Три дня назад, в гостинице в Уичито, Туз украсил номер двумя большими цветочными композициями: десятки красных роз. В этом люксе в Скоттсдейле — гостиная с гостевым санузлом, спальня с полноценной ванной — его ждут шесть композиций: по две большие в каждой комнате и по маленькой в ванных; и снова красные розы. Беллбой подмигивает и говорит:

— Похоже, кто-то особенный скучает по вам, когда вы в разъездах.

Оставшись один в просторной гостиной, Безымянный осматривает содержимое мини-бара, когда телефон подаёт сигнал: пришло текстовое сообщение. Туз велит ему заглянуть в бачок унитаза в гостевом санузле.

Он находит небольшой водонепроницаемый пластиковый пакетик, привязанный к подводящей трубке, на которой держится поплавковый клапан. Внутри — микродиктофон.

Он садится в кресло в гостиной, включает диктофон и кладёт его на маленький столик рядом. На этот раз голос женский, но он уверен: это не одна из тех, кто озвучивал его задания прежде.

Это не очередная миссионная запись по миссии, а ответ на его вопрос — почему операция в Канзасе называлась «Калейдоскоп».

«Когда тебе было десять лет, у тебя появилась первая собака — взятая из приюта, спасённая; прежний хозяин её порол, и она была вся в язвах. Твоя мать работала волонтёром в приюте. Собака казалась смесью стольких пород, что ты сказал: это собака-калейдоскоп. Так его и назвали, хотя ты звал его Кэлли».

Безымянный ничего этого не помнит, и его удивляет, что Туз вообще раскрывает ему хоть что-то из его прошлого.

«Ты и твои родители выходили Кэлли, вернули ему здоровье. Он был пугливым и робким, но ты был с ним особенно терпелив, дарил ему столько любви и постоянной поддержки, что со временем он социализировался и стал таким же счастливым, как любая собака, которую никогда не били. Ему было два года, когда он попал к вам, и он прожил ещё десять лет, пока его не забрал рак. Ты держал его на руках, когда ветеринар усыпил его. В память о Кэлли ты сделал много, очень много для собак, переживших жестокое обращение, — вот почему миссия в Канзасе была выбрана тебе в подарок. Твоё прошлое не определяется одной ошибкой. В тебе много добра».

Он тянется к диктофону, собираясь выключить. Он давно подозревал: в какой-то момент он взглянул в лицо правде о чём-то ужасном, что совершил, и заслуженным последствием стала эта кочевая жизнь — словно паладина, отдавшего своё будущее загадочной организации. Если тогда он не смог жить с пониманием собственных поступков, то сейчас — тем более. И всё же он медлит, не нажимает кнопку «стоп».

«Это был твой выбор — стереть своё прошлое, и так и случилось. Но я слишком хорошо понимаю, как тебе, должно быть, одиноко, как ты веришь, что своими поступками заслужил жизнь в одиночестве и обязан оправдывать себя, выполняя эти миссии. После более чем двух лет этой работы я стал считать иначе. Я не думаю, что так может продолжаться ещё долго. Я рассказываю тебе о Калейдоскопе, о Кэлли, потому что хочу, чтобы ты знал: ты был хорошим человеком ещё мальчишкой — добросердечным и ответственным. Если ты хочешь продолжать так, как мы продолжали до сих пор, хорошо. Ты — главный. Но если у тебя есть хоть тень сомнения, ты можешь позвонить по этому номеру телефона, и человек, которого ты знал в своей прошлой жизни, встретится с тобой и обсудит твои варианты».

Безымянный даже не записывает номер. Он не в состоянии забыть его — без помощи тех, у кого есть магия подавлять воспоминания.

Аудиочип уже самоуничтожился. Он бросает диктофон в мусорное ведро.

В ванной он смотрит на себя в зеркало. Как и прежде, ему кажется, что он видит лицо незнакомца, но в то же время — будто в чертах проступают намёки на того человека, каким он был когда-то, прежде чем ему понадобилась — или просто захотелась — другая личность.

Он думает: не оставил ли он кого-то в прежней жизни — если там вообще был кто-то.

Голос на записи кажется ему знакомым, но он не может знать, где и когда слышал его раньше.

Он не убивает; он исполняет приговор, и те, кого он лишает жизни, заслужили смерть. И всё же эта работа истощает его. Возможно, Туз прав: так не может продолжаться бесконечно.

Если амнезию удастся снять — допустим, это вообще возможно, — быть может, исчезнет и его особое чувство времени. Быть может, он больше не сможет спать так глубоко — и без сновидений. Быть может, прекратятся ясновидческие видения. Вполне возможно, что все эти дары каким-то образом — часть пакета амнезии.

Приняв душ и переодевшись, он ужинает в ресторане при курорте. Официантке он оставляет триста долларов чаевых.

Проходя через вестибюль и возвращаясь в свой люкс, он встречает свежелицего беллбоя, Лэнни, который поднимал его багаж.

— Вам по душе ваши апартаменты, мистер Рочестер?

Ранее он дал этому парню сто долларов. Теперь отвечает:

— Всё отлично, всё идеально. Можно вас спросить?

— Конечно. Чем могу помочь?

— Гипотетически: допустим, ты ясновидящий. Тебе приходят видения великой катастрофы, ты знаешь, что она случится, думаешь, что должен как-то её остановить, но подозреваешь, что погибнешь в процессе.

Лэнни молод и наивен, настолько, что способен разглядеть вечную любовь в избытке роз и гламур — в выгоревшем незнакомце.

— Слушайте, а вы писатель, мистер Рочестер? Кино снимаете или что-то такое?

— Что-то такое, — говорит Безымянный.

— Вы знакомы с Марго Робби?

— Главный вопрос, — говорит Безымянный, — вот какой: ты бы хотел, чтобы с тебя сняли ясновидение? Ты бы хотел перестать видеть этот надвигающийся ужас?

Лэнни хмурится.

— Ну… чтобы, типа, не иметь никакой ответственности и не пытаться что-то сделать?

— Может, оно настолько велико, что ты думаешь: всё равно не остановишь, погибнешь впустую, а катастрофа неизбежна.

Лэнни, кивая с важным видом, говорит:

— Типичный кризис уверенности в себе. Даже у Супермена такое бывает время от времени, а у Бэтмена — почти всегда. Но ваш парень — ваш герой, кто бы он ни был, — если он не сможет преодолеть этот кризис уверенности, значит, у вас нет истории.

— История всё равно есть, — возражает Безымянный. — Просто другая.

Нахмурившись ещё сильнее, Лэнни говорит:

— Может, не та, которую я бы хотел посмотреть. Я никогда не снимал кино и никогда не буду. Но вам, мистер Рочестер, нужен герой типа Дензела Вашингтона: который проходит через кризис уверенности и надирает всем задницы. Вот тогда у вас получается настоящая история.

Снова оказавшись в гостиной своего люкса, Безымянный сидит со смартфоном в руке и почти полчаса смотрит на него, прежде чем набрать номер, который дал Туз.

Голос на другом конце — мужской:

— Алло?

— Это я, — говорит Безымянный.

— Да, я знаю. Рад, что вы позвонили.

— Я сам ещё не уверен, зачем. Может, чтобы сказать: по-моему, Туз нарушил протоколы — рассказал мне о моей первой собаке.

— Нарушать протоколы — прерогатива Туза.

— И ещё есть имена, которые мне в последнее время давали. Оливер Барретт, персонаж из «Истории любви». Максим де Винтер из «Ребекки». А Шон Торнтон — тоже будто откуда-то, только я не знаю откуда.

— Это имя персонажа Джона Уэйна в «Тихом человеке». Туз любит этот фильм.

— Все эти розы . . .

— Если я должен объяснить всё это и ваши варианты, это нужно делать лицом к лицу.

— Туз планирует эти миссии, верно?

— Да, — подтверждает собеседник. — В основном — блестяще.

— В последних двух миссиях были проблемы, ошибки. У Туза какие-то… сложности? Туз…

Собеседник молчит.

Безымянный давит:

— Туз сдаёт?

— Это слишком странно, чтобы говорить по телефону. Слишком странно — и слишком эмоционально. Я могу быть в Скоттсдейле утром.

В памяти отзывается голос беллбоя: Типичный кризис уверенности в себе. Даже у Супермена такое бывает время от времени, а у Бэтмена — почти всегда.

После паузы Безымянный говорит:

— Не завтра. Мне нужно время подумать.

— Если не завтра, то когда?

— Послезавтра.

— Я буду, — говорит собеседник и обрывает связь.

Безымянный откладывает телефон и встаёт с кресла — и тут же понимает, что не знает, куда идти. Что делать. Зачем.

В далёком Канзасе всех страдающих собак к этому времени уже вывезли из разводных сараев. Тех, кто был слишком болен, чтобы выздороветь, мягко провели в последний сон; остальных распределили по спасательным организациям, и им предстоит долгий путь к физическому и душевному восстановлению.

В мотеле Sleepytime Inn на техасском Панхэндле, где на входной двери висит рождественский венок, офис, конечно, уже закрыт на вечер. Ллойд, Холли и Кейли Хармони — в своём уютном доме за мотелем, наготове, если понадобятся.

В ресторане через шоссе, где карнизы светятся красно-зелёными рождественскими огнями, официантка Элдора, без сомнения, всё ещё обслуживает посетителей — каждый из них друг или сосед.

И вот теперь Безымянный наконец двигается. Он выходит на балкон, примыкающий к гостиной люкса. Внизу, на впечатляющем пространстве, огни Скоттсдейла и Большого Финикса — свидетельство человеческих усилий и изобретательности, свидетельство гражданского общества, которое возможно лишь там, где есть свобода. В этом мерцающем море сотни тысяч людей ищут счастья — в той мере, в какой худшие среди них позволяют им это делать.

Сейчас 17 декабря. До Рождества восемь дней.

Из кармана спортивного пиджака он достаёт лавальер с эмалевым медальоном. В стиснутом кулаке эта вещь будто шевелится, словно насекомое, словно князь мира сего жив — в трикселионе.

Сколько ещё времени пройдёт, прежде чем погаснут огни под ним и огни по всей этой легендарной стране, прежде чем счастье станет наказуемым преступлением против нового порядка?