Кирьян усмехнулся.

— А ты бы ушёл?

Пауза.

— Нет.

— Вот и я нет.

Кирьян закурил новую сигарету. Помолчал, глядя на огонёк. Потом заговорил снова, тихо, медленно, как будто вытаскивал слова из глубокого колодца.

— Я был солдатом. Давно. Ещё до всего этого. Служил по контракту. Горячие точки, спецоперации, всё такое. Был молодым, злым, верил, что служу чему-то правильному. Чему-то большему, чем я сам. У меня была форма. Звание. Цель.

Он стряхнул пепел на пол.

— А потом меня списали. Одна операция пошла не так. Погибли люди. Хорошие люди. Мои люди. Мы попали в засаду, я вёл группу, и я ошибся. Выбрал не тот маршрут. Не заметил знаков. И через час пятеро моих парней лежали на земле с дырами в головах. Меня не посадили, не за что было сажать, но вышвырнули с позором. Без звания. Без пенсии. Без имени. Я вернулся в гражданскую жизнь и понял, что ничего не умею. Только убивать. Только воевать. Больше ничего.

— И ты пошёл в яму, — сказал Герман. Это был не вопрос.

— Не сразу. Сначала пытался жить нормально. Работал грузчиком, охранником, разнорабочим. Снимал углы. Пил по-чёрному. Но это было не моё. Я не мог сидеть на месте. Не мог терпеть начальников. Не мог смотреть, как живут обычные люди, ходят на работу, покупают продукты, смотрят телевизор, и понимать, что я уже не такой, как они. Что я сломан. Что внутри меня что-то умерло вместе с теми пятью парнями.

Он затянулся ещё раз.

— А потом появились они. Вербовщики. Сказали: «Ты боец. Тебе не место среди гражданских. Иди к нам. Будешь драться. Будешь зарабатывать. Будешь жить». Я согласился. Думал: это временно. Полгода, максимум год. Заработаю денег, встану на ноги и уйду. Найду тихое место. Может, уеду к морю.

— Но не ушёл.

— Яма не отпускает, — Кирьян покачал головой. — Ты знаешь это лучше меня. Сначала ты дерёшься ради денег. Потом ради адреналина. Потом просто потому, что не умеешь ничего другого. А потом ты уже не можешь остановиться. Яма становится твоим домом. Единственным местом, где ты что-то значишь. Единственным местом, где ты чувствуешь себя живым.

Он замолчал. Посмотрел на свою руку, на шрамы, на сбитые костяшки, на следы от кандалов на запястье.

— Я потерял там всё. Друзей. Человечность. Веру в то, что я хороший человек. Всё, что осталось, это долги. Долги перед теми, кого я не спас. И перед теми, кто спас меня.

Он поднял глаза на Германа.

— Поэтому я здесь. Поэтому я не ушёл. Потому что ты один из тех, кто спас меня. И я отдам этот долг. Чего бы это ни стоило. Даже если для этого придётся разнести особняк Романова по кирпичику.

Свечи догорали. Тени в углу исчезли окончательно. Фигура Эли растаяла. Осталась только тишина, настоящая, живая, наполненная дыханием двух людей на полу.

— Ты ему не сказал, — произнёс Герман после долгой паузы.

— Что не сказал?

— Мике. Про пик. Про то, что будет завтра. По-настоящему.

Кирьян помолчал. Потом:

— Он знает. Он читал про «пыль». Про абстинентный синдром. Про стадии. Но знать и видеть, разное. Завтра он увидит.

— Он справится?

— Должен, — Кирьян потушил сигарету. — Он сильнее, чем кажется. Просто сам ещё не понял этого. Он всю жизнь считал себя слабаком, потому что не мог дать сдачи отцу. Но он выжил. Он выбрался. Он здесь. Это и есть сила.

— Как и ты, — сказал Герман. — Тогда, в яме. До Гнилого.

Кирьян поднял бровь.

— Ты помнишь?

— Я всё помню. Ты был молодой, злой. Думал, что круче тебя только пуля. Но когда Гнилой пошёл на тебя, ты не побежал. Ты встал и дрался. Даже когда он швырнул тебя в стену. Даже когда он чуть не раздавил тебе череп. Ты поднялся и продолжил. Многие на твоём месте остались бы лежать.

— Я поднялся, потому что ты уже сидел у него на спине и выдавливал ему глаз. У меня не было выбора.

— Был. Ты мог остаться на полу. Притвориться мёртвым. Никто бы не осудил. Ты был избит, оглушён, у тебя были сломаны рёбра. Никто не ждал, что ты встанешь. Но ты встал.

Кирьян долго молчал. Потом уголок его рта дрогнул.

— Ладно. Один-один.

— Что?

— Ты спас меня. Я спас тебя. Один-один. Теперь квиты. Можешь больше не считать меня должником.

Герман посмотрел на него. В его тёмных глазах что-то мелькнуло, что-то почти похожее на теплоту.

— Квиты, — повторил он. — Но это ничего не меняет.

— Знаю. Мы всё равно идём до конца.

_____

Мика проснулся под утро от того, что замёрз.

Он не сразу понял, где находится. Диван был чужим. Плед кололся. Ноутбук лежал на груди, он так и уснул, прижимая его к себе, как плюшевую игрушку. В комнате было холодно. За окном моросил дождь.

Он сел, поправил очки и прислушался. Из дальней комнаты доносились голоса. Тихие. Ровные. Кирьян что-то говорил, долго, монотонно, как будто рассказывал историю. Герман молчал.

Мика встал, накинул свитер и пошёл на звук. Половица под ногой скрипнула. Он замер, привычка, выработанная годами жизни с отцом: тишина означала безопасность, звук означал опасность. Но здесь не было отца. Здесь были только Кирьян, Герман и дождь за окном.

Дверь в комнату Германа была приоткрыта. Он заглянул.

Они сидели на полу. Вдвоём. Кирьян, привалившись спиной к стене, с сигаретой в руке. Герман рядом, с кружкой воды. Между ними горели три свечи. В углу валялись осколки разбитого стакана. Пахло воском, табаком и чем-то ещё, может быть, просто старым домом.

— О, — сказал Мика. — У вас тут вечеринка. А меня не позвали.

Кирьян поднял глаза. Усмехнулся.

— Ты спал. Не хотели будить.

— Я не спал. Я был в режиме гибернации, — Мика вошёл, огляделся. — Ну и бардак. Вы что, дрались?

— Нет, — сказал Герман. — Разговаривали.

— Разговаривали? — Мика поднял бровь. — Ты? Разговаривал? С ним? Добровольно? — он посмотрел на Кирьяна. — Что ты с ним сделал? Уколол сывороткой правды?

— Ничего. Просто рассказал историю.

— Какую?

— Про тебя.

Мика замер. Рука с поправленными очками застыла в воздухе. Он медленно опустил её.

— Про меня? Что именно?

— Как ты взламывал банк и кричал, что это был спор с другом.

— О боже, — Мика закатил глаза. — Ты рассказал ему про банк. Самое позорное дело в моей карьере. Спасибо, Кирьян. Теперь цербер будет думать, что я идиот. Что я не гениальный хакер, а просто идиот, которого ловит охрана.

— Я так не думаю, — сказал Герман.

Мика посмотрел на него. Долго. Пристально. Как будто проверял, не шутит ли. Потом спросил:

— Правда?

— Правда. Ты взломал систему, которую не могли взломать полгода. Это не идиотизм. Это талант. Просто ты запаниковал.

— Я всегда паникую. Это моё проклятие. Я паникую, когда взламываю. Я паникую, когда готовлю яичницу. Я паникую, когда пытаюсь заснуть. Мой мозг, это генератор паники с функцией взлома.

— Но ты всё равно делаешь, — сказал Герман. — Это главное. Ты боишься, и всё равно делаешь. Это не слабость. Это смелость.

Мика моргнул. Снял очки. Протёр их краем свитера. Надел обратно. Открыл рот. Закрыл.

— Ладно, — сказал он наконец. — Это, наверное, самый длинный разговор, который у нас был без криков и драк. И самый... — он замялся, подбирая слово, — ...человеческий. Я впечатлён.

— Я тоже, — сказал Кирьян.

Мика постоял ещё немного, переминаясь с ноги на ногу. Потом сказал:

— Я поставлю чай. Раз уж все не спят. Всё равно уже утро.

Он вышел на кухню. Загремел чайником. Зашуршал пакетиками с заваркой. Кирьян и Герман слышали, как он там возится, открывает шкафчики, звенит кружками, что-то бормочет под нос. Через пять минут он вернулся с подносом: три кружки горячего чая, сахарница, пара бутербродов на тарелке.

— Вот, — сказал он, усаживаясь на пол рядом с ними. — Чай. Чёрный. С сахаром. Бутерброды с чем-то, что нашлось в холодильнике. Кажется, это колбаса. Или сыр. Я не разобрал.

— Это масло, — сказал Кирьян, заглянув в бутерброд.

— Тем лучше. Жиры полезны для мозга.

Мика протянул кружку Герману. Тот взял. Пальцы всё ещё дрожали, но кружку он удержал. Чай был горячим, обжигал губы. Он сделал глоток. Вкус был простым, заварка, сахар, ничего особенного. Но это был лучший чай в его жизни.

— Завтра четвёртая ночь, — сказал Мика, помешивая сахар в своей кружке. — Пик.

— Я знаю, — сказал Герман.

— Будет хуже, чем сегодня. Хуже, чем было вчера. Хуже, чем всё, что ты чувствовал до этого. Я читал: на пике абстинентного синдрома люди видят такое, что потом не могут забыть годами. Некоторые сходят с ума. Некоторые умирают, сердце не выдерживает.

— Мика, — предостерег Кирьян.

— Нет, пусть говорит, — сказал Герман. — Я хочу знать правду.

Мика посмотрел на него. Поправил очки.

— Правда такая: будет ад. Настоящий. Не тот, про который пишут в книгах, а тот, который ты прочувствуешь каждой клеткой. Тело будет ломать. Разум будет ломать. Воспоминания полезут наружу, и хорошие, и плохие. Ты будешь кричать. Будешь биться. Может быть, захочешь умереть, — он помолчал. — Но мы будем рядом. Я и Кирьян. Мы не уйдём. Мы будем держать тебя, сколько потребуется. Пока ад не кончится.

— А он кончится? — спросил Герман.

— Должен. По всем медицинским данным, пик длится от четырёх до восьми часов. Потом идёт спад. Медленный, но идёт. Если пережить пик, дальше будет легче. Не легко, но легче.

— Я переживу.

— Я знаю. Я просто хотел, чтобы ты знал, что мы будем здесь.

Кирьян посмотрел на Мику. Тот сидел на полу, скрестив ноги, в мятом свитере, со съехавшими набок очками. Маленький. Щуплый. Смешной. И абсолютно серьёзный. Его пальцы подрагивали, он тоже боялся. Но он был здесь. С ними. До конца.

— Ты боишься, — сказал Кирьян.

— Конечно, боюсь. Я всегда боюсь, — Мика отхлебнул чай. — Но я здесь. С вами. Пью чай в пять утра. Готовлюсь к худшей ночи в моей жизни. Это тоже кое-что.

— Это всё, — сказал Герман.

Мика поднял глаза. Встретился взглядом с Германом. И впервые за всё время не отвёл взгляд первым. В его глазах, серых, с припухшими от недосыпа веками, не было страха перед цербером. Только уважение. И что-то ещё. Что-то похожее на братство.

— Ладно, — сказал Мика. — Тогда допиваем чай и пытаемся поспать. Завтра, то есть уже сегодня, нам понадобятся силы. Особенно тебе.

Они сидели втроём на полу, пили чай и смотрели, как за окном медленно светлеет небо. Дождь наконец стих. Где-то далеко, над крышами промзоны, занимался серый, мутный рассвет. Птицы ещё не пели, было слишком холодно, слишком сыро. Но небо меняло цвет с чёрного на тёмно-синий, и это было обещанием. Обещанием, что ночь закончилась. Что день наступил. Что жизнь продолжается.

— Знаешь, что я понял? — сказал Мика, допивая чай.

— Что? — спросил Кирьян.

— Мы странная семья. Очень странная. Бывший солдат, бывший цербер и хакер-паникёр. Сидим в цоколе, пьём чай, готовимся штурмовать особняк. Если бы мне кто-то рассказал такое три года назад, я бы покрутил у виска.

— А сейчас? — спросил Герман.

— А сейчас, — Мика слабо улыбнулся, — я бы ни на что это не променял.

Кирьян хмыкнул. Герман ничего не сказал. Но его пальцы, сжимавшие кружку, чуть расслабились. И это тоже было ответом.

Четвёртая ночь была впереди. Самая страшная. Пик ломки. Ад, который обещал Мика. Но сегодня у них ещё было утро. Одно тихое утро перед бурей. Три кружки чая. Три человека на полу. И странная семья, которую они построили посреди всего этого дерьма.

И этого хватало. Этого было больше чем достаточно.

Глава 4. Зеркало

После третьей ночи Герман проспал почти десять часов.

Он проснулся от того, что солнечный луч, первый за много дней, пробился сквозь шторы и упал ему на лицо. Свет был тёплым, почти ласковым. Герман зажмурился, потом открыл глаза. Комната выглядела иначе при дневном свете. Менее мрачной. Менее похожей на яму.

Он сел на диване. Тело болело, как всегда, как каждое утро, но дрожь почти прошла. Остался только мелкий тремор в пальцах, с которым уже можно было жить. Швы на спине и груди натянулись, но не кровоточили. Ожоги на шее зудели, Мика сказал, это признак заживления.

Он прислушался. В квартире было тихо. Кирьян, кажется, снова ушёл, его куртки не было на крюке. Мика возился на кухне: гремел посудой, что-то напевал. В этот раз мелодия была весёлой.

Герман встал. Натянул футболку. Прошёл через коридор, мимо кухни. Мика, увидев его, помахал лопаткой:

— О, проснулся! Я уж думал, ты решил проспать до следующей ломки. Будешь завтракать?

— Позже, — ответил Герман. — Сначала в душ.

— Душ? — Мика поднял бровь. — У нас тут не пятизвёздочный отель. Вода горячая через раз. Но если повезёт, булькает что-то тёплое. Полотенце на крючке. Мыло на полке. Шампуня нет, я мою голову хозяйственным. Но ты, — он окинул взглядом короткий ёжик волос Германа, — кажется, не нуждаешься.

Герман не ответил. Просто кивнул и пошёл в ванную.

Он закрыл дверь. Повернул щеколду. Маленькая комната с облупившейся краской на стенах, старой чугунной ванной и зеркалом над раковиной. Зеркало было старым, в потёках, с трещиной, идущей от верхнего левого угла к центру. Но оно работало. Отражало свет. Отражало лицо.

Герман замер.

Он не смотрел на себя с того дня, как попытался побриться. Тогда всё кончилось кровью. Сейчас он снова стоял перед зеркалом, и снова не мог отвести взгляд.

Новые шрамы поверх старых. Карта насилия, вырезанная на коже. Перекошенная челюсть, кость срослась неправильно, нижняя губа теперь чуть отвисала, из-за чего лицо казалось вечно искривлённым в гримасе. И глаза. Тёмные. Глубоко посаженные. С расширенными зрачками, следствие «пыли», которая ещё не до конца вышла из организма.

Он помнил, как получил каждую отметину. Каждый шрам. Каждый ожог.

Вот этот, от ножа, на левом плече. Вторая неделя в яме. Против него выпустили двоих. Один отвлёк, второй ударил. Он убил обоих, но шрам остался.

Вот эти, от электрического ошейника. Четыре полосы вокруг шеи. Его били током каждую неделю, когда охране становилось скучно. Просто так. Без причины. Чтобы знал своё место.