Спенсер Уутон с лупой в руке разглядывает детей на фотографиях школьной площадки. Он задаётся вопросом: будет ли прикосновение к ним вызывать у него такое же отвращение, как прикосновение к взрослой женщине. Он почти уверен, что да. Хотя эти резвящиеся дети немного похожи на эротических крылатых нимф из его подростковых снов, они всё же люди, а человечество — то самое, что вызывает у него омерзение, как у других вызывают омерзение тараканы. Единственный человек, к кому он может прикасаться интимно без отвращения, — он сам.

Согласно данным департамента образования, в этой школе учатся 384 ребёнка — число смертей, достаточное, чтобы вселить ужас в сердца всех родителей города, а возможно, и всей страны.

Эта перспектива так очаровывает Спенсера, его внимание так цепко приковано к детям на снимке, что он не замечает двоих мужчин, пока те не оказываются перед его столом. У одного — пистолет.

Как обычно, Спенсер носит рубашку навыпуск, и револьвер плотно сидит в кобуре на его правом бедре, под рубашкой. Кроме того, в верхнем правом ящике стола лежит пистолет. Он вооружился не потому, будто ожидает, что сюда когда-нибудь доберутся опасные незваные гости, — а на случай того дня, когда Микки Магинти больше не будет в нём нуждаться.

Положив лупу так, что она застучала по столешнице, Спенсер старается не вести себя как человек, у которого под рукой огнестрел. Он защитно скрещивает обе руки на груди. Жалость к себе, рождённая жизнью чужака, позволяет ему по требованию вызывать слёзы.

— Не делайте мне больно. О боже, пожалуйста, не надо. Я сделаю всё, что вы захотите.