Безымянный ужинает в лучшем ресторане при своём отеле, когда получает от Туза сообщение: ДЭННИ ЖДЁТ ВАШЕГО ЗВОНКА, РОКУЭЛЛ.

Он заканчивает ужин, возвращается в свой люкс и с телефона, выданного для этой миссии, звонит поджигателю, которого порекомендовал ему его друг Винсент, с которым он никогда не встречался.

Винсент Карданцио оформляет право собственности на свои многочисленные объекты недвижимости через ошеломляющее количество ограниченных партнёрств, которые, в свою очередь, принадлежат компаниям с ограниченной ответственностью; часть из них оформлена на офшорные трасты. Эти объекты он страхует в двадцати четырёх страховых компаниях — чтобы ни один страховщик не получил больше одной пожарной выплаты за двухлетний период и не чаще одного раза в пять лет по каждому отдельному LP или LLC. И всё же команда охотников за данными у Туза сумела вычислить Карданцио как систематического получателя страховых выплат и связать его с Дэнни Иданом Дойлом.

Поскольку высокоуважаемого мистера Карданцио нередко приглашает и городской совет, и комитеты законодательного собрания штата — давать экспертные показания о том, как готовящиеся законы повлияют на девелопмент и другие ключевые сектора, — в открытых источниках накопилось много видеозаписей и аудиозаписей с ним. Имея столько образцов для обучения, Туз может использовать компьютерную программу Paramimic, которая переводит чей угодно голос в точную копию голоса Карданцио — даже в режиме телефонного разговора в реальном времени.

Более того, благодаря руткиту, внедрённому в компьютерную систему оператора связи, Туз может маршрутизировать звонок Дэнни Дойлу через смартфон Карданцио — так, что тот выглядит полностью легитимным. Взломан и сервисный аккаунт Карданцио: любой звонок от Дойла не будет прозваниваться ему напрямую, а уйдёт на голосовую почту. Как только сообщение будет оставлено, оно отправится из голосовой почты Карданцио Тузу — и одновременно будет стёрто из голосовой почты Карданцио. Следовательно, если Дэнни Дойл позвонит Карданцио, чтобы подтвердить рекомендацию насчёт Рокуэлла, звонок получит Туз и перезвонит — используя Paramimic и голос Карданцио.

В этом дивном новом мире нет места одинокому паладину, который отправляется в путь ради задач рыцарской чести. И Галахад, и Шейн тут бы сгорели. В настолько сложные времена любой крестоносец в плаще должен работать без плаща — но с таким тылом, который по сути равен десяткам специалистов.

Набирая номер Дойла, Безымянный думает, насколько же бездонны карманы тех, кто финансирует эти миссии.

Поджигатель берёт трубку.

— Да?

— Недавно один мой знакомый направил меня к вам.

— Лучшего поручителя не бывает.

— Нам нужно скоро встретиться.

— На объекте, — говорит Дойл, имея в виду место, которое должны спалить.

После того как Безымянный сообщает адрес и назначает встречу на десять вечера следующего дня, он завершает разговор.

В гостиной люкса он устраивается с книгой «Царство Небесное силою берется». Он дошёл до места, где мальчик, Таруотер, поджигает лес, — и тут страница будто беззвучно взрывается, швыряет ему в лицо миллионы крошечных бумажных обрывков, выбеливает комнату вокруг, прежде чем на него обрушивается видение — в ярких красках.

В его сознании прокручивается монтаж — то ли последовательный, то ли нет, — кадры перетасовываются: Ямочками улыбающаяся малышка с хвостиком, прижимающая к себе плюшевого кролика с висячими ушами (запах перечной мяты); бледный ранний свет, большая голубая цапля — в четыре фута ростом, — рыщет по мелководью, вытягивает длинную шею, выискивая малька или лягушку, и одним жёлтым глазом с большим чёрным зрачком смотрит на него с предчувствием беды (и оттуда — торопливое, гортанное кок-кок-кок); молодая белокурая официантка в белой форме с синей отделкой улыбается, кладя перед ним меню (аромат кофе); мрачный бородатый мужчина бросает на него взгляд — ядовитый, зелёные глаза как дистиллированный яд; какая-то каменная или бетонная башня — высокая, арочная, — видная сквозь забрызганное дождём лобовое стекло, дворники ходят туда-сюда (туп-туп, туп-туп); рой машин — грузовики и легковушки — скользят и сталкиваются на мокром чёрном асфальте, скользят-сталкиваются-переворачиваются (воют клаксоны); плюшевый кролик с висячими ушами лежит под дождём, всё ещё зажатый в отрубленной детской руке (крик).

Безымянный резко вскакивает с кресла. Он хватает воздух ртом. Сердце несётся вскачь. Ему кажется, будто его ударили под дых.

За последние два года с ним случались моменты ясновидения: иногда он становился свидетелем того, что уже произошло, иногда — получал проблеск грядущего ужаса. Но такой монтаж — кадры, бьющие по нему, как быстрые склейки в фильме, со звуками и запахами, — он прежде пережил лишь однажды, и это была та же самая последовательность тех же сцен. До сих пор ни одно видение не повторялось — а значит, это, вероятно, более срочное и важнее прочих, через которые ему пришлось пройти.

Он считает, что эти эпизоды связаны с процедурой, которая стёрла его память; что это ясновидение тоже сконструировано и является следствием какой-то странной науки.

Его встряхивает не только увиденное, но и давящее чувство ответственности — ответственности не только за то, чтобы привести правду к Дэнни Дойлу и дать Регине Белмонт надежду, но и за нечто, что он, возможно, сделал или не сделал в утраченной прошлой жизни.

Регина… Регина… Имя эхом бродит по коридорам его сознания, по пустым залам, из которых амнезия вынесла всю мебель. В этой заброшенной внутренней архитектуре бродят присутствия: люди, которых он когда-то знал — мёртвые или, возможно, живые, но мёртвые для памяти. Он вслух произносит:

— Регина.

И в населённых призраками галереях внутри его черепа всплывает фигура — скорее туман, чем плоть: прекрасная женщина со светлыми волосами и лилово-синими глазами. Она появляется на миг — и отступает в темноту, куда он не может последовать.

Его тревожит сама возможность того, что амнезия начинает давать сбой. Возможно, придётся настоять на её обновлении. Он подозревает: нет утешения равного утешению незнания.

Он подходит к окну и смотрит на огни города, на городские потьмы, заключённые между более светлыми фасадами. Небо всё ещё затянуто тучами; подсвеченные снизу животы облаков — желчно-жёлтые, пока они несутся на восток, но дождь прекратился.

Всё это видение — от маленькой девчонки с хвостиком и мятным дыханием до плюшевого кролика на мокром асфальте, зажатого в руке без своей девочки, — наверняка предвещает приближающийся террор. Будь то цепная авария с участием множества машин или что-то другое, он не может понять, как это может вырасти из Дэнни Дойла — или быть с ним связано. Возможно, это случится через неделю, через месяц, через год.

Подготовившись ко сну, он сначала не хочет ложиться. Ему хочется выключить свет, сесть у окна и вглядываться в видение, перебирая каждую деталь в поисках подсказок, которые скажут ему, где, скажут ему, когда.

Ещё одна странность — и ирония: хотя он ничего не помнит о прежней жизни, у него безупречная память на всё, что он видел и слышал за последние два года. Он способен прокрутить видение снова и снова, увидеть его в десятый раз столь же ясно, как в первый, рассмотреть каждый миг в поисках говорящих деталей.

Однако после третьего просмотра этого ясновидческого монтажа, когда ни одна подсказка так и не обнаруживается, он не в силах просеять эти образы ещё раз — потому что начинает подозревать: увиденный им ужас неизбежен.

Часто — на самом деле, обычно — он успевает действовать так, чтобы очистить будущее от показанной ему трагедии, хотя иногда он терпит неудачу. И, чтобы быть к себе справедливым, возможно, стоит признать: одни судьбы вшиты в ткань времени более тугими стежками, чем другие. Не исключено, что никто — даже обладай он силами больше, чем у него, — не сумел бы вычистить будущее от всех тягот, угроз и трагедий. Утопии ведь чаще всего ищут великие глупцы — хотя и опасные шарлатаны тоже; и больше смерти и боли обрушено на человечество погоней за идеальным миром, чем всеми прочими преступлениями вместе взятыми.

Тревожный, но не отчаявшийся, он проходит по плохо освещённой комнате к кровати. Завтра он устроит так, чтобы Смерть навестила тех, кто этого заслуживает, и невинные будут чуточку безопаснее, чем были, хотя мир останется тёмным. Скромные цели и умеренные ожидания сбываются куда чаще, чем утопические мечты.

Он касается подушки головой. Он спит. Ему ничего не снится.