Микки Магинти верит, что единственная настоящая любовь — это любовь к самому себе, а те, кто утверждает, будто любит других, — либо мошенники худшего пошиба, либо дураки, которые не понимают самих себя. Люди — хищники. Хищникам некогда предаваться сентиментальности, если они хотят не быть сожранными другими хищниками. У него есть жена, Саманта, которую он не любит, и у него было много «любовниц», которых он презирал — просто потому, что нуждался в удовольствии, которое они ему давали. Когда-то политикам требовалась жена, чтобы считаться респектабельными. Саманта — идеальная супруга: у неё подходящий вид, она из приличной семьи и она — безжалостная сучка.

Никогда ещё Микки не любил себя так отчаянно, как сейчас, после того как этот сукин сын приговорил его к медленной и мучительной смерти. Он одержим самим собой и не намерен принимать судьбу, которую на него обрушили. Голова раскалывается после удара револьвером по черепу, горло саднит, челюсть в синяках, но как только те, кто его запер, уходят из комнаты, он, перебирая связанными руками, ёрзает по полу и садится, прислонившись спиной к стене, обитой красным бархатом. Подтягивает колени к груди и, даже со стянутыми кистями, ухитряется задрать правую штанину, обнажая чехол, прикреплённый к икре липучкой Velcro. Он вытаскивает из чехла выкидной нож, щёлкает, раскрывая лезвие, подносит его к себе и пилит пластиковую стяжку.

Спенсер Уутон бесполезен. Он лежит на полу, вялый, как бесхребетная медуза, и рыдает, будто ребёнок. Он сдался. Уутон не больше революционер, чем Микки — танцовщик на шесте в мужском клубе. От одного его вида Микки мутит.

Едва руки оказываются свободны, он принимается лихорадочно перерезать стяжку, связывающую лодыжки, — и та рвётся меньше чем за минуту. Он вскакивает на ноги. Его пистолет — но не пистолет Уутона — оставили на столе. Он хватает оружие.

Пока в носу жжёт вонь роз, он торопливо несётся через лабиринт помещений бункера; от его движения тянет сквозняком, и свечные огни раздуваются и качаются, а огромные крылатые пятна света и тени трепещут по стенам — будто это лаборатория безумного учёного, который разводит чудовищных мотыльков.

В приёмной он подходит к взрывозащитной двери и пытается открыть её — безуспешно. Эта стальная плита так плотно подогнана к раме, что не поддаётся, но он слышит снаружи слабое шипение ацетиленовой горелки: его тюремщики работают по ту сторону. Дверь не просто заперта; как и обещал тот, кто оглушил его, её заваривают намертво.