Омар Саги — единственный пассажир на борту своего Gulfstream V, который несёт его к Сан-Франциско; там он переночует, а утром поедет в Напу. Омар тихо воодушевлён тем, что «Единственное Решение» набирает ход, и в то же время поражён тем, что вообще связал себя с этим предприятием, учитывая риск. Такой улично-умный человек, как Омар, не пойдёт по канату без страховки — разве что канат натянут всего в трёх футах над землёй.

Он разделяет идеологию Талмена Аринвальда. Миром должны править эксперты, а не политики — и уж точно не простые мужчины и женщины, которые выбирают этих политиков. По меньшей мере девяносто процентов человечества слишком тупы, слишком невежественны или слишком непрактичны, чтобы им можно было доверить столько свободы, сколько эта страна долго позволяла. Людей слишком много, и хотя рождаемость в большинстве стран падает, хотя население стареет и быстро сокращается по мере того, как пожилые уходят, сокращение происходит недостаточно быстро. Сотни миллионов работников окажутся не нужны, когда умные роботы станут обычным делом, не требуя ни зарплаты, ни пищи. Ресурсы планеты следует распределять в интересах сравнительно немногих, кто это понимает, — и кто однажды не будет делить куда более тихий, идиллический, похожий на парк мир уже ни с кем, кроме единомышленников — мужчин и женщин, — и с послушными роботами.

Но одной идеологии недостаточно, чтобы Омар Саги присоединился к прочим участникам движения «Единственного Решения». Если бы не Талмен Аринвальд, он не поставил бы на это своё будущее и своё состояние. Харизма Аринвальда и притягивает Омара, и ставит его в тупик. У того стальные серые глаза и аскетическая красота худощавого мистика, но сильнее всего в нём цепляет самообладание. Голос у него мягкий, почти жутковато мягкий — даже когда он говорит со страстью; и часто самым действенным ответом на вопрос или предложение становится молчание и взгляд, который говорит больше, чем могли бы сказать слова. При его богатстве у него есть всё — но, кажется, ему нет дела до вещей. Он одевается просто, равнодушен к похвале и хочет власти лишь затем, чтобы переустроить мир, отчаянно нуждающийся в переустройстве. Три частные детективные фирмы так и не смогли добыть никаких доказательств того, что у него была любовница в последние двадцать лет — или хотя бы близкая дружба. Супермодель, когда ему было двадцать семь, продержалась пять месяцев; актриса, когда ему было двадцать восемь, пришла и ушла за шестьдесят дней. С тех пор — никто. Монах без религии. Чревоугодие ему не интересно. Как и наркотики или выпивка. Он гений, интеллектуал, философ. Мир в его голове даёт ему всё, что ему нужно.

Омар Саги восхищается безупречностью Аринвальда, но сам он не безупречен и быть таким не хочет. Время от времени он нюхает кокаин, пьёт лучшие вина и счёл бы жизнь невыносимой без своих коллекций автомобилей, яхт, скаковых лошадей, особняков, ножей, выкованных на заказ и искусно гравированных, — и многого другого. У него четыре содержанки, а дважды в год он проводит неделю в Таиланде, где доступны куда более юные девочки.

Теперь, на высоте тридцати пяти тысяч футов над Ютой, он решает, что остаётся загадкой, почему Аринвальд кажется ему таким харизматичным, если у них, похоже, почти нет ничего общего, кроме богатства и идеологии. Из дорожного кейса он достаёт последние разработки, которые ему предоставили инженеры одной из его компаний, — там пытаются создать максимально реалистичных и максимально эротичных секс-роботов, на какие способна нынешняя технология. Уже через несколько лет, когда «Единственное Решение» окажется ответом на все мировые проблемы, круг потенциальных любовниц сильно сузится — но не беда. Ослепительные секс-боты будут во всём превосходить женщин и мужчин из настоящей плоти: они никогда не будут жаловаться, никогда не станут делиться с тобой своими чувствами, никогда не станут утомлять тебя своими мелкими интересами, никогда не откажут в том, чего ты требуешь. А когда нынешняя модель надоест, ты просто отправишь её — или его — на свалку и возьмёшь другую, без надобности выпроваживать прежнего любовника из своей жизни — ни объяснениями, ни отступными.