Безымянный часами ведёт машину без определённой цели — словно он что-то ищет, но не поймёт, что именно, пока не увидит это. А может, ему просто безопаснее быть в движении, чем в покое. Сейчас он и сам себя до конца не понимает.

Он между заданиями — в то время, когда ему полагается расслабиться и прийти в себя, — но он не расслаблен, и порой ему кажется, что он распадается на части или, по меньшей мере, что жизнь, сконструированная для него загадочной организацией, начинает распускаться по швам.

Предыдущая ночь была его первой в Скоттсдейле — в четырёхзвёздочном курорте со всеми удобствами, где он зарегистрирован как Эдвард Рочестер. Хотя отель — оазис спокойствия и глубокой тишины, уснуть он не смог. Вернее, не захотел. Не будет преувеличением сказать, что он страшится того, что может увидеть во сне, хотя запрограммирован так, чтобы не помнить историй, которые рассказывает себе во сне.

Через метафоры и символы сновидения говорят с нами о прошлом и обо всех наших ошибках. Безымянный отчётливо помнит события последних двух лет с небольшим, опасные миссии, которые выполнял, но — ничего о своей жизни до этого: благодаря искусственно наведённой амнезии, на которую он сам согласился. Если его программирование даёт сбой, он может проснуться, полностью помня сон, — и сон может открыть ему то самое событие из прошлого, знание о котором он не в силах вынести.

Измотанный бессонной ночью — чтением, хождением из угла в угол и мрачными размышлениями о недавних событиях, — он наконец лёг спать в десять утра. «В шесть вечера», — сказал он вслух, и затем заснул меньше чем через минуту после того, как опустил голову на подушку. Проснулся он ровно в шесть. Эта способность — и чувство времени настолько точное, что отпадает нужда в настенных часах и наручных, — были внедрены в него той же передовой технологией, которая стёрла его прошлое.

Проспав весь день, он словно заново настроил свой циркадный ритм. В девять вечера, после ужина, вместо того чтобы вернуться в свой люкс, он вышел в приятную пустынную ночь и дал парковщику на чай, чтобы тот подогнал машину из гаража. Ему казалось, что ему нужно быть где-то, хотя он не знал ни где именно, ни в какое время может понадобиться его присутствие. Более острое чутьё, похоже, — ещё один из тонких, но ценных даров, которыми какая-то странная наука наделила его.

Он колесит далеко и широко по городкам к югу от Финикса, и постепенно нарастает бесформенное, но зловещее ожидание — до тех пор, пока он не начинает ограничивать свои разъезды несколькими кварталами на окраине Чандлера.

У светофора проявляется самый тревожный из его талантов. Этот миг ночи меркнет вокруг него, сменяясь проблеском другого мгновения, которому ещё только предстоит наступить, — где-то неподалёку от его нынешнего места: ясновидческим видением двух людей, которые, похоже, бегут, спасая жизнь, по освещённой фонарями, но всё ещё сумрачной улице; справа от них тянется сетчатый забор. Женщина красива, а девочка рядом с ней — ещё прекраснее. Этот ребёнок лет одиннадцати-двенадцати сияет — словно Безымянный видит не только её телесный облик, но и состояние её души.

Видение отступает. Светофор загорается зелёным, и он ведёт внедорожник Mercedes скорее инстинктом, чем сознательным намерением, с нарастающей срочностью, — пока восемнадцатое декабря опускается в полночь и девятнадцатое декабря начинает свой долгий подъём к рассвету.