Путь Генри: обретённая любовь — любовь утраченная.

Будучи единственным врачом в индейской резервации, охватывающей сотни квадратных миль и несколько небольших общин, доктор Генри Сайфанкл находит немало возможностей сделать этот мир прекраснее. Служа среди этих стойких людей, которые предпочитают сохранять свой древний уклад, отгородившись от общества большинства, он не встречает никого с синдромом Дауна и лишь немногих — с иными инвалидностями. Однако, расширив свою миссию и на людей здоровых и цельных, но наделённых глубоко несчастливыми лицами, он может заниматься и другим видом облагораживания, вычищая несомненно уродливое из генофонда племени. Он знает множество способов лечить вирусную пневмонию так, чтобы превратить её в куда более смертоносную бактериальную, и столь же просто — вызвать сепсис, зашивая серьёзную рану.

Хотя работа с коренными американцами приносит ему удовлетворение, жизненно важная помощь, которую он оказывает Довтауну — девяти сотням душ в пыльной деревушке сразу за границей резервации, — оказывается гораздо более значимой. В этом унылом месте уродства в избытке, но есть и красота такой силы, с какой Генри прежде не сталкивался.

Её зовут Саффрон Уэзерби. Ей двадцать, когда Генри встречает её, а ему тридцать два — середина второго года в Нью-Мексико. Саффрон — золотая богиня, совершенная лицом и телом. Мать умерла, когда Саффрон было семь. Она живёт с отцом, Амосом, на окраине Довтауна, в доме в стиле адобе, который выглядит так, будто ему сотни лет, но при этом оснащён всеми современными удобствами. Амос — очаровательный чудак, писатель, чьи сюрреалистические романы добились некоторого успеха. Впервые Генри приходит к ним, чтобы лечить Амоса от подагры. Говорят, дочь писателя, обожающая отца, — самая красивая женщина южной половины штата. Но если где-нибудь существует кто-то ещё более прелестный, чем Саффрон, хоть где-нибудь, Генри побоялся бы смотреть на неё: вдруг её яркая красота ослепит его и навсегда лишит дара речи. И рядом с Саффрон ему и так трудно подбирать слова; порой зрение у него мутнеет и меркнет, словно слишком много крови удерживается в его распухшем от страсти сердце и мужской гордости, и до мозга кровообращения уже не хватает.

Хотя Саффрон благосклонно принимает ухаживания Генри, её отец сперва не вполне одобряет их. Сопротивление Амоса тает после того, как он едва не умирает от раневого ботулизма, который Генри тайно вызывает, а затем с блеском излечивает. Некоторое время число смертей в Довтауне и по всей огромной резервации снижается: Генри отвлечён от своего жизненного дела этой необыкновенной женщиной. Её светлые волосы — такого оттенка, такого блеска и такой шелковистости, каких он не видел ни на одной человеческой голове и вообще нигде в животном царстве. Её глаза — синь пламени природного газа, пропущенного сквозь сапфиры, или, по крайней мере, это лучшее описание их единственного в своём роде цвета, какое он способен подобрать. Её безупречная кожа — без единой веснушки, родинки или изъяна. Её грудь, когда она впервые показывает её ему, так совершенна, что он почти теряет сознание; к счастью, падает лицом прямо в неё и мгновенно оживает от прикосновения. Часто во время их занятий любовью он отвлекается то на дивную пуговку пупка, то на захватывающую форму того или иного великолепного колена Саффрон — вылепленный надколенник, упругая медиальная широкая мышца, ещё более упругая латеральная широкая, жутковато гладкое сочленение суставного хряща, — или же зацикливается на изяществе её лодыжек и (о!) её пальцев ног, так что Саффрон приходится с любовью возвращать его внимание к коитусу, ради которого они и разделись.

Доброта этой драгоценной женщины, её солнечный нрав, бескорыстие, скромность и ум сделали бы её желанной партией для любого мужчины, даже если бы она не была так прекрасна, — хотя Генри не проявил бы ни малейшего интереса к той версии Саффрон. Эта же завладевает им целиком, и он предлагает ей выйти за него, пусть даже ему придётся навсегда скрывать от неё истинный смысл своей врачебной работы. Внезапная гибель родителей Генри в авиакатастрофе раздражающе откладывает дату их свадьбы. Зато он наследует колоссальное состояние, доходы от которого позволят ему в предстоящие годы расширить свои усилия по улучшению человеческого генома.

К их свадебному дню он тратит целое состояние, чтобы украсить главную улицу Довтауна так, словно на дворе Рождество в октябре, ведь Рождество — любимый праздник его невесты. Самое большое здание в этой деревушке — окружной грейндж-холл. Команда организаторов, прилетевшая из Лас-Вегаса чартерным реактивным самолётом, превращает это скромное строение в сказку, среди прочего — с тысячами роз и других свежих цветов, доставленных за ночь из Калифорнии в двух восемнадцатиколёсных рефрижераторных фурах. Саффрон — самый любимый житель Довтауна, да и у Амоса есть почитатели, так что на свадьбу и приём приглашено почти три сотни гостей — многие из них ужасающе невзрачны, а некоторые и вовсе отвратительны.

Поскольку Амос ни за что не согласится жить где-либо, кроме этой глуши, а Саффрон слишком любит отца, чтобы быть от него далеко, Генри покупает лучшее ранчо во всём округе. Он нанимает международную дизайнерскую фирму и лучшего подрядчика в штате, чтобы быстро превратить большой главный дом в столь превосходный образец юго-западного стиля, что редактор Architectural Digest почти непрерывно плачет от радости, пока ей показывают его.

— У вас самое утончённое чувство красоты, какое я когда-либо видела, — говорит она Генри, и хотя он не красуется, и не жеманится тоже.

Молодожёны счастливы в своей сияющей жизни. Саффрон Уэзерби-Сайфанкл — наездница; на лошади она выглядит великолепно, как валькирия, если бы у валькирий не было крыльев и они ездили верхом, а не летали. Она любит свою старую кобылу Джинджер, и Генри не возражает, что она держит эту клячу, хотя покупает ей кобылу несравненной линии и большей красоты. Новую лошадь они называют Вельвет. Однажды, объезжая холмы и долины огромного ранчо, Саффрон падает с Вельвет. Падение не калечит её, но Саффрон приземляется на гремучую змею, и та кусает её за руку. К счастью, до дома — всего четыре минуты верхом, любящий муж оказывается дома, и у него среди лекарств и медикаментов есть противозмеиная сыворотка. По несчастью, укус тяжёлый, яд силён, начинаются осложнения, и в конце концов мизинец на левой руке Саффрон приходится ампутировать.

Генри заботливо выхаживает жену после этой травмы и уверяет её, что потеря мизинца никак не скажется на качестве её жизни. Разумеется, после этого увечья он уже не одержим ею. Вид её совершенного лица и тела больше не зачаровывает его, как прежде. Когда страсть должна бы подхватывать и уносить его, он замечает, что мысли — а затем и взгляд — снова и снова соскальзывают к её четырёхпалой руке. Он подумывает попросить её надевать одну перчатку, когда они занимаются любовью. Но от этой хитрости не будет толку: даже если набить мизинчик перчатки так, чтобы он не болтался, он всё равно будет знать, что внутри — и чего там нет.

После того как выясняется, что у Саффрон была не диагностированная сердечная патология, и она тихо умирает во сне от обширного инфаркта, отец и муж рыдают в объятиях друг друга. В последующие дни, однако, кажется, они отдаляются, и жители Довтауна думают: должно быть, ни один не в силах вынести собственного горя и горя другого. По деревне судачат, что доктор Сайфанкл худеет и неделя за неделей бледнеет; говорят, дух его так низко пал, что и муравей под ним не проползёт, и опасаются, что в минуту уныния он может натворить бед. Когда Амос Уэзерби принимает смертельную дозу снотворного, а затем ложится в ванну и перерезает себе одно запястье, проведение вскрытия ложится на доктора Сайфанкла, который в этом округе также является коронером. Доктор настолько раздавлен этой мрачной обязанностью, что, закончив, подаёт уведомление племенному совету навахо и выставляет ранчо на продажу. Хотя он полюбил эту землю и её людей, Нью-Мексико изрезана слишком многими тёмными воспоминаниями, слишком многими невыносимыми трагедиями. Он говорит: если ему и удастся когда-нибудь найти хоть малую толику счастья, то только где-нибудь далеко отсюда.

Без боли Саффрон уснула в смерть, и уход Амоса был столь же мирным, потому что запястье он перерезал лишь после того, как снотворное усыпило его. Нежен ангел смерти, миссия его — милосердие.