Вот эти, от собачьих зубов. Свору спустили на него в первый месяц. Он убил трёх псов голыми руками, но четвёртый успел вцепиться в бок. Шрам был рваным, неровным. Мика сказал, повезло, что не задели внутренности.

А вот это...

Он поднял руку. Пальцы коснулись челюсти. Перекошенной. Неправильно сросшейся.

Это было давно. Ещё до ямы. Ещё в тренировочном лагере, где его делали цербером.

_____

Десять лет назад. Тренировочный лагерь. Вторая неделя обучения.

Ему было восемнадцать. Может, меньше. Он не помнил точно, даты и цифры не имели значения. Имело значение только то, что он был самым молодым в группе. И самым слабым. Так сказал инструктор.

Инструктора звали Шрам. У него и правда был шрам, длинный, через всё лицо, от виска до подбородка. Говорили, его оставил один из первых церберов, которого Шрам тренировал лично. Говорили, тот цербер потом умер, Шрам убил его сам, когда понял, что пёс вышел из-под контроля.

Шрам не любил слабых. Он считал, что слабость нужно выбивать. Буквально. Кулаками. Дубинкой. Чем угодно.

Герман стоял в центре тренировочного круга. Вокруг него пятеро других рекрутов. Все старше. Все крупнее. Все смотрели на него с голодным интересом, как смотрят на жертву.

— Сегодня у нас особый урок, — сказал Шрам. Он расхаживал по краю круга, поигрывая дубинкой. — Вы все думаете, что вы будущие церберы. Элита. Оружие. Но вы просто мясо. Слабое, трусливое мясо. Особенно ты.

Он остановился перед Германом.

— Ты самый слабый. Самый мелкий. Самый бесполезный. Ты не годишься для этой программы. Ты должен умереть здесь, в этом круге. Чтобы остальные поняли: слабость не выживает.

Герман смотрел прямо перед собой. Не в глаза инструктору, в стену. Так учили. Не показывать страх. Не показывать эмоции. Быть камнем.

— Смотри на меня, — сказал Шрам.

Герман не двинулся.

— Я сказал: смотри на меня!

Удар. Дубинка врезалась в челюсть. Германа отбросило на пол. Перед глазами вспыхнули искры. Рот наполнился кровью. Он попытался встать, и не смог. Мир плыл.

— Вот так, — сказал Шрам. — Вот что бывает со слабыми. Их бьют. Они падают. И больше не встают.

Герман встал.

Медленно. С трудом. Опираясь на дрожащие руки. Челюсть болела так, что из глаз текли слёзы. Но он встал. И снова посмотрел в стену, прямо перед собой.

Шрам замолчал. Подошёл ближе. Схватил его за подбородок, сильно, до новой боли. Повернул лицо к себе.

— Упрямый, — сказал он. — Это хорошо. Упрямые живут дольше. Но упрямство нужно выбивать. Потому что упрямый цербер, это непослушный цербер. А непослушных церберов мы убиваем.

Он размахнулся и ударил снова. В то же место. В челюсть.

Хруст. Боль. Темнота.

Герман очнулся через два дня в лазарете. Челюсть была сломана в двух местах. Ему наложили шину, грубую, металлическую. Сказали: срастётся. Но он уже знал, что неправильно. Что кость встанет криво. Что лицо больше никогда не будет прежним.

Шрам пришёл к нему на третий день. Сел на край койки. Посмотрел на распухшее лицо.

— Ты выжил. Это хорошо. Значит, ты не совсем бесполезен. Но запомни: каждый раз, когда ты посмотришь в зеркало, ты будешь видеть этот шрам. И ты будешь помнить: ты вещь. Ты оружие. Ты цербер. И ты принадлежишь нам.

Он ушёл. А Герман остался лежать, глядя в потолок, и повторять про себя эти слова. Как мантру. Как приказ.

Ты вещь. Ты оружие. Ты цербер.

Он повторял это годами. Пока не встретил Элю.

_____

Герман смотрел в зеркало. Пальцы всё ещё касались челюсти, того самого места, куда ударил Шрам десять лет назад.

Ты вещь. Ты оружие. Ты цербер.

Нет. Больше нет.

Он не знал, когда это изменилось. Может, в тот день, когда Эля впервые коснулась его лица без страха.

_____

Флешбек. Полгода назад. Дом Романовых. Библиотека.

Эля пришла к нему сама. Она делала это уже не в первый раз, находила предлоги, чтобы спуститься в подвал, где держали цербера. В этот раз предлогом была книга. Какая-то старая энциклопедия, которую она якобы искала.

Герман стоял в углу, как всегда. В наморднике. В цепях. Охрана ушла. Эти минуты были украденными. Опасными. Драгоценными.

— Ты снова здесь, — сказал он. Голос через намордник звучал глухо, механически.

— Я принесла тебе книгу, — она протянула ему энциклопедию. — Тут про собак. Про церберов. Я подумала, тебе будет интересно.

— Я не умею читать.

Она замерла. Книга повисла в воздухе.

— Совсем?

— Нас не учили. Церберу не нужны книги. Церберу нужны приказы.

Эля медленно опустила руку. Посмотрела на него, на его лицо, скрытое намордником. На глаза, единственное, что было видно.

— Я научу тебя, — сказала она. — Если хочешь.

Герман долго молчал. Потом:

— Зачем тебе это? Я цербер. Я оружие. Я не человек.

— Ты человек, — сказала она тихо. — Ты просто забыл.

Она подошла ближе. Протянула руку. Коснулась его лица, там, где металл намордника переходил в кожу. Её пальцы были тёплыми. Мягкими. Они не дрожали.

Герман замер. Его никто не касался так. Никогда. Прикосновения в его жизни были только ударами. Только болью. Только наказанием.

А это было другое. Он не знал слова для этого.

— Ты не боишься меня, — сказал он.

— Нет.

— Почему?

Она улыбнулась, грустно, но искренне.

— Потому что ты не зверь. Ты человек, которого заставили им быть. И этот человек заслуживает, чтобы его касались. Без боли. Без страха.

Она убрала руку. Но тепло осталось. Он чувствовал его ещё долго после того, как она ушла. Он трогал это место на лице, там, где были её пальцы, и запоминал ощущение. Оно было важным. Оно было якорем. Оно было причиной.

Ради этого он выжил в яме. Ради этого он вернулся. Ради этого он стоял сейчас перед зеркалом и смотрел на своё изуродованное лицо, и не отводил взгляд.

_____

— Слушай... — раздался голос за спиной.

Дверь открылась. Мика стоял на пороге с полотенцем в руках. Замер. Увидел Германа, стоящего перед зеркалом. Увидел его лицо, открытое, незащищённое. Увидел его глаза, тёмные, но уже не пустые.

— Ой. Прости. Я постучусь в следующий раз. Честно.

Герман медленно повернулся. Посмотрел на Мику. В его глазах, впервые за долгое время, мелькнуло что-то похожее на стыд. Не привычная звериная настороженность. Не холодное безразличие. Стыд.

— Ничего, — сказал он. — Я уже закончил.

Мика не уходил. Стоял в дверях, прижимая к груди полотенце. Смотрел на Германа. Потом сказал:

— Слушай... я, конечно, не эксперт по лицам. Но я видел много рож в своей жизни. И могу сказать: ну и рожа у тебя, конечно.

Герман молчал. Стыд в его глазах сменился чем-то другим, может быть, ожиданием. Может быть, готовностью к удару.

— Но знаешь что? — продолжил Мика. — Девушка твоя наверняка не за мордашку тебя любит. Она, судя по всему, вообще странная. Раз за тобой пошла. Раз ждала. Раз хранит твою записку под половицей. Она тебя не за лицо любит. Она тебя за... ну, за всё остальное. За то, что ты за ней вернулся. За то, что ты дерёшься. За то, что ты не сдаёшься. За то, что ты это ты.

Он помолчал. Поправил очки.

— И вообще. Шрамы, это не уродство. Шрамы, это история. У тебя их много. Значит, у тебя длинная история. И она ещё не закончена.

Герман долго смотрел на него. Потом сказал:

— Ты всегда такой разговорчивый?

Мика расплылся в улыбке. Широкой. Открытой. Той самой, которой он встретил Германа в первый вечер.

— О! Он заговорил! Кирьян, иди сюда, он заговорил! Он спросил, всегда ли я разговорчивый! Это почти комплимент!

С кухни донёсся голос Кирьяна, он, оказывается, уже вернулся:

— Я слышал. Не ори. И не лезь к нему, он только успокоился после ломки.

— Я не лезу! Я поддерживаю! Это называется эмоциональная поддержка!

— Это называется «ты мешаешь человеку принять душ».

Мика фыркнул. Бросил полотенце на крючок и вышел, бормоча что-то про то, что в этом доме никто не ценит его таланты, ни хакерские, ни психологические.

Герман остался один. Он снова повернулся к зеркалу. Посмотрел на себя. На шрамы. На перекошенную челюсть. На пустые дёсны.

Но теперь он видел не уродство. Он видел историю. Длинную историю, которая ещё не закончена.

_____

Когда Герман вышел из ванной, Кирьян уже сидел за кухонным столом. Перед ним был разложен план особняка Романовых, распечатка с пометками Мики. Красные крестики обозначали посты охраны. Синие стрелки, маршруты патрулей. Жёлтым был выделен восточный коридор, тот, что вёл к спальне Эли.

— Садись, — сказал Кирьян.

Герман сел. Кирьян развернул план так, чтобы обоим было видно.

— Давай пройдёмся ещё раз. У нас есть пятнадцать минут. Мика отключает сигнализацию и камеры. Я снимаю охрану у ворот и жду в машине. Ты идёшь через сад, забираешься по решётке, заходишь в окно.

— Я помню.

— Помнить мало. Нужно знать каждый шаг. Каждый поворот. Каждую дверь. Если что-то пойдёт не так, ты должен действовать автоматически. У тебя не будет времени думать.

Кирьян ткнул пальцем в план.

— Вот здесь пост охраны у чёрного хода. Если они поднимут тревогу, у тебя будет три минуты, чтобы вытащить Элю и уйти через сад. Не через ворота, через сад. Через ограду. Я буду ждать с той стороны.

— А если не успею?

— Тогда я иду внутрь. И мы устраиваем бойню. Но это крайний вариант. Мы не хотим бойни. Мы хотим, чтобы всё прошло тихо.

— Александр будет там?

— По расписанию нет. У него деловая встреча в «Астории». Но расписание может измениться. Если он вернётся раньше...

— Я надеюсь, он вернётся раньше.

Кирьян посмотрел на Германа. В его глазах была всё та же тьма, спокойная, холодная, терпеливая.

— Ты понимаешь, что если ты убьёшь его во время операции, мы потеряем время? Нам нужно вытащить Элю. Это главное. Месть потом.

— Я понимаю. Но если он встанет между мной и ею, я убью его. Быстро или медленно, зависит от того, сколько у меня будет времени.

Кирьян кивнул. Он не спорил. Он знал: это не угроза. Это констатация факта.

— Ладно. Тогда идём дальше. Вот здесь лестница на второй этаж. Охрана сменяется в три ночи. У тебя есть окно в пятнадцать минут. Если не успеешь, придётся ждать ещё сутки. А у нас нет суток. Сегодня пик ломки, завтра ты будешь выжат. Послезавтра может быть поздно для Эли.

— Я успею.

— Я знаю, — Кирьян свернул план. — Но я должен был убедиться, что ты знаешь.

Он встал из-за стола. Подошёл к окну. Помолчал.

— Мы вытаскивали людей раньше. Мика и я. Это всегда риск. Но с тобой особый случай.

— Почему?

— Потому что раньше мы вытаскивали незнакомых. Информаторов. Должников. Людей, за которых платили. А Эля другое. Она твоя. И если с ней что-то случится...

— Не случится.

— Я знаю. Но я должен был сказать.

Кирьян повернулся. Посмотрел на Германа.

— Я рад, что ты здесь, брат. Рад, что мы снова вместе. Как тогда, в яме. Только теперь у нас есть цель.

— У нас всегда была цель. Просто тогда мы её не знали.

Кирьян усмехнулся.

— Может, и так.

_____

Вечером, когда солнце село и квартира снова погрузилась в полумрак, Мика сидел в углу кухни, обложившись проводами и каким-то оборудованием. Он проверял рации, глушилки, переносной роутер, всё, что должно было работать во время операции.

Герман сидел за столом и молча смотрел на его возню. Кирьян курил у окна.

— Знаешь, — сказал Мика, не отрываясь от проводов, — я вот тут подумал. Мы все тут такие серьёзные. План. Особняк. Ломка. Пик. Смертельная опасность. А никто даже не спросил, как я себя чувствую.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил Герман.

Мика поднял голову. Удивлённо моргнул.

— О. Ты спросил. Это неожиданно, — он поправил очки. — Ну, если честно, я чувствую себя так, будто меня сейчас стошнит. Но это нормально. Меня всегда тошнит перед операциями. Однажды меня стошнило прямо на клавиатуру. Кирьян тогда сказал, что я идиот.

— Ты и есть идиот, — донёсся голос Кирьяна от окна. — Но полезный идиот.

— Вот! Полезный! Слышал? — Мика ткнул отвёрткой в сторону Кирьяна.

Он вернулся к проводам. Помолчал. Потом заговорил снова, тише, без обычной дурашливости:

— Я, знаешь, никогда не думал, что буду вот так сидеть. В цоколе. С бывшим цербером и бывшим солдатом. И готовиться штурмовать особняк самого Романова. Я вообще-то думал, что буду взламывать банки. Тихо. Безопасно. Из кофейни. С латте и круассаном.

— Почему не ушёл тогда? — спросил Герман.

Мика пожал плечами.

— Потому что Кирьян меня вытащил. Из того бара. От той охраны. Он мог пройти мимо. Все проходили мимо. А он нет. И я подумал: если такой человек, как он, не прошёл мимо, значит, я тоже не должен. Понимаешь?

Герман кивнул.

— И ещё, — Мика наконец отложил провода и посмотрел на Германа. — Я никогда не видел, чтобы кто-то так дрался за другого человека. Как ты за неё. Ты три месяца в яме. Ты ломался. У тебя швы. И ты всё равно идёшь. Это вдохновляет, что ли.

— Я не герой, — сказал Герман.

— Я знаю. Герои, это скучно. Ты не герой. Ты просто человек, который любит. И этого достаточно.

В комнате повисла тишина. Кирьян затушил сигарету. Мика снова взялся за провода. А Герман сидел и думал о том, что сказал Мика.

Просто человек, который любит.

Он всё ещё не до конца понимал это слово. Но оно больше не казалось чужим. Оно было тёплым. Как пальцы Эли на его лице.

_____

Ночь наступила быстро. Четвёртая ночь. Пик ломки.

Мика собрал оборудование. Кирьян проверил оружие. Герман сидел на диване, привалившись спиной к стене, и ждал. Он знал, что будет ад. Знал, что тело будет ломать, а разум рваться на части. Но он знал и другое: после пика спад. После ада свобода. После четвёртой ночи путь к Эле.

— Готов? — спросил Кирьян.

— Готов.

— Тогда начинаем.

Глава 5. Три месяца в аду