«Роллейфлекс» издаёт свой характерный звук, такой манящий для множества людей в этом мире самолюбования, и приближающаяся пара будоражит Палмера. Они будоражили бы его ничуть не меньше, будь они мужчинами, ничуть не меньше, будь они стары, потому что его возбуждает одно: их жизни — его, чтобы отнять. Он не прикоснётся к себе, даже через джинсы, но от предвкушения у него всё почти болезненно налилось.

Обычно он обездвижил бы их пистолетом со шприц-дротиками с транквилизатором, увёл бы с маленького луга в место неподалёку, но ещё более глухое, связал бы их и занялся бы ими с помощью инструментов, которые доставляют ему столько наслаждения. Но потребность его велика, а удовлетворение сорвали в Долине Смерти, сорвали ещё раз, когда его выдавили из Лоун-Пайна, прежде чем он успел даже поискать добычу в Национальном лесу Секвойя. Мучить этих двух животных — значит лишь отсрочить высшее упоение: забрать их жизненную силу себе.

Они всего в двадцати футах от него, когда он ставит камеру на скалу, где сидел, улыбается женщинам и с неподдельным восторгом говорит:

— Какая неожиданная картина.

Он тянется к кобуре на ремне у себя на пояснице и выхватывает девятимиллиметровый пистолет «Хеклер и Кох». Он открывает огонь, целясь то в грудь, то в лицо.