Между маленькими, затерянными городками шоссе в этот час почти пусто, и земля держится за темноту, несмотря на луну, так, словно больше никогда не узнает дневного света. Это одно из тех безлюдных мест, где люди исчезают и, возможно, их даже уносят существа с другой планеты — ради какой-нибудь мерзкой цели. Иви Мари Эймс верит в НЛО, хотя сейчас её меньше всего беспокоит возможность, что её похитят инопланетяне.

За свои тридцать лет Иви не раз убеждалась, что от судьбы не убежать, однако, сбегая из Нью-Мексико, она позволяет себе надеяться: впереди — новая и лучшая жизнь, где, может быть, она устроится поваром — она хорошо готовит; так говорили все в Ретрите, — или бухгалтером, кем она была в Ретрите, или даже манекенщицей, потому что она всё ещё хорошо выглядит, правда хорошо, хотя родила в шестнадцать и пережила куда больше, чем ей полагалось бы.

Час за часом окрестные земли становятся менее пустынными, менее суровыми, и, когда она пересекает границу Аризоны, городки уже не так далеко друг от друга, как в Нью-Мексико.

Её цель — Лас-Вегас, потому что она знает: в Вегасе есть человек с сердцем на месте, этот правильный парень, который помогает тем, кто увяз в таких штуках, как Ретрит, и не знает, как вернуться в настоящую жизнь. До Невады за одну ночь она не доберётся, но после шести часов в дороге уже приближается к Финиксу.

Астерия спит на пассажирском сиденье, отражение матери, совсем не похожая на отца, и это чертовски хорошо. Девочке почти двенадцать, и имя ей подходит. В греческой мифологии Астерия была божеством, всеобщей матерью. Греческое слово aster означает «звезда», и эта девочка выглядит как звезда. Попади она к настоящему кастинг-агенту, завтра же снялась бы в кино. Иви предпочла бы быть той, кто их содержит, но не возражала бы, если бы Астерия стала знаменитой и получила «Оскар», а единственной работой Иви было бы повсюду сопровождать девочку, оберегая её от тех голливудских типов, которые не способны держать штаны застёгнутыми.

На одометре 226 504 мили; пружины просятся под замену; потрескавшуюся обивку залепили осыпающейся клейкой лентой — пикап Ford братья и сёстры из Ретрита успели как следует выездить на сельхозработах и прочих делах, так что неудивительно, когда на пятидесяти милях в час он вдруг содрогается, словно старый ломовой конь, у которого внезапно лопнуло сердце, резко сбавляет ход и издаёт предсмертный хрип. Двигатель глохнет, приборная панель темнеет, и Иви останавливает пикап на обочине на окраине Чандлера.

До Ретрита далеко — они с Астерией прожили там год, — но до Лас-Вегаса тоже далеко. Она взяла четыреста долларов из кассы на мелкие расходы в приёмной. Из кабинета Тэннера. Тэннер Себастьян — Наставник Наставников для всех братьев и сестёр общины. Он наверняка взбешён тем, что она сделала. Целый год он выделял её среди большинства остальных, порой даже выше своих двух жён, хотя в постель к себе её так и не взял. Если он найдёт её, она не знает, на что он может решиться. Он не тот человек, каким она его считала. Он никогда, казалось, ничего от неё не ждал, и потому она чувствовала себя свободной в мире, где свобода редкость. Но, как оказалось, ожидания были — просто невысказанные; и, узнав о них, она должна была убираться оттуда немедленно. Заправив пикап и купив себе и Астерии сэндвичи в дорогу, она теперь имеет 348 долларов — на них не купишь даже паршивую подержанную развалюху, и до Вегаса им не добраться иначе как на автобусе. Что ж, значит, будет автобус, но она понятия не имеет, где искать станцию, и мобильника у неё нет.

Большую часть своих тридцати лет Иви Эймс от чего-то бежала, но как бы быстро ни мчалась, так и не смогла от этого уйти. Едва ей исполнилось девять, она снова и снова пыталась сбежать из дома; но куда бы ни добралась, мать, Полин, находила её и возвращала в дом на улице Жасмин, где всегда было бесконечное говорение о том, что они в этом вместе; что, если уж по-настоящему докопаться до сути, у них есть только любовь; что вместе им надо думать о будущем Иви и быть уверенными, уверенными до последней уверенности, что она извлечёт максимум из возможностей, которые стали возможны благодаря страховке после смерти отца; что она может стать кем угодно — такая умная девочка; и всё это — на фоне картин с Иисусом, у которого кровоточит сердце и глаза полны жалости оттого, как Иви его подводит. Наконец она вырвалась из того дома сразу после школы, пока её не смогли уговорить на колледж, где ещё больше людей чего-то от неё ожидали бы. У страховых денег были для неё дела поважнее, чем становиться врачом или учителем, чтобы пациенты или ученики ждали, что она их вылечит или сделает умнее.

И вот она — годы спустя, страховые деньги давно ушли в никуда, этот проклятый пикап встал колом у шоссе, десять минут после полуночи, когда, скорее всего, тот, кто остановится проверить, окажется не самым порядочным типом. Если притормозит офицер дорожного патруля, есть шанс, что вместо помощи её арестуют, если, скажем, Тэннер заявил об угоне машины. Он мог и не заявлять, потому что закон ему мало нужен: он говорит, что закон не имеет ничего общего со справедливостью и служит только защите интересов богатых.

Оружие у Иви есть, но оно не впечатляет: всего лишь разделочный нож с лезвием в четыре дюйма, достаточно острый, но не такой большой, как ей хотелось бы. Она вытащила его из ящика на кухне общины, прежде чем забрать деньги и ключи от пикапа из офиса. Задним числом ясно, что надо было выбрать другой автомобиль, но нож был единственным, который она осмелилась украсть, потому что он был достаточно мал, чтобы спрятать его в кармане куртки.

Она думает, что лучше всего ей сейчас сползти вниз на водительском сиденье — так же, как Астерия во сне сползла на своём, голова ниже окна, — чтобы огни проезжающих машин не выхватывали из темноты женщину, которая, похоже, одна. Насильник на охоте не заинтересуется старым брошенным пикапом. В худшем случае остановится какой-нибудь вор — просто посмотреть, нет ли в Ford чего-нибудь, что можно утащить.

Но она не успевает утвердиться в этом плане, как мимо проносится белый Lincoln Aviator, и его стоп-сигналы вспыхивают. Большой внедорожник съезжает с шоссе на обочину, в двух-трёх сотнях футов впереди пикапа.

Вместо того чтобы сползти ниже, Иви выпрямляется ещё сильнее. Мир никогда не был для неё понятным — то, как вещи случаются одним образом, хотя могли бы случиться тысячью других. Она никогда не тратила много времени на раздумья о случившемся: уже не изменить, как оно было, и не объяснить, почему произошло именно так. Но в этот раз поворот событий не укладывается в голове и венчает ночь смыслом, который ей никогда не хватит ума истолковать. У большого белого внедорожника номера Нью-Мексико, и это та самая модель, которую держат для Тэннера Себастьяна. Ретрит остался позади — шесть часов пути и сотни миль, были и другие дороги, которыми она могла поехать, — но он нашёл её так, словно он ищейка на колёсах.

— Астерия, проснись! — говорит она так резко, что девочка вырывается из сна настороженной, словно с рождения жила в боевой готовности.

В ту же секунду у Lincoln Aviator ярче вспыхивают фонари заднего хода, и он, сдавая, катится по обочине шоссе в их сторону.

— Себастьян, — шепчет Астерия, словно называет демона.

Девочка хватает сумку-тоут, стоящую у неё между ног, и распахивает дверь ещё прежде, чем мать успевает сказать:

— Вон, быстро вон!

Пока Иви огибает пикап сзади, Астерия уже несётся через северные полосы разделённого шоссе. Путь самый опасный, но это единственный, который даёт шанс уйти. Иви бросается за дочерью, в порывистом вихре за восемнадцатиколёсником, сквозь свет фар другого дальнобоя, догоняет девочку на разделительной полосе, где приходится карабкаться через отбойники.

Она оглядывается и видит, как распахиваются двери Aviator: Тэннер Себастьян выходит с переднего пассажирского сиденья, Билл Мичем — с заднего. Плюс водитель. Может, у неё и не хватило бы духу пустить в ход нож, может, она слишком брезглива для этого, но теперь уже всё равно, потому что их трое, а не один, и нож, который она машинально вытащила из кармана куртки, кажется ещё меньше, чем прежде. Чтобы в этой отчаянной гонке не упасть и не порезаться, она бросает лезвие и следует за Астерией через отбойники на разделительной полосе.

Сейчас южный поток плотнее северного. Ночь разрывает блеяние клаксонов, визжат тормоза, пока Астерия, как газель, мчится по чёрному асфальту, а мать рядом, почти у неё на хвосте. За отбойниками, отмечающими западный край шоссе, склон уходит вниз к трёхполосной городской дороге; к ней они и спускаются бок о бок.

Если удастся найти заправку, открытый ресторан, любое место, где есть люди, Тэннер не рискнёт хватать их при свидетелях. Однако фонари показывают: на дороге внизу нет движения; а дальше, за пределами света, Иви тревожно чувствует пустоту.