В ста десяти милях от Уичито, на равнине, ровной как стол, большой белый дом с тёмно-зелёными ставнями, опоясанный с трёх сторон просторной верандой, не выглядит местом, где может случиться насилие. Архитектура здесь заметно качественнее, чем у большинства фермерских домов, и всё содержится в безупречном порядке.

Когда Безымянный, готовый ко всему, приезжает в десять утра на арендованном Ford Explorer, на круговой подъездной аллее уже стоят две машины: белый Cadillac Escalade и седан Lexus. Хозяйство процветает, но в нём чувствуется дух джентльменской фермы, которой не обязательно приносить прибыль, чтобы удовлетворять владельца.

Преступники, на которых нацелена эта миссия, — не убийцы, как почти всегда раньше. Они всего лишь аморальные, жадные слизняки. Их жертвы — не люди; их преступления направлены против Природы и её самых невинных детей. Их заставят взглянуть правде в глаза относительно собственной безжалостной, жестокой деятельности, но расплатой станут общественное возмущение, позор, экономический крах и, возможно, небольшой тюремный срок — вместо смерти.

Для семейной, а не корпоративной фермы угодья велики: больше девятисот акров прерий, артезианская скважина даёт богатство бесплатной воды. Основная культура — подсолнухи; их выращивают не ради ярких цветов, а ради семечек, по контракту с процветающей компанией, которой принадлежат четыреста продуктовых магазинов, делающих упор на органически выращенные «натуральные» продукты. Сейчас поля распаханы и до весны лежат голыми.

Несколько акров на дальнем конце фермы отведены под другое предприятие, приносящее ежегодно миллион долларов прибыли.

В дверь звонят. Открывает Люциус Бентон, клиент Картера Хэлли-Фостера. Ему тридцать восемь, он высок, красив, и улыбается так, что менее проницательные люди наверняка сочли бы эту улыбку обворожительной, а любой крокодил — достойной восхищения. Одет он как сельский сквайр: бежевые вельветовые брюки заправлены в тиснёные кожаные сапоги, бледно-жёлтый свитер с косами, спортивный пиджак из верблюжьей шерсти.

Безымянному трудно поверить, что этот тип хоть раз водил трактор или работал на комбайне. Три года назад он унаследовал ферму от бездетного дяди — и, возможно, продал бы её, если бы не денежный поток от бизнеса, который незаметно спрятан за подсолнуховыми полями.

— Вы, должно быть, мистер Торнтон, — говорит он так, будто не получил уже фотографии, снятые скрытыми камерами в кабинете своего адвоката.

— Да, сэр. Шон Торнтон. — Безымянный пожимает ему руку. — Зовите меня, пожалуйста, просто Шоном.

Его приглашают в дом, где знакомят с Ангусом Бёрром — управляющим тем самым предприятием на конце фермы, дальше всего от дома. Бёрр — дядюшкинского вида мужчина с белыми волосами, голубыми глазами и тёплой улыбкой; идеальный актёрский кастинг для сериала о заботливом сельском ветеринаре.

— В вашем костюме Dior Homme вы для зимних канзасских равнин не экипированы, Шон, — замечает Люциус Бентон.

Безымянный изображает смущение.

— Глупо с моей стороны, знаю. Я был в Майами по делам семьи…

— Семьи Чинг.

— Да. Замечательные люди, удивительная семья, но требовательные. Они держат меня в постоянном беге. Но всё к лучшему, всё к лучшему. Я доводил до конца сделку во Флориде, пробыл там месяц и едва успел на рейс — о здешней погоде даже не подумал ни на секунду. А из Уичито я выехал ещё до открытия магазинов сегодня утром. Но полагаю, на улице мы много времени проводить не будем.

— Только от машины и обратно, — говорит Бентон, оглядывая Безымянного с ног до головы. — Мы примерно одного размера. Я могу принести вам пальто.

— Нет, правда, не стоит. Я достаточно вынослив для такого туда-сюда. Небольшой холодок разгоняет метаболизм, сжигает калории. После жары и влажности Майами это даже освежает.

Он не хочет надевать ничего, что могло бы заглушить микрофон диктофона, замаскированного под пуговицу пиджака.

— В любом случае мне в этот визит нужно лишь оценить инфраструктуру, вместимость сараев, предварительно понять, что потребуется, во сколько это обойдётся и сколько времени уйдёт, прежде чем мы сможем нарастить производство. Чинги чрезвычайно хотят, чтобы дело выгорело и чтобы мы нарастили объёмы — чрезвычайно. Сейчас мне не нужно заглядывать в бухгалтерские книги. Да и вообще, если мы все решим входить в совместное предприятие, мы создадим новую, согласованную систему учёта.

Он энергично трёт ладони.

— Приступим?

Бентон ведёт Escalade, Бёрр сидит впереди, а сзади Безымянный играет Шона Торнтона и с воодушевлением засыпает их фактами об индустрии услуг для домашних животных, о миллиардах, которые тратят на собак, особенно на чистокровных, чьи цены растут без конца.

— Вы люди здравые. Вы понимаете: традиционные заводчики, аккредитованные кинологическими клубами, не в состоянии удовлетворить спрос, а всё больше штатов по глупости запрещают такие предприятия, как ваше. Потому-то так важно, что вы были столь осторожны и что у вас есть столь могущественный… столь понимающий покровитель в Топике. Всё к лучшему. Прекрасно.

Колдобистая грунтовка тянется через залежные поля, которые летом густо стоят подсолнухами: ярко-жёлтые головы качаются на ветру в унисон, словно это паломники у святыни, перед которой они тихо и восторженно склоняются. Безымянный видел такое — не на этой ферме, а в другом месте, в другой свой приезд в Канзас.

— Всё, что мы делаем, — это просто удовлетворяем законный спрос, — говорит Люциус Бентон. — Помогаем людям, которые любят собак, помогаем им легче получить тех щенков, которых они хотят, щенков, которых они будут любить и о которых будут заботиться с величайшей добротой.

Если он в самом деле верит в благородство своего предприятия, значит, он бредит.

И всё же Безымянный говорит:

— Именно. Прекрасно. Сейчас вы снабжаете… сколько там — пятьдесят четыре магазина, продающих домашних животных?

— Шестьдесят четыре, — отвечает Ангус. — В девяти штатах. Для щенячьей фабрики мы и так крупные. И ничего, справлялись. Дело идёт ровно.

Он не участник прибыли, лишь управляющий, но гордится этой жестокой работой.

— Наращивание объёмов принесёт проблемы.

— Рост — штука коварная, — соглашается Безымянный. — Но, как говорят, либо растёшь, либо умираешь. А с Чингами в партнёрах проблем будет минимум. Они хотят высокой доходности, очень высокой, вот почему и ищут такие нетрадиционные бизнесы. С тем капиталом, который они могут вложить в расширение ваших разводных сараев, и с сетью из пятисот зоомагазинов, которой они владеют, они разместят всех собак, каких вы только сумеете произвести. У них уже отлично поставлена закулисная работа: каждому животному делают бумаги, подтверждающие, что оно породистое. А щенки, которых слишком неловко продавать… что ж, у Чингов есть связи с лабораториями, с учёными-исследователями, которые охотно заплатят за подопытное животное почти столько же, сколько за выставочную собаку. Никаких отходов, никакой нужды убивать самых слабых щенков в помёте.

На горизонте припали к земле два длинных низких здания. По мере того как Escalade приближается, они словно вздуваются из почвы, как адский храм, поднимающийся из подземного мира.

У Ангуса, похоже, есть сомнения насчёт предложенного партнёрства — или, возможно, он ведёт с Люциусом собственные переговоры, стараясь выбить себе долю.

— Ты так рассказываешь, будто это клубничный пирог и шампанское в солнечное воскресенье. Но если семья Чинг такая безумно богатая, чего ж они не живут припеваючи в каком-нибудь малайзийском дворце, вместо того чтобы гнаться за деньгами в Канзасе?

— Выражайся уважительнее, — одёргивает его Люциус. — Они нам руку протянули, а не врезали в лицо.

Ангус оборачивается на сиденье к Безымянному.

— Я просто говорю.

— Эта семья невероятно честолюбива, — говорит Безымянный. — И они понимают: рано или поздно, в стране вроде Малайзии, тех, кто был внутри, выталкивают наружу. Чинги входят во всё новые и новые бизнесы здесь, в Штатах. Они планируют вывести все свои активы из Малайзии.

Люциус паркуется у двери в человеческий рост в первом из двух разводных сараев. Эти здания окрашены в тёмно-красный, как и амбары, относящиеся к подсолнуховому бизнесу и стоящие ближе к передней части владений. Цвет, вероятно, выбран для маскировки.

Ангус первым выбирается из внедорожника. Отпирает дверь сарая, заходит внутрь и включает свет. Безымянный следует за ним.

Люциус замыкает и закрывает за ними дверь.

Здесь воняет калом, мочой и больными животными. У Безымянного несколько раз подступает рвота, прежде чем он берёт себя в руки; двое его спутников, похоже, давно притерпелись к смраду.

В сарае теплее, чем на улице, но не настолько, чтобы обеспечить хоть какой-то комфорт собакам в таком состоянии; тут, пожалуй, градусов шестьдесят по Фаренгейту. Длинные гирлянды тусклых лампочек оставляют нетронутыми целые скопища теней.

Вдоль каждой стены на столах стоят клетки, а двойной ряд ящиков занимает центр большого помещения. С усилием собаки в этих тесных коробках могут встать, повернуться и снова лечь, но им не хватает места даже просто потянуться.

На такой фабрике племенные животные не получают ни выгула, ни лекарств, ни ветеринарной помощи. Покрытые клещами, изъеденные блохами, измождённые глистами, истощённые, они живут свою унылую, укороченную жизнь без ласки и игры, в беспросветном отчаянии.

Самок вяжут при первой течке, а потом дважды в год — пока здоровье не развалится настолько, что они уже не смогут зачать; обычно это случается, когда им три или четыре года. Потом их убивают выстрелом.

Щенков здесь нет: последние помёты уже проданы. Самки ещё не вошли в следующую течку.

Все эти потенциально прекрасные, любящие собаки молчат, лишь иногда раздаётся тонкое поскуливание, которое быстро замирает под пологом ужаса. Они боятся людей. У них есть причины бояться. Те, кто способен обращаться с животными так, как здесь, не просто одержимы деньгами и жадны — в них ещё и нечестивая жажда власти. Как и все собаки в подобных страшных фабриках, эти, запертые в клетках, знали бесконечную жестокость: их мучили бесчисленными способами и били, потому что хозяевам нравится внушать страх и доставляет удовольствие страдание животных.

Люциус — красивый, хорошо одетый джентльмен-фермер, и Ангус — дедушкинского вида человек с весёлыми голубыми глазами и добродушным лицом: они не те, кем кажутся. Они изображают людей; таких мужчин нельзя оставлять наедине с маленькими детьми и нельзя доверять им ключ от своего дома.

Стараясь скрыть отвращение, Безымянный говорит:

— Вы уже даёте немалый объём с достойной восхищения эффективностью. Всё к лучшему, всё к лучшему.

Он осознаёт, что в тени прятался третий человек, только когда холодный ствол пистолета прижимается к затылку.

— Зовут Гарри, — говорит человек с пистолетом. — А тебя как — по-настоящему?

Когда дверь открывается и в разводной сарай входит ещё один мужчина, Люциус Бентон произносит:

— Скажите, мистер Торнтон, как так получается, что у вас нет отпечатков пальцев?