Доктор Джулиус Фелдхаммер, шестьдесят два года, на пенсии, живёт на холме, в ладном доме из камня и штукатурки, под сланцевой крышей и с множеством больших окон, затенённых изящными калифорнийскими перечными деревьями. Его жена, Фрида, стройна; густые белоснежные волосы, глаза цвета бренди и улыбка, которая очаровала бы кобру. Она предлагает кофе — Безымянный соглашается, — и, пока он держит кружку обеими руками, проводит его в кабинет мужа.

— Он сзади, с внуками, доктор Клостерман. Садитесь, а я сейчас загоню его сюда.

Накануне позвонив заранее, Безымянный выдаёт себя за следователя из государственного совета, который выдаёт врачам лицензии и имеет право их отзывать. Если Фелдхаммер зашёл в интернет, чтобы проверить подлинность гостя, он обнаружил, что Чарльз Дэвид Клостерман и впрямь числится следователем этого ведомства; на официальной фотографии — Безымянный. Но если Фелдхаммер заглянет на тот сайт через несколько часов, он уже не найдёт в этой бюрократии никакого Клостермана.

Таинственная организация, которая планирует миссии для Безымянного, умело обеспечивает его фальшивыми личностями, неизменно выдерживающими строгие проверки, транспортом — от «Хонд» до частных самолётов, — оружием по мере надобности и большими суммами наличных. Её технический персонал также обладает способностью тайно проникать в любую компьютерную систему, искать без ограничений и манипулировать данными как в государственных, так и в частных системах.

Джулиус Фелдхаммер входит, растрёпанный после партии в бадминтон с внуками. Он высок, атлетичен. Руки большие, но изящные; пальцы столь длинные и гибкие, что его хирургическая карьера, возможно, была не столько выбором, сколько судьбой.

Когда Безымянный начинает подниматься из кресла, Фелдхаммер говорит:

— Нет, пожалуйста, не вставайте. Я сейчас рухну.

Он устраивается во втором кресле, лицом к гостю через круглый кофейный столик.

— Для этих ребят каждая партия — тотальная война. Я выжат досуха.

Но выглядит он не выжатым. Он выглядит взбодрённым. Даже не вспотел.

— Простите за вторжение, — говорит Безымянный. — Я не отниму у вас много времени.

— Если вы всерьёз намерены расследовать дело Генри Сайфанкла, времени у вас будет столько, сколько понадобится. Вы всерьёз, доктор Клостерман?

— Да. Мне нужна не только его медицинская лицензия. Мне нужна справедливость — для пациентов и их семей, которые ему доверяли.

Взгляд Фелдхаммера пронизывает, как радиация. Помолчав, он спрашивает:

— А как вы понимаете слово «справедливость»?

Безымянный выдерживает его пристальный взгляд.

— Для многих определение меняется под времена и культуру момента. Моё определение не меняется. Это не про судей, которые могут быть пристрастны. Не про суды и законы, которые можно коррумпировать. Для меня справедливость — не больше и не меньше, чем истина. Справедливость требует, чтобы правда о действиях доктора Сайфанкла была раскрыта — и чтобы он понёс последствия этой правды.

Фелдхаммер наклоняется вперёд в кресле, сцепив руки на коленях.

— Какое поразительно старомодное понимание — в наш развращённый век. Но простите, что сомневаюсь в вашей искренности. Утилитарную этику преподают в лучших медицинских школах, заражая ею столь многих. Для них каждый из нас — всего лишь шестерёнка в огромной машине общества, государства, и ценность имеет главным образом потому, что способен производить. Они хотят давать пожилым меньше медицинской помощи, чем продуктивным молодым. Многие ратуют за то, чтобы не давать антибиотики детям-инвалидам. Говорят: «Просто дайте обезболивающее и пусть умирают от инфекций». Говорят: «У таких несчастных неприемлемое качество жизни».

Безымянный ставит кружку.

— Никто из нас не вправе говорить другим, что их жизнь не стоит того, чтобы жить.

На коленях Фелдхаммера руки сжались в кулаки.

— Они говорят, что люди с инвалидностью — обуза даже для тех, кто их любит, непосильное финансовое бремя для страны и для окружающей среды.

— Рано или поздно, — говорит Безымянный, — они начнут сажать их в поезда и отправлять в лагеря, чтобы там их было удобнее… удостаивать милости.

Похоже, эти слова убеждают Фелдхаммера, что перед ним — ещё один такой же, как он сам. Но, откинувшись в кресле, он всё ещё не избавляется от сомнений.

— Шесть лет прошло с тех пор, как я сообщил на Сайфанкла, и всё, что я получил, — отписки да хождение по кругу. У него репутация бескорыстного служения.

Через мгновение ироничная улыбка врача сменяется стиснутым выражением раздражения.

— Повсюду цивилизация, похоже, сползает в варварство.

— В вашей жалобе вы пишете, что он приехал к вам через двадцать один год после смерти сестры.

— Этот мерзавец хотел меня поблагодарить.

— За то, что вы убили её?

— Он был тоньше. Но с самого начала было ясно: он считает, будто я разделяю его так называемую философию — утилитаризм.

— Согласно вскрытию, его сестра, Лора Ли, умерла от аневризмы сосудов головного мозга.

— Сайфанкл этого не знал. Родители ему не сказали — возможно, хотели уберечь от мрачных подробностей. Я делал девочке экстренную операцию на брюшной полости. У неё случилась крупная аневризма мозга, но поскольку она была под общей анестезией, реакция на боль и смятение, сопутствующие этому событию, оказалась замаскирована. Мы не поняли, что происходит, пока не упало давление и не началась внезапная аритмия. К тому времени было уже поздно. Массивное кровоизлияние в мозг.

Он бледнеет от воспоминания.

— Лора Ли была самым милым ребёнком, доктор Клостерман. Такой милой, нежной, невинной. Чтобы меня заподозрили в убийстве — и ещё за это поблагодарили… я наполовину хотел убить её больного, чёртова братца.