали в армию. Но часть не успела, по сути, сформироваться. Невооруженные и необученные (когда они служили в армии!) запасники стали разбегаться где-то возле Калинковичей. Русские, украинцы пошли дальше. А такие, как Филат, естественно, направились домой. В отцовскую хату вернулись дети: дочки (кто откуда — из Гомеля, из Речицы, из Тереховки), Коля, который год тому назад окончил ФЗУ электриков и работал в Западной. Возвращение детей вынудило вторую жену Филата (вдовец женился три года тому назад) уйти из хаты — у нее там же, в Терюхе, был свой двор, своя дочь. Но это — отдельная тема, уже использованная мной с необходимой трансформацией в художественных произведениях. Сейчас могу, пожалуй, только отметить, что и тут проявилась житейская мудрость Филата: никакого конфликта из-за того, что дети «вытеснили» мачеху, не возникло. Как вспоминают Маша и Ольга, отец не сказал ни слова. Отец молчал. Молчать этот человек умел не час и не два, не день — многие годы.

Филат Азарович неожиданно подался в писаря. Должность почти символическая, потому что волости в Терюхе не было, начальствовал один староста. Писарь при старосте. Но все равно — служба у немцев! Дочки и сын, комсомольцы, настоящие патриоты, решительно запротестовали: брось эту службу! Но отец несколько месяцев проявлял непонятное упрямство. А потом, когда уже вроде бы успокоились дети, смирились деревенцы — лучше иметь писарем своего человека, честного и справедливого, который будет переписывать скот, выдавать справки, чем какого-нибудь гада или пьяницу,— Филат от должности своей вдруг отказалря и не изменил решения, сколько ни уговаривали его «представители власти».

Когда осенью 1943 года местность освободили, советские органы вызвали Филата на допрос. Снова дрожали дети: посадят отца за службу у немцев. И отца было жаль, и позора страшились. Однако на второй или третий день отец вернулся.

«Что вам сказали, папа?»

«Ничего не сказали».

«А о чем спрашивали?»

«А ни о чем. Как мы жили тут».

«О службе вашей писарем спрашивали?»

«Спрашивали».

«Ну и что?»

«А ничего».

Филат Азарович вернулся на свою довоенную должность колхозного счетовода. Сейчас в колхозных бухгалтериях сидят по нескольку человек со специальным образованием. А тогда один человек с четырехклассным образованием, которого официально и неофициально называли счетоводом, вел учет трудодней, продукции, денег. Как работал Филат Кротов, об этом я расскажу чуть ниже, приведя, пожалуй, комический случай. Тут же отмечу, что трудился он с необычайной честностью. Я не однажды слышал от старших терюшан: «Такого, Петрович, бухгалтера, как ваш тесть Филат, не было и не будет. Теперь их в совхозной конторе — десять человек, институты пооканчивали, а того не делают, что он один делал».

И снова — о молчаливости. Писарская служба аукнулась спустя лет пять после войны. Притом необычным образом — не самому старику, а сыну его Николаю. Призванный в армию в 1943 году, Коля стал бесстрашным разведчиком. Его вылазки за «языками» — тема для повести. Жалею, что не сумел использовать его рассказы. Как не добрался и до событий на передовой, до фронтовиков. Хлопца трижды ранило, и довольно серьезно. Будучи инвалидом, получая пенсию, честно работал в колхозе, на ферме в поле. Стал заведующим фермой крупного рогатого скота. Его рекомендовали в партию, единогласно приняли на собрании колхозной организации. Поехал на бюро райкома. Все идет как должно. И вдруг вопрос чрезмерно бдительного начальника милиции или прокурора — не помню точно: «Это вы сын того Кротова, который был писарем при немцах?» В то время одного такого вопроса было достаточно. Отложить!

Вернулся Коля из Тереховки в большой обиде на отца. Подвыпил — и давай попрекать его, словами, слишком даже жестокими. В этой семье к отцу относились уважительно, да и друг к другу — тоже, Коля был исключением, и сестры простили ему — инвалид, калека.

И снова Филат ничего не рассказал. Одно только и твердил:

«Ничего, сын, уладится...»

Уладилось, разумеется. Николая уже спустя несколько месяцев повторно вызвали на бюро. Правда, он побоялся и не поехал. Года на два или на три затянулось его вступление в партию.

А где-то уже в 50-х годах (семья моя отдыхала там без меня, и я жалею об этом) приехал в Терюху из Москвы (кажется, с семьей) человек и стал расспрашивать, жив ли Филат Азарович. Жив. И поведал гость терюшанам, как в 1941 году их односельчанин спасал его и еще одного офицера — раненых: три месяца прятал в лесу, кормил, лечил. Люди не удивились — сколько их было, таких случаев! Да и Филата хорошо знали. Дети удивились: почему отец за столько лет и словом не обмолвился о своем подвиге? Чтоб получать от старосты «натуру» — хлеб, бульбу, овощи и кормить окруженцев, потому что из дому нечего было взять, да и раскрылось бы это быстро, пришлось бы объясняться,— и пошел он в писаря. Так зачем же знать об этом лишним людям — пусть себе и детям?! Молодые, невыдержанные.

Филата Азаровича смутила благодарность человека, которому когда-то помог. А тут еще и дети набросились: молчал почему? Я тоже упрекнул старика: такой сюжет! А он мне: «Да что тут писать. Ты лучше пишешь».

Этот сюжет я долго «обкатывал», но так и не реализовал, потому что был написан Карп Маевский,— близкие узнавали характер тестя и в этом образе, и в других персонажах. Тут, в небольшом рассказе «Чудак-человек», полностью отсутствует вымысел. Но этот факт, рассказанный мною Андрею Макаенку, друга моего не просто профессионально заинтересовал, но по-человечески взволновал. Конечно, Терешка Колобок из его «Трибунала» мало похож на молчаливого, серьезного грамотея Филата Кротова, однако не сомневаюсь, что сюжет трагикомедии в чем-то обязан этой житейской истории — по-своему типичной и по-своему необычайной.

Как работал Филат счетоводом? Вот — тот случай, который терюшане рассказывали мне, как анекдот,— со смехом. Прислали нового председателя, «чужака», откуда-то из района. Человеком он оказался тертым — из тех, что на одном месте долго не задерживаются. Сам по себе он мог быть и неплохим работником, но тогдашняя бедность и бесконтрольность портили слабых людей — они быстро начинали путать, где свой карман, а где колхозный.

Председатель сразу пошел на дипломатическое сближение со счетоводом:

«Ну, Азарович, будем работать так, чтоб не подводить друг друга».

«А как же»,— согласился старик.

Председатель не воровал — выписывал для своих нужд машину досок (у колхоза были и свой лес и пилорама), мешок гречки, меру огурцов, капусты. Явно рассчитывал, что счетовод оформит ему все это по примеру других колхозов, где он перед тем работал. Филат Азарович действительно оформлял, но — как должно, по закону. Короче говоря, когда были подведены годовые итоги для оплаты на трудодни и обнародован отчет, оказалось, что не колхоз должен председателю, а председатель — колхозу, даже по себестоимости продукции, довольно большую сумму.

Председатель забыл о вежливости, законности и тут же выгнал строптивого помощника. На этом, дурень, и погорел. Нашлись люди, которые информировали райком партии. Сам Филат Азарович никогда не жаловался. Однако, не будучи борцом за правду, он честно исполнял законы правды. Я сказал бы, он по-евангельски относился к такой категории, как человеческая порядочность.

Райком оперативно разобрался в ситуации, и очень скоро собрание колхозников без благодарности распрощалось с председателем, а счетовода возвратило на прежнее место...

Но при всем том, что этот человек больше знал, чем другие селяне, и на дворе у него водилась разная живность, хозяйство собственное он вел далеко не лучшим образом. Он не интересовался им — в деревенском понимании. Парадоксально? А есть ли непарадоксальный человеческий характер?

«Всю жизнь отец любил одно — читать»,— соглашаются между собой дети, старшие. И, пожалуй, только младшая, Клава, которая после освобождения, когда все опять разъехались, а она, четырнадцатилетняя, осталась с отцом одна, считала, что отец умел делать все — даже то, что в деревне, как правило, лежит на женщинах. Старшие сестры, соглашаясь с ней, припоминали, что во время оккупации в нем пробудился селянин и его бережливость порой перерастала в скупость, в которой прежде никто Филата не мог упрекнуть. Не трудно понять человека, несшего ответственность за большую семью. Никто из детей ведь не работал ни фельдшером, ни учителем, ни почтовиком, ни электриком. Расстараться на пропитание, на жизнь можно было только на земле (землю в Терюхе разделили в самом начале оккупации) или промышляя давним ремеслом — выпросить у лесника или украсть дуб-другой и сделать бочку.

Рассказывают, что Филат заимел делянку в лесу и очень хотел ее раскорчевать, засеять просом. Трудился он сам до изнеможения и детей принуждал. Но работа эта дьявольски трудная (я помню ее с малых лет), и обессиленные за голодную зиму молодые женщины, при всем их желании иметь лишний мешок проса, в буквальном смысле, забастовали.

Отец сдался, только упрекнул:

«Люди корчуют, а мы не можем. Белоручки!»

И — в другой раз:

«Люди сало едят, а у нас куска хлеба нету».

Нашлись в селе хозяйства, что и во время оккупации умели оплачиваться: приобрели коней, держали коров, «арендовали» землю у тех, у кого сил не хватало ее обрабатывать или нечем было засеять.

О Филатовой селянской бережливости в ту нелегкую пору рассказывают следующий эпизод — трагикомический.

В Терюхе квартировала итальянская часть. Солдат пришел на кротовский двор, намереваясь реквизировать единственного кабанчика. И тут случилось невероятное: пятидесятилетний Филат, маленький, худенький человек, набросился с кулаками на откормленного оккупанта. Ольга с Машей увидели эту ужасную для них сцену, когда на крик итальянца во двор вбежали другие солдаты. Дочери обомлели: всё — убьют отца. Но итальянцы — веселый народ! — окружили драчунов, катающихся в песке, в курином помете, хлопали в ладони и кричали «брависсимо!» то своему другу, то селянину — в зависимости от того, кто кого подминал под себя.

Кабанчика отец-таки спас. В тот раз. Но несколько дней спустя итальянцы все равно стащили его. Веселые и гуманные, они в то же время были отменными ворами. Немцы нагло, открыто грабили, итальянцы тайком крали — должно быть, видя в этом что-то наподобие спортивной игры. И родные, и соседи единодушны: сцепись вот так наш человек с немцем — пощады ему не было бы, верная смерть ждала, и не исключено — мучительная.

После того как раскрылась история со спасением наших офицеров, Филат Азарович однажды под настроение (только мне) рассказал о своих связях с партизанами. Человек начитанный, он хорошо понимал, какие детали меня, писателя, заинтересуют. И поведал, как темной осенней ночью вел группу из-под Шарпиловки в Грабовку (это километров пятнадцать и всё лесом), помог им перейти железную дорогу Гомель — Чернигов. Люди были без сил, шли, наверное, с самого Полесья, переправлялись через Днепр, Сож. В благодарность командир похвалил Филата Азаровича:

«Ну, дед, ты — как сова. В такой темноте лесные дороги видишь!»

Однако не помню, чтобы тесть рассказывал, каким же образом он, терюшанин, попал под Шарпиловку и связался с этой группой — значит, кто-то, может, из местных партизан знал проводника раньше. Не сомневаюсь, что в силу молчаливости старик далеко не все поведал и мне.

Я заметил, что если Филат Азарович точно чего-то не знал или в чем-то не был уверен,— об этом никогда не говорил. Наверное, и тут сказывалась все та же преданность правде. Человек страшно любил романы (Дюма для него был богом), но сам никогда не позволил себе пофантазировать, высказать догадку, удовлетвориться вымыслом, полуправдой.

Когда колхозы двух сельсоветов, Терюхского и Кравцовского, были реорганизованы в совхоз, Филат Азарович, который съел зубы на бухгалтерском деле, многим молодым счетоводам в районе помогал составлять годовые отчеты, вдруг попросился на отдых. Испугался более масштабной работы, новых форм учета? Возможно. Был в его жизни случай, который, вероятно, и сделал его таким — кристально честным, но и осторожным. А может, человек попросту устал на седьмом десятке.

Пенсии ему не дали. В то время колхозники на государственную пенсию не имели права. Невестка — Надя, жена Николая,— попрекала: «Поработал бы в совхозе, хоть какая пенсия была бы».

Свекор молчал. Молодая хозяйка хотела запрячь его в домашнюю работу. Жаловалась Ольге, Маше: ничего отец не делает. Жалоба, видел я, несправедливая: старик неплохою нянькою стал для ее детей, да и наших летом «пас».

Естественно, что дочери защищали отца перед невесткой: «Надя, он и в молодости мало что делал по хозяйству. Не любил он ковыряться в земле. Больше почитывал. Если бы не матка наша, скверно жилось бы нам».

Жилось им — ох как не сладко! Но жизнь при матери все, кто помнит мать, считают самой счастливой. Их жизнь, судя по многим деталям, явно проходила в бедности. Но дело не в том, бедность ли, богатство. Дети счастливы, когда греет солнце, имя которому — Мать. А Улита Парфеновна была таким солнцем, была Матерью с большой буквы. По характеру она — противоположность мужу. Говорунья. Веселуха. Певунья. Неутомимая труженица. Щедрая душа. На ее плечах держалось все хозяйство, когда жили единолично.