Мама хочет продолжать двигаться как можно быстрее, всё равно куда именно, — просто бежать и бежать, не думая о том, где окажутся. Но пустое здание — это лабиринт, и, если они собираются пройти его насквозь и выбраться отсюда туда, где Себастьян не догадается их искать, им нужно не терять головы, спасибо большое. Огромные пространства здесь тёмные и сырые, под ногами — мусор, который последние торговцы, должно быть, побросали, спеша убраться до того, как кредиторы разорившегося молла придут выжимать из них неоплаченную аренду. Астерия знает, что такое аренда. До Ретрита маме не раз приходилось срываться с места, потому что платить за жильё было нечем.

— Страшная чёртова крысиная нора, — говорит Мама, но Астерии здесь куда менее страшно, чем во многих местах, куда мама водила её среди бела дня. Здания не страшные. Иногда страшными бывают люди в этих зданиях.

В любом случае с ней и мамой всё будет хорошо, если они быстро разберутся в устройстве этой махины. Должно быть, входов-выходов здесь несколько: не из мелких лавочек, а из больших магазинов, а ещё — где-нибудь в конце променада, вдоль которого тянутся витрины. Им нужно найти тот выход, что дальше всего от места, где они вошли, и раствориться в ночи, пока Себастьян будет терять время, вынужденный заглядывать в каждую пустую лавку, которая не заперта. А выбравшись отсюда, они смогут перелезть через ограду, потому что эти два фута наклонённой наружу рабицы наверху, которые образуют преграду для того, кто с улицы, легко преодолеваются со стороны территории. Тогда они окажутся на другой улице, не на той безлюдной авеню, по которой сюда пришли, — возможно, в более благополучном районе, где больше света и людей, способных им помочь.

Эту стратегию было бы просто осуществить, если бы Астерия не предвидела одну здоровенную, размером с Кинг-Конга, палку в колёсах. А что, если все выходы намертво забаррикадированы листами фанеры, прикрученными снаружи? Ну-ка проглоти — и не подавись. Она рассчитывает на то, что тот, кто перекусил рабицу и снял фанерный щит у входа в универмаг, был не просто любопытным исследователем заброшек. Скорее всего, это бездомный, который здесь поселился, а если так, то почти наверняка где-нибудь ещё он снял ещё один лист фанеры, устроив себе запасной выход — на случай, если понадобится быстро уйти.

Если бездомный здесь и если они столкнутся с ним, это может стать ещё одной палкой в колёсах — смотря какой он. По телевизору и в кино бездомные всегда либо жертвы чужой алчности, либо героические ветераны, которые мучаются ПТСР, либо философы, отказавшиеся от материального успеха и играющие в шахматы в парке. Астерия почти уверена, что, как и среди всех прочих, среди бездомных есть и плохие, и хорошие; есть психи и есть гении, которым просто не повезло; есть наркоманы и есть трезвые защитники униженных и оскорблённых, которые живут в нищете, чтобы документировать присущую системе жестокость. Потому что она оптимистка, она надеется найти запасной выход, так и не познакомившись с тем парнем, который им пользуется. А если всё же столкнётся, тогда пусть это окажется знаменитый писатель инкогнито, который собирает материал для романа.

Она не упоминает бездомного при маме, потому что Иви и так на взводе. Мама не увидит иных вариантов, кроме того, что этот тип — псих, обдолбанный метом, с топором. Тогда она на бегу влетит в беду — может, даже обратно к Себастьяну, потому что, по крайней мере, он не рубит головы и не пьёт кровь. Мама была бы гораздо счастливее, если бы верила в возможность благодати, но она не верит, и Астерия всегда обращается с ней, помня об этом.

Фонарик ведёт их через универмаг и выводит на один из променадов. Она не беспокоится, что сядут батарейки, потому что в сумке-тоут у неё есть запасные. В течение последнего года, предвидя, что из Ретрита рано или поздно придётся бежать, она была хитрой маленькой сорокой-воровкой, тайком таская всё, что могло пригодиться двум девчонкам в бегах. Помимо батареек, в сумке лежат газовая зажигалка, аспирин, маленький флакончик антисептика, рулон марлевого бинта, клейкая лента, маленькие ножницы и несколько книг в мягкой обложке. Для Астерии книги почти так же важны, как еда.

Променад выводит к тому, что когда-то было большим бассейном — футов двадцать в диаметре, — теперь сухим; в центре возвышается металлическая скульптура из бронзовых листьев лотоса, по которым когда-то каскадом стекала вода. Променад тянется дальше, но пересекающиеся коридоры с магазинами уводят и налево, и направо. Когда Себастьян и его зомби выйдут из универмага, они увидят свет фонарика, если только Астерия не прикроет луч одной рукой и не свернёт с главного променада в один из боковых коридоров.

Мама шепчет:

— Что это?

Она показывает за невысокий бортик на что-то в сухом бассейне.

Когда Астерия переводит туда луч, он высвечивает восемь или десять мёртвых ворон — чёрные массы глянцевых перьев, усохшие лапы, оранжевые клювы, раскрытые в беззвучном крике. Очевидно, они залетели в заброшенный молл и не сумели найти ни выхода, ни воды, чтобы выжить.

Хотя Астерия тут же отводит свет от ворон, мама начинает нервничать.

— Выведи меня отсюда. Я на них смотреть не буду. Это не то, что ты думаешь. Это просто чёрные тряпки.

У мамы пунктик насчёт смерти. Она живёт так, будто её не существует.

— Пойдём, милая, — говорит Астерия. — Всё хорошо. Пойдём. Нам нужно скрыться из виду.

Когда она кладёт ладонь маме на спину, направляя её, женщина дрожит так, словно температура в эту мягкую ночь упала градусов на сорок.