Девушки хотят знать, кто он такой, и Безымянный уверяет их, что знать этого они не хотят, что им не нужно увязнуть в этой истории — разве что помочь ему убрать стрелка с луга.

Они хотят знать, кто такой этот бесчувственный красавчик, и он говорит им, что ситуация похожа на мрачную сказку: стоит лишь узнать имя людоеда — и ты навсегда окажешься в его мире.

Миа — та, что с короткими каштановыми волосами, — держит в руке Walther .38, и поэтому Безымянный говорит другой, с длинными рыжевато-каштановыми волосами, Каре, забрать оружие с каменного постамента, чтобы она была уверена: он не применит его против них.

— Это ружьё, стреляющее дротиками с транквилизатором. Он вырублен минут на двадцать, может, и больше. Мне нужно спустить его по тропе к месту, где я оставил свой внедорожник.

— Этот сукин сын промазал шесть раз подряд, в упор, — говорит Кара. — Как он мог промазать?

— Пистолет был заряжен холостыми, — говорит Безымянный. — Я подменил патроны, когда он оставил его у себя в комнате в Фёрнес-Крик. Я думал, рано или поздно он будет стрелять в меня.

— Какой Фёрнес-Крик?

— Неважно. Надо усадить его на мотоцикл. Одна из вас — с каждой стороны, держите его одной рукой, другой — держитесь за руль, а я буду хватать его сзади и толкать. Проведём мотоцикл примерно милю — туда, где мне пришлось оставить свои колёса.

— Ты серьёзно?

— Да. Серьёзно. Я от природы не шутник.

— Что ты собираешься с ним сделать? — спрашивает Миа.

— Тебе лучше не знать. В любом случае он жестокий социопат-убийца, так что не вздумай проникнуться сочувствием.

— Мы не все тут сострадательные, нам просто любопытно, — говорит Кара. — Я бы этого ублюдка пристрелила — без проблем.

— Оставьте его мне, — советует Безымянный.

— Может, нам лучше уйти отсюда, — говорит она.

— Вы у меня в долгу. Я спас вам жизни.

— Я ему вроде как доверяю, — говорит Миа.

— Это полный бред, но я тоже ему вроде как доверяю, — соглашается Кара.

— А что с камерой красавчика? — спрашивает Миа.

Безымянный пожимает плечами.

— Оставь. Пусть медведи делают селфи.

Трое усаживают Оксенвальда на мотоцикл. Подпирая его на сиденье и с трудом удерживая на месте, они катят его через луг и выводят на тропу меж деревьев.

На полпути к Lincoln Aviator он начинает приходить в себя, и Кара стреляет в него ещё одним дротиком с транквилизатором и говорит:

— Вот это приятно.

Когда они добираются до Aviator и через дверцу багажника загружают туда бесчувственного человека, Безымянный сдёргивает с убийцы Rolex Daytona и предлагает часы женщинам.

— Зачем нам это? — спрашивает Миа.

— Редкие часы. Стоят двести тысяч баксов.

Они таращатся на него, широко раскрыв глаза и рот.

— Этого не может быть, — говорит Кара.

— Может. Скажете, что нашли их на тропе, в грязи. Продадите через дилера коллекционных часов. Живите себе спокойно.

Когда Миа принимает часы, Безымянного настигает один из тех редких приступов ясновидения, которые, как он подозревает, могли быть искусственно вшиты в него вместе с амнезией и способностью просыпаться ото сна точно в заранее назначенный момент.

Брюнетка — Миа Бентон — лежит на полу в спальне, где произошла жестокая схватка. Она избита, мужской галстук туго стянут у неё на горле, а распахнутые глаза мертвы и не видят. Мужчина — Деннис, Деннис Ярдли — готовится завернуть её тело в одеяло, чтобы перенести его, избавиться от него.

— Не выходи за него, Миа. Ради бога, не выходи за Денниса. Он не тот, кем ты его считаешь. Он убьёт тебя.

Обе женщины смотрят на него с куда большим изумлением, чем то, с каким приняли Rolex.

— Откуда ты знаешь Денниса? Ты же не знаешь нас, нашей жизни, — говорит Миа.

— Иногда я вижу вещи. Видения. Мгновения прошлого. А иногда — мгновения будущего, которые сбудутся, если только . . . если только ты не предпримешь шагов, чтобы это изменить. До свадьбы два месяца, верно? Да. Верно. Узнай, кто он, Миа. Узнай, кто он на самом деле. Пообещай мне.

Растерянная, она говорит:

— Но я и так уже знаю.

— Узнай, — настаивает он.

— Ладно. Хорошо. Наверное… как скажешь.

Когда Кара и Миа уходят, Безымянный закрывает дверцу багажника Aviator, оборачивается — и видит женщину и двоих детей, идущих к нему сквозь деревья. Они одеты не по-лесному, но не к месту и по другим причинам тоже.

Из детей одна — светловолосая девочка лет девяти, с хвостиком. В руках у неё плюшевый кролик с болтающимися ушами. Он уже видел её прежде — в самом загадочном видении из всех, что его когда-либо терзали: в монтаже стремительных, дробных кадров, которые могли быть о каком-то ужасе, уже случившемся, или о том, что ещё впереди. Он не может сказать, о чём именно.

Однако это не видение. Лес вокруг него не стёрт и не заслонён сценой действия, происходящей где-то ещё и когда-то ещё. Эти трое вписаны в настоящее мгновение — и всё же оно жуткое, неземное.

Младший ребёнок — мальчик лет пяти. Безымянный никогда не видел его прежде… и всё же мальчик кажется знакомым.

Прекрасная женщина — блондинка с глазами того самого фиолетово-синего оттенка, как у разновидности клематиса, называемой Lasurstern, — не просто знакома: она ему известна, хорошо известна. И всё же он не может вспомнить ни её имени, ни того, при каких обстоятельствах они могли встретиться раньше.

Троица останавливается примерно в двадцати футах от него; сначала у всех торжественные, строгие лица. Потом женщина улыбается — и её улыбка иглой пронзает ему сердце.

Он делает шаг к ним — и они теряют плотность. Делает второй шаг — и все трое бледнеют ещё сильнее. С третьим шагом они исчезают.

Он стоит в мучении и не знает почему.

Или не хочет знать.

Какая-то странная наука сделала его тем, кто он есть, и, похоже, это новое её проявление. Он не может осмыслить то, что увидел.

Он снова слышит собственные слова — те, что сказал Мие минуту назад: «Не выходи за него… он убьёт тебя», — но сёстры уже ушли и не могут его услышать.