Чтобы по завершении миссии оставлять как можно меньше улик, те, кто подготовил Безымянного к этой новой жизни, уничтожили у него отпечатки пальцев — осторожно нанеся кислоты и проведя несколько обработок CO₂-лазером. Ему позволили помнить об этом, потому что это даёт ему душевное спокойствие.

Накануне, когда в кабинете Картера Хэлли-Фостера он принял предложенный скотч, ему и в голову не пришло, что гладкое стекло Steuben — в отличие от гранёного хрусталя — идеально подходит для снятия отпечатков.

Удивительно, что адвокат, обсуждающий инвестиции в предприятие не более значительное, чем щенячья фабрика, попытался получить отпечатки пальцев и тем самым подтвердить личность человека, с которым ведёт переговоры. Ещё более странно это потому, что адвокат и его клиент находятся под защитой самого влиятельного политика штата и давно уверены: им нечего бояться. Настолько крайняя подозрительность и меры безопасности наводят на мысль, что в деле Бентона есть нечто большее, чем понимает Безымянный — или Туз Бубен.

Когда тебе прижимают пистолет к голове, это уже уголовное преступление. Люциус Бентон совершает ещё одно, когда лицом к лицу встречается с пленником и без обиняков заявляет:

— У нас много вопросов, мистер Торнтон, и если вы не заговорите, мы вырежем ответы из вас.

В таких обстоятельствах лишь дурак цепляется за мысль, будто его спасёт полная откровенность, — а Безымянный не дурак.

Это будет легко. Мой рождественский подарок тебе.

Короткоствольный револьвер в кобуре у него на пояснице — самое незаметное место для ношения; перцовый баллончик в правом кармане брюк. Потянется к любому из них — стоящий сзади Гарри успеет огреть его оружием и свалить на землю, прежде чем он доберётся до средства защиты. Однако, пока Бентон говорит, Безымянный видит четыре обстоятельства, играющие ему на руку. Первое: ствол прижат к его голове, а не к спине; даже если забыть о выстреле в упор, череп — меньшая цель, чем корпус. Второе: Бентон стоит менее чем в трёх футах и попадает в линию огня, а это наверняка заставит стрелка сдержать рефлекс нажать на спуск. Третье: его хотят держать живым, чтобы допросить. Четвёртое: в своём нынешнем состоянии — одинокий, убеждённый, что заслужил одиночество, сознающий мрачное будущее, к которому страна стремительно несётся, — он, пожалуй, куда более готов умереть, чем они.

В ту же секунду, как прозвучали слова «вырежем ответы», Безымянный прочищает горло и плюёт Бентону в лицо — щедрой мокротой. Это не только ошарашивает джентльмена-фермера, но и дёргает Гарри: тот инстинктивно поднимает пистолет, чтобы ударить обидчика по голове. Как только ствол перестаёт упираться в череп, Безымянный бросается на Бентона, хватает его за лацканы пальто из верблюжьей шерсти и вдавливает назад в стол, на котором стоит клетка с лабрадором-ретривером. С хлёстким взмахом пистолетный ствол не попадает Безымянному в голову и бьёт в плечо, а Бентон теряет равновесие и валится спиной в клетку. Запертая собака воет; клетка опрокидывается на Ангуса Бёрра и сбивает его с ног. Безымянный разворачивается влево, выхватывает из-за поясницы .38 Chief’s Special и выпускает две пули, давая Гарри понять, в чём заключалась смертельная ошибка — использовать пистолет как дубинку, а не по прямому назначению. Пока тело Гарри складывается на грязный пол, а его душа сползает ещё ниже, Безымянный разворачивается вправо: четвёртый мужчина, с которым его не удосужились познакомить, потратил на долю секунды больше, чем можно себе позволить, выдёргивая девятимиллиметровый Heckler & Koch USP9 Compact из кобуры на ремне; и третья пуля из Chief’s Special превращает его лицо в кратер, а следующая вырывает значительную часть горла.

В пятизарядном .38 остаётся всего один патрон, когда Ангус Бёрр открывает огонь, — он устоял на ногах после того, как на него свалилась клетка. Для компании фермеров-подсолнуховодов и собачьих заводчиков эти парни вооружены до зубов, но, с другой стороны, очевидно: бою они не обучены. Белобрысый, весёлоглазый мистер Бёрр, похоже, даже не знаком с понятием «прицеливание»; он верит, что самое эффективное — жать на спуск как можно быстрее и поливать пулями. Такое заблуждение, вероятно, родилось из плохих фильмов и из ложного предположения, что расстояние — примерно восемнадцать футов — гарантирует множество смертельных попаданий; на деле же страх, отдача, плохой свет и отказ цели стоять смирно обычно снижают вероятность убийства ниже одного шанса из десяти, и это не сулит ничего хорошего человеку, рассчитывающему на десятизарядный пистолет. Отдельные трески выстрелов превращаются в рёв безрассудной очереди. Безымянный роняет .38 и пригибается, чтобы схватить 9-мм Heckler & Koch Compact с фиксированной мушкой типа Patridge с тремя точками — деталь достаточно полезная даже в такой лихорадке, чтобы он сумел остановить и нападение мистера Бёрра, и самого мистера Бёрра всего тремя выстрелами. Прошло, возможно, секунд восемь с того момента, как он плюнул Бентону в лицо, — и джентльмен-фермер остаётся последним противником на ногах, если выражаться фигурально: буквально он на ногах не стоит. Вытерев слюну и слизь с глаз, он теперь шаркает по земляному полу на четвереньках и издаёт звуки, похожие на те, что издают собаки, когда им снится кошмар. Похоже, он считает себя слишком большим джентльменом, чтобы носить оружие, — всю грязную работу оставляет подручным.

Безымянный подбирает свой .38, но оставляет и Heckler & Koch — по оружию в каждой руке. Звон в ушах после стрельбы понемногу стихает, и, приближаясь к Люциусу, он остро ощущает всех собак, мимо которых проходит: ласковые морды часто изуродованы шрамами, худые бока дрожат, умные глаза молят; несколько поскуливают, но большинство молчит, потому что раньше их жестоко наказывали за шум.

Он убивает не на каждой миссии — только когда противники настаивают, что иначе нельзя; и никогда ещё — так часто, как в этой операции. Он не чувствует ни раскаяния, ни даже сожаления и уж тем более — никакой кары за грехи. Но, как бы ни был порочен каждый, чью жизнь он прерывает, каждое убийство оставляет в нём след — тонкий шрам меланхолии, рождающийся из неизбежного осознания падшей природы человечества. Здесь же, из-за мучений собак и их чудовищного состояния, у него не остаётся ни тени сочувствия к человеческой мерзости — и его захлёстывает убийственный настрой.

Те, кто способен на насилие и жестокость по отношению к невинным животным, — из той же породы, что поднимает флаги с трикселионом и расстреливает из пулемёта людей на лесной поляне. Вера в идеологию — это вера в ничто, поклонение пустоте со стороны тварей, столь же пустых, как этот слизняк.

Безымянный пинает ползущего мужчину под зад — тот падает лицом в грязь, — и кричит:

— Перестань, чёрт тебя дери, скулить!

Чтобы подчеркнуть приказ, он выпускает последний патрон из .38 в потолок.

Люциус Бентон перекатывается на спину и по-детски складывает руки крест-накрест на груди, защищаясь. Он не может перестать умолять о пощаде — правда, всё тише и тише, словно лишь постепенно до него доходит, что просьбы о милосердии ему не помогут.

Безымянный даёт ему прямой обзор на дуло Heckler & Koch и говорит:

— Мне некогда слушать твоё дерьмо. Единственный шанс выйти отсюда живым — говорить. И говорить быстро. Не води меня за нос. Не ври. Не вздумай воображать, будто ты достаточно умён, чтобы мной крутить. Ты не умнее таракана.

Для наглядности он ставит ногу Бентону на пах и давит ровно настолько, чтобы у того выступили слёзы.

— Я приехал сюда, чтобы прихлопнуть вашу гнилую щенячью фабрику, записать, как ты сам себя и большого человека в Топике уличаешь — того, кто следит, чтобы на вашу лавочку никто всерьёз не наезжал. Но тут есть что-то ещё. Твой лощёный адвокат не стал бы морочиться с отпечатками, если бы речь была только о собаках. И ты бы не окружал себя такими громилами, как эти неудачники, провонявшие это место своей кровью. Что ещё вы тут делаете?

Бентон мотает головой из стороны в сторону.

— Если я скажу — я до конца жизни в тюрьме.

— Лучше, чем быть мёртвым. Заключишь сделку, дашь показания против большого человека, которому платишь, — он сядет надолго, а ты, может, получишь всего пять лет, десять. Это шанс. Единственный шанс.

Бентон медлит. Безымянный убирает ногу с его паха и наводит пистолет так, будто собирается лишить его мужского достоинства.

— Один выстрел — и боль будет адской. Ты истечёшь кровью, хотя не так быстро, как тебе захочется.

При всех своих недостатках Люциус Бентон умеет распознавать убеждённость — и она его пугает.

— Некоторые трупные ямы — просто трупные ямы, а другие — дорогая недвижимость.

— Трупные ямы? О чём ты?

— Из сотен племенных собак вроде тех, что у нас, пару штук то заболеют, то станут бесплодными — каждую неделю-другую. Мы их пристреливаем и бросаем в яму. Ты же не будешь рыть могилу для каждой, чёрт возьми.

— Быстрее, — приказывает Безымянный — и стреляет в земляной пол между ног Бентона.

Глаза у того распахиваются. Длинным, испуганным потоком он выкладывает бизнес-модель, благодаря которой ферма используется в третий раз — после подсолнухов и собак. В некоторых странах этого искорёженного мира власти с трудом удерживают граждан от побега к свободе. Иногда эмигранты убедительно выступают против тех, кто их угнетал, раскрывая неприятные истины. Если ты сидишь на демоническом троне и тебя злят такие разоблачения, ты можешь отправить агентов в США, чтобы заткнуть критиков — пулями, ножами, ядами. Но в этом есть риски: негативная огласка настраивает американскую публику против тебя; политики и медиа, сидящие у тебя на содержании, на время начинают нервничать из-за твоих денег; льстивый профиль в глянцевом журнале, возможно, так и не выйдет; твоих курьеров с наличными и любовниц заносят в списки тех, кому запрещены полёты; а порой и банковские санкции мешают наслаждаться огромным состоянием, которое ты так старательно украл, или платить террористам, разделяющим твоё анархическое видение. И тут на сцену выходят Люциус Бентон и его шайка: их умение тихо похищать людей и готовность к насилию делают их привлекательной альтернативой государственным агентам за рубежом; за деньги они могут заставить неудобных правдолюбов исчезнуть — и, если их когда-нибудь поймают, никаких доказательств связи с заказчиком не будет. Подозрения останутся, но представительная республика вроде Соединённых Штатов не станет действовать на основании одних подозрений. В опасной схватке с Безымянным трое бойцов Бентона оказались всего лишь громилами, а не одарёнными воинами; зато когда целью становился писатель, художник или учёный без навыков самообороны и с низкой насторожённостью, они — и двое других, которых сегодня здесь нет, — были самой что ни на есть командой А. По всей территории США их жертв привозили сюда, допрашивали и пытали — если за эти дополнительные услуги платили, — а затем хоронили вместе с собаками в трупной яме. Услугами фермы время от времени пользуются пять диктаторов, и в последнее время велись плодотворные тайные переговоры с одной крупной внутренней политической структурой, что могло бы заметно увеличить прибыль Бентона.

Словно предчувствуя, что скоро мужчины, которые наказывают их, больше не будут иметь над ними власти, собаки в клетках начинают выражать свою муку — нытьём и жалобным поскуливанием, за которые раньше им доставалось бы тычком острым прутом или разрядом тазера. Постепенно поднимающийся хор отчаяния и тревоги вызывает у Безымянного озноб, который пробегает по всей длине позвоночника и звенит натянутой проволокой в крови. Сердце у него колотится не от страха — от ярости и отвращения.

— Сколько? — требует он у Бентона, подавляя желание исполнить обещанный выстрел в пах.

— Сколько чего?

— Не води меня за нос, кусок дерьма. Сколько убийств по заказу вы сделали?

Холодный пот стекает по Бентону в этом прохладном сарае.

— Не знаю. Я не считаю. Это же не бейсбол. Мне это не нравится. Это просто бизнес.

Пока собаки плачут, молчание Безымянного становится угрозой. Он берёт пистолет двумя руками.

Бентон торопливо заговорил, голос дрожит:

— Восемь в год, может, десять, никогда больше двенадцати. Двенадцать — это был необычно жаркий год.

— Сколько вам платят за эту… услугу?

— По-разному. Зависит от того, чего они хотят, насколько трудно будет схватить цель, насколько она важна — он или она, и хотят ли они чего-то ещё, кроме того чтобы человек просто… ну, исчез.

Наконец Бентон, кажется, понимает, что земляной пол сарая, на котором он лежит, — по сути натянутый канат и что он теряет равновесие. Спасают его только откровения, и теперь они хлещут из него так, как правда редко льётся из человека.

— По дешёвке — это типа сто пятьдесят тысяч, по верхней планке — до полумиллиона, до семисот тысяч за сложные похищения, в среднем, может, четыреста. Но, понимаешь, цели во многих случаях заметные, операции очень тонкие, а те, кто за это платит, — самые богатые люди на свете, у них карманы бездонные, они заплатят сколько угодно, лишь бы получить то, что хотят. Так что не будь меня — был бы кто-то другой.

— Сколько лет ты этим занимаешься?

— Пять… почти пять. В феврале будет пять.

— Ты всё это унаследовал. Твой дядя был в том же бизнесе?

— Нет. Не он. Только подсолнухи и собаки. Воображения у него не было.

— Тебе было мало собак. Мало денег. Мало страданий. Тебя заводят чужие страдания, да?

— Эй, нет, ты о чём? Слушай, если не я — так кто-то другой. Ты же знаешь, что это правда. Где есть спрос, там всегда будет предложение. Так устроен мир. Не только я — мир.

Собаки плачут и плачут — сирые и оставленные, не знавшие иной жизни, кроме заточения и муки, — оплакивая не только свою боль, но и человеческую, словно невинные ангелы, скорбящие о порче мира, который такие, как Бентон, превратили бы в бесконечную череду трупных ям.

Джентльмен-фермер дерзает надеяться, что в долгом молчании и колебании Безымянного проявилась конечная слабость. Он собирается с духом и с ноткой вызова спрашивает:

— Ты из какой конторы? Из какого агентства? Ты вообще кто — коп?

Собаки плачут.

ФБР придётся сообщить, но Безымянный не может им позвонить. Трое мужчин мертвы. Неважно, заслужили они смерти или нет, — он убил их. Самосудники действуют на горячей эмоции, часто без всех фактов, желая мести. Благодаря работе Туза Бубен и собственным находкам Безымянный располагает фактами; ему нужна только правда, не месть. Он не самосудник, но власти назовут его именно так. Бюро придётся анонимно подсказать, и это будет задачей Туза.

Собаки плачут, и этот плач звенит в его крови, в костях.

— Где значок? — требует Бентон. — Ты по какому закону?

— По тому, который важнее всего, — по естественному закону, по закону, что лежит в основе вселенной. Но ты ничего об этом не знаешь.

Несмотря на крайность момента, Бентон всё равно видит мир только сквозь тёмное стекло своей привычной оптики. На лице у него появляется хитрость, уверенность, что здесь произошло досадное недоразумение между людьми одной породы. Он говорит:

— А, так я тебя знаю. Ты такой же, как я. Ты просто ищешь кусок чего-то большого — свою долю, то, что ты заслужил, потому что у тебя есть воля взять это самому. Мы в одной лодке.

От края до края длинного сарая собаки плачут всё громче, и их плач — не только их собственный: это плач всех собак за всю историю, скорбящих не только о своей боли, но и о насилии, совершённом над хозяевами, которые их любили.

Что-то похожее на хриплый всхлип вырывается у Безымянного, и он стреляет в Люциуса Бентона — раз, другой и ещё раз.