В Траверс-Сити, в десять пятнадцать, во всём бунгало горит свет, и задняя дверь по-прежнему не заперта — как Безымянный оставил её раньше. Он входит в захламлённую кухню. На мгновение замирает, прислушиваясь к жуткой музыке и шёпоту реплик — в гостиной по телевизору, похоже, идёт какой-то фильм ужасов. Он тихо выкладывает на стол всё, что принёс.

Из внутреннего кармана пиджака он достаёт маленький распылитель с хлороформом и направляется в гостиную.

Бадди Дюфрейн, Сэм Спейд с распродажи, спит в одном из моторизованных кресел-реклайнеров, бормоча во сне, который, судя по всему, куда приятнее, чем тот монстр-фильм по ТВ. На столике рядом с ним — открытая коробка, в которой лежат два последних размокших куска большой пиццы-пепперони. Коллекция пустых пивных банок на полу разрослась.

Судя по виду детектива, он нескоро проснётся, но Безымянный не рискует. Он брызгает хлороформом спящему на нос и рот.

Глаза Дюфрейна распахиваются, он дважды моргает — и снова закрывает их, проваливаясь в сон ещё глубже того, из которого его выдернули.

Вернувшись на кухню, Безымянный кладёт орудие убийства — 9-миллиметровый Sig Sauer Терезы Гарленд с глушителем — на полку в кладовой, за пакетами картофельных чипсов и сырных шариков.

Он открывает чемодан, вынимает четыре пачки наличных, закрывает его и несёт в гостиную. Одну из четырёх пачек он кладёт в открытую коробку из-под пиццы, ещё две — на колени Дюфрейну. С четвёртой он срывает ленту и разбрасывает стодолларовые купюры по полу вокруг большого кресла.

В спальне кровать выглядит так, будто её не застилали с незапамятных времён. Телевизор там ещё больше, чем в гостиной. На прикроватной тумбочке — новые пустые пивные банки и несколько порно-DVD.

Чемодан с деньгами он убирает в шкаф.

Когда хакерская команда Туза Бубен стёрла двенадцать часов архивов с камер наблюдения с компьютера в Оукшор-парке, они добились того, что присутствие Безымянного во время убийств нельзя было подтвердить. Но они же сделали и более трудным для Дюфрейна доказательство того, что его не было там.

Цепочка улик против детектива — с выпавшими звеньями. Однако полиция маленького городка, управление шерифа округа и прокуратура, и в лучшие времена работающие на пределе, окажутся под колоссальным давлением: нужно арестовать и осудить кого-нибудь за убийство уважаемого — правда, уже ненадолго — доктора Пеннимана и руководителя его сестринского персонала.

Перед тем как уйти из бунгало, Безымянный снова брызгает на Дюфрейна хлороформом. Он возвращается к своему внедорожнику Toyota 4Runner и отправляет Тузу Бубен сообщение: СЭМ СПЕЙД СПИТ В ДЕНЕЖНОМ БЛЕСКЕ.

Вскоре анонимный звонок в полицию сообщит, что доктор Пенниман и медсестра Гарленд лежат мёртвыми в доме врача на территории Оукшор-парка. Звонок будет подменён так, что пройдёт через телеком-аккаунт Бадди Дюфрейна.

Зачем убийце сообщать о преступлении с телефона, который можно отследить до него?

Нет сомнений: прокурор объяснит, что когда подозреваемого нашли спящим, словно одурманенного, в его моторизованном кресле-реклайнере, окружённого пустыми пивными банками, прибывшим полицейским понадобилось несколько минут, чтобы его растолкать; а после этого он ещё несколько минут оставался не вполне связным. Съедаемый виной, пьяный до такой степени, что не мог осознать последствия использования своего телефона для того рокового анонимного звонка, подозреваемый по-идиотски сам себя изобличил.

Любая коллегия присяжных, глядя на Дюфрейна за столом подсудимых, наверняка решит: вне всяких сомнений, он именно тот самый тип — тупой и самоизобличающийся.

Оплаченный номер в трёхзвёздочном мотеле ждёт Чарльза Паркера в портовом городке Лудингтоне, примерно в восьмидесяти милях к югу от Траверс-Сити. Прежде чем отправиться к заслуженному отдыху, он заезжает в ресторан, где покупает два сэндвича навынос и большую колу — это будет его ужином в дороге.

Шоссе США 31 ведёт его по ночным лесам и полям, где в этот час большинство местных жителей спят, а звери, что просыпаются и живут без солнца, занимаются своими делами куда мирнее, чем человечество. Жестокость есть и среди них — боль и смерть, — но они не лгут друг другу. Им неведомы многочисленные разновидности обмана, к которым так склонен человеческий род; их не заражает зависть, что толкает мужчин и женщин губить себя и других — а нередко и целые империи.

Он ещё далеко от Лудингтона, когда свет фар выхватывает троицу у обочины: красивую женщину лет тридцати, девочку лет девяти с хвостиком и пятилетнего мальчика. Они не автостопщики. Вообще-то они не настоящие. А если и настоящие, то не из плоти и крови.

И это не образы из ясновидческого видения. Девочку с хвостиком он дважды видел в таких видениях. И ещё один раз он видел её вместе с этой женщиной и мальчиком при обстоятельствах, похожих на нынешние, — не ясновидчески, где-то в далёком месте и времени, а здесь и сейчас, в том настоящем, где он живёт миг за мигом.

Приближаясь к ним, он сбрасывает скорость. Он мог бы галлюцинировать, но ему кажется, что нет. То, что с ним сделали, превратив в странно одарённого охотника за виновными, возможно, невольно сделало его восприимчивее к тайнам, которыми кишит этот мир, но которые другие видят редко — а если и видят, то либо неверно понимают, либо, из страха, вытесняют из памяти. Назовите эту троицу ревенантами, призраками, беспокойными духами.

Когда он проплывает мимо, они встречаются с ним взглядом. Он верит, что знал эту женщину и девочку в прошлой жизни. Мальчик — чужой ему… и всё же знакомый. Он гадает, были ли эти люди ему близки. Любил ли он их. Подвёл ли он их.

Они тают, когда он проезжает мимо, но десять миль спустя, на выходе из поворота, они снова стоят — как свидетели его пути. Он останавливается на шоссе, прямо напротив них.

Он опускает стекло передней пассажирской двери.

— Поехали со мной.

Они лишь смотрят на него: у них нет голосов. Они не способны сесть в машину, и им некуда идти в этом мире.

В памяти эхом звучат слова Брока Макколла: После того как Хармони ушла, мне казалось, что я не смогу жить здесь дальше. Слишком уж много: утрата, все воспоминания, бесконечные напоминания о том, что было — и чего уже никогда не будет.

В тревоге, быстро переходящей в страх, Безымянный едет дальше, в Лудингтон. В последнее время у него были причины подозревать, что в его искусственно созданной амнезии появляются трещины — и нежелательные воспоминания могут внезапно обрушиться на него утопительными потоками.

Скоро ему придётся написать Тузу Бубен и попросить, чтобы стену между его прошлым и настоящим перестроили, сделав её вдвое толще.

Нет, не попросить. Потребовать.

Ему нужно выполнять задания, служить истине. Ирония в том, что он может оказаться не в состоянии делать эту работу, если ему откроется правда о его собственном прошлом. Тогда что он будет делать со своей жизнью? Какой у него будет смысл? Какая надежда — если вообще какая-нибудь?

Ночь глубока, и огромное озеро справа от него так же темно, как воды, по которым Смерть толкает шестом гондолу с пассажирами, сидящими в бездыханной тишине, с навеки остановившимися сердцами.