Зеркало висело над раковиной, старое, в потёках, с чёрным пятном в углу, где отслоилась амальгама. Но оно работало. Отражало свет. Отражало лицо.

Герман долго стоял и смотрел.

Новые шрамы поверх старых, карта насилия, вырезанная на коже. Перекошенная челюсть, кость срослась неправильно, нижняя губа теперь чуть отвисала, из-за чего лицо казалось вечно перекошенным в гримасе. Пустые дёсны там, где раньше были зубы. Ожоги на шее, четыре полосы, воспалённые, багровые. Он поднял руку, тронул лицо. Пальцы не узнавали его. Под ними была чужая кожа, чужие шрамы, чужая боль.

На полке у зеркала лежала бритва. Одноразовый станок, простой, с пластиковой ручкой. Рядом баллончик пены для бритья. Наверное, Мика забыл. Или Кирьян оставил специально. Неважно.

Герман взял бритву. Рука дрожала. Он заметил это не сразу, просто пластик в пальцах ходил ходуном, мелко, противно. Он сжал рукоятку сильнее, но дрожь не ушла. Она стала только заметнее.

Он выдавил пену на ладонь. Начал наносить на щёки. Пальцы скользили, оставляли неровные полосы. Пена пахла ментолом и чем-то химическим, запах был резким, почти тошнотворным. Но Герман продолжал.

Лезвие коснулось кожи. Он провёл бритвой по щеке, слишком сильно. Слишком неуверенно. Кожа натянулась, лезвие зацепило старый шрам, и по щеке побежала кровь. Тонкая алая струйка, смешиваясь с белой пеной, закапала в раковину.

Герман замер. Посмотрел на своё отражение. Кровь на лице. Пена. Дрожащая рука с бритвой.

Он аккуратно положил станок на край раковины. Опёрся обеими руками о фаянс. Опустил голову.

— Не сейчас, — сказал он себе. Тихо. Хрипло. — Не сейчас.

Он смыл пену и кровь холодной водой. Вытерся полотенцем. Порез на щеке продолжал сочиться, но он не обращал внимания. Просто вышел из ванной и закрыл за собой дверь.

В кухне уже горел свет.

Мика стоял у плиты, опять жарил яичницу, опять что-то напевал под нос. Сегодня мелодия была другой, более медленной, почти грустной. Увидев Германа в дверях, он не вздрогнул. Кажется, уже привык.

— О, проснулся. Я уж думал, ты в спячку залёг до весны. Садись, завтрак готов, — он развернулся с тарелкой в руках и осёкся. — Ты что, брился?

Герман машинально коснулся щеки. Пальцы испачкались в крови.

— Неудачно.

— Я вижу. Садись, у меня есть пластырь. И перекись. И бинт. И вообще, кажется, я теперь твой личный врач, так что привыкай.

Он усадил Германа за стол, ловко обработал порез, заклеил пластырем. Руки у него были твёрдые, никакой дрожи. Герман заметил это и почему-то успокоился.

— Ты всегда такой суетливый? — спросил он.

— Всегда, — Мика улыбнулся. — Это моё проклятие. Кирьян говорит, что я много болтаю. Но на самом деле я просто не умею молчать. Мне страшно в тишине.

— Почему?

Мика помолчал. Поставил тарелку перед Германом. Яичница. Опять. И кусок хлеба. И кружка горячего чая.

— У меня брат был, — сказал он, садясь напротив. — Старший. Когда мы были мелкими, отец пил. Сильно. Мать ушла, когда мне было шесть. Я её почти не помню. А отец... он злой был, когда пил. И бил нас. Сначала просто так, потом с выдумкой.

Герман перестал жевать. Мика смотрел куда-то в стену, но взгляд у него был отсутствующий.

— Я мелкий был, щуплый. Мог только плакать и прятаться. А брат... он вставал между мной и отцом. Каждый раз. Получал за двоих. Думаю, поэтому он и ушёл потом, когда исполнилось восемнадцать, просто собрал вещи и исчез. Я его не виню. Он своё отстоял, — Мика поправил очки. — А я остался. С отцом. Один. И тишина в доме была страшнее, чем крики. Потому что когда было тихо, это значило, что отец пьёт и скоро сорвётся.

Он слабо улыбнулся.

— С тех пор я ненавижу тишину. Поэтому болтаю. Заполняю пустоту.

Герман долго смотрел на него. Потом сказал:

— Ты не слабый.

— Что?

— Ты сказал, что мог только плакать и прятаться. Но ты выжил. Ты здесь. С нами. С цербером, от которого у других дрожат колени. Ты штопал меня без анестезии и даже не блеванул. Ты не слабый, Мика.

Мика моргнул. Снял очки, протёр их краем свитера, снова надел.

— Ты странный, цербер. Тебя, наверное, неправильно собирали.

— Меня вообще не собирали. Меня ломали.

— Ну, значит, ты неправильно сломался. Потому что нормальный цербер сейчас должен был меня ударить. А ты сидишь, ешь мою яичницу и говоришь, что я не слабый.

— Это плохо?

— Это непривычно, — Мика встал, подошёл к плите. — Но, наверное, хорошо.

Они замолчали. Дождь за окном усилился.

— Кирьяна нет, — сказал Мика, возвращаясь к столу. — Ушёл за припасами. Медикаменты, еда, кое-что по плану. Вернётся к вечеру. Так что сегодня ты моя проблема.

Он поставил перед Германом кружку.

— Ешь. Тебе нужно набираться сил.

Герман взял вилку. Рука дрожала. Он сжал её сильнее, но дрожь не ушла. Мика тоже это заметил. Ничего не сказал. Отвернулся к плите, сделал вид, что занят чайником.

Герман ел. Медленно. Каждый кусок приходилось пережёвывать долго, челюсть болела, пустые дёсны саднили. Хлеб крошился, крошки царапали нёбо. Чай был горячим, обжигал горло, но он всё равно пил. Тепло растекалось по телу, и это было почти приятно.

Почти.

Дрожь не уходила. Она поселилась где-то глубоко, в мышцах, в костях, и пульсировала в такт сердцу. Тихая. Терпеливая. Выжидающая.

— Ты как? — спросил Мика, не оборачиваясь.

— Нормально.

— А если честно?

Герман помолчал.

— Будет хуже.

— Я знаю. Кирьян предупредил. «Пыль», дрянь редкостная. Я читал про неё. Её изначально разрабатывали как дешёвый анестетик для полевых госпиталей, но формула была сырая. Вызывает привыкание с первой дозы. Абстинентный синдром, на вторые-третьи сутки. Пик, на четвёртые-пятые.

— Ты много знаешь.

— Я много читаю. Это моё проклятие, — Мика криво улыбнулся. — В общем, я в курсе, чего ждать. И у меня есть кое-что, что может помочь. Немного. Но не сейчас.

— Почему?

— Потому что это на пике. Когда совсем край. Если дать раньше, не подействует. Придётся терпеть.

Герман кивнул. Терпеть он умел.

_____

Утро тянулось медленно. Дождь за окном то усиливался, то стихал. Мика сидел за ноутбуком, что-то печатал, иногда ругался сквозь зубы, кажется, взламывал какую-то базу данных. Герман просто сидел на диване и смотрел в стену. Он мог так часами. Он научился этому в яме, отключать сознание, уходить глубоко внутрь, туда, где нет ни боли, ни ожидания, ни воспоминаний.

Но сегодня это не работало. Что-то мешало.

Дрожь усилилась. Теперь она была заметна не только в руках, колено начало отбивать дробь, мелкую, нервическую. Герман положил на него ладонь, прижал. Не помогло. Мышцы сводило короткими спазмами, то тут, то там. Как будто под кожей ползали змеи.

— Эй, — голос Мики прорвался сквозь туман. — Ты в порядке?

— Да.

— Ты врёшь. У тебя лицо бледное. И руки трясутся.

Герман посмотрел на свои руки. Они действительно тряслись. Мелко, но непрерывно. Пальцы подрагивали, как листья на ветру.

— Это только начало, — сказал он.

Мика закрыл ноутбук. Подошёл. Сел напротив.

— Что мне делать? Я не знаю, как это, ломка. Я только читал. Но я здесь. Скажи, что делать.

Герман поднял на него глаза. Мика смотрел без страха. Без жалости. Просто внимательно, как врач на пациента. И это было хорошо. Именно это и было нужно.

— Ничего, — сказал Герман. — Просто будь рядом. И если я начну крушить мебель, не лезь под руку.

— Договорились. Мебель мне ещё пригодится.

_____

К полудню дрожь стала невыносимой.

Герман больше не мог сидеть. Он встал, прошёлся по комнате, три шага туда, три обратно. Стены давили. Воздух стал густым, вязким, как кисель. Каждый вдох давался с трудом. Сердце колотилось где-то в горле, неровно, с перебоями.

Он попытался пить воду. Стакан выпал из рук, пальцы больше не слушались. Стекло разлетелось по полу. Мика бросился подбирать осколки.

— Ничего. Ничего. Я уберу. Ты только наступить не...

Герман не слушал. Его начало трясти по-настоящему. Крупная дрожь пошла откуда-то изнутри, из живота, из груди, из позвоночника. Она растекалась по телу, как огонь по сухому дереву. Мышцы сводило. Челюсть застучала, зубы, те, что остались, выбивали дробь о пустые дёсны.

— Герман? — голос Мики донёсся издалека, как сквозь воду. — Герман, слышишь меня?

Он слышал. Но ответить не мог. Голосовые связки скрутило спазмом. Он открыл рот, и оттуда вырвался только хрип, низкий, горловой, нечеловеческий.

— Чёрт, — Мика метнулся к столу. — Чёрт, чёрт, чёрт.

Герман упал на колени. Ноги не держали. Тело билось в конвульсиях, выгибалось дугой, руки молотили по полу. Он попытался зажать рот рукой, чтобы не кричать, но пальцы не слушались. Его вырвало. Прямо на пол. Яичница, чай, желчь. Всё, что он съел утром.

— Кирьян! — заорал Мика в телефон, которого Герман даже не заметил. — Кирьян, у него началось! Быстрее! Я не знаю, что делать!

Что ответил Кирьян, Герман не услышал. Потому что в этот момент его накрыло всерьёз.

Боль пришла отовсюду. Не из одной точки, из всего тела сразу. Как будто каждая клетка кричала, требовала дозу, рвалась на части. Мышцы скручивало узлами. Кости ломило. Кожу жгло, изнутри и снаружи одновременно. Он катался по полу, сбивая стулья, опрокидывая всё на своём пути. Деревянный стул треснул, когда он врезался в него плечом. Стол поехал, с него посыпались бумаги, кружки, ноутбук Мики.

— Чёрт! — Мика бросился спасать технику. — Только не это! Только не сервер!

Герман не слышал. Он был в аду.

Перед глазами плыли круги. Лица. Крики. Он видел яму, грязный бетон, решётки, собак. Видел лица охранников, которые били его дубинками. Видел Гнилого, который улыбался, занося ногу. Видел Элю. Она стояла у окна и смотрела на него пустыми глазами. Она что-то говорила, но он не слышал слов.

— Эля...

Он не знал, кричит ли он это вслух или только в своей голове.

— Держи его!

Голос Кирьяна. Откуда? Он же ушёл. Он же...

Кирьян ворвался в комнату. Мокрый, запыхавшийся. Бросил пакеты на пол. Упал на колени рядом с Германом, попытался прижать его к полу.

— Держись! Слышишь? Держись!

Но Германа уже ломало по-настоящему. Его тело билось в конвульсиях с такой силой, что Кирьяна подбрасывало. Он опрокинул последний уцелевший стул. Крутанулся на полу, ударился спиной о стену. С полки посыпались книги. Мика с визгом отскочил в угол.

— Держи его! — орал Мика.

— Держу, блядь! — рычал Кирьян, наваливаясь всем весом.

Герман брыкался. Ему казалось, что его душат. Что кто-то держит его, прижимает к земле, не даёт вдохнуть. Он рванулся в сторону, и Кирьян, не удержавшись, влетел плечом в стену.

— Твою мать! Мика, помоги!

— Я боюсь!

— Бойся молча и держи его за ноги!

Мика, дрожа, подполз ближе. Схватил Германа за лодыжки. Тот взбрыкнул, Мику отбросило на полметра.

— Я не могу! Он слишком сильный!

— Держи, я сказал!

Они провозились так, кажется, целую вечность. Втроём на полу. Один бился в ломке, двое пытались удержать его, чтобы он не разнёс квартиру и не убил себя сам.

А потом вдруг стало тихо.

Герман затих. Не постепенно, резко. Как будто внутри что-то выключили. Тело обмякло. Руки упали на пол. Ноги перестали дёргаться.

Кирьян осторожно ослабил хватку. Приподнялся. Заглянул Герману в лицо.

— Эй. Ты меня слышишь?

Герман не ответил. Его глаза были открыты, но смотрели в никуда. Взгляд остекленел. Зрачки расширились, огромные, чёрные, заполнившие почти всю радужку. Он дышал, но дыхание было поверхностным, рваным, как будто лёгкие забыли, как работать.

— Что он говорит? — спросил Мика. Он всё ещё сидел в углу, прижимая к груди спасённый ноутбук.

Кирьян прислушался.

Губы Германа шевелились. Беззвучно. Потом появился звук, тихий, хриплый, едва различимый.

— ...ля...

— Что?

— ...Эля...

Кирьян закрыл глаза. Выдохнул.

— «Эля». Он зовёт её.

Мика медленно сполз по стене на пол. Очки у него съехали набок. Он их не поправлял.

— Господи, — прошептал он. — Господи боже.

Они сидели в тишине. Дождь за окном снова усилился. Вода хлестала по стёклам, затекала в щели. В комнате пахло рвотой, потом и сыростью. Мебель была разгромлена. Книги валялись на полу. Один стул превратился в груду щепок. Стол стоял криво, привалившись к стене.

Кирьян поднялся. Подошёл к пакетам, которые бросил у входа. Достал полотенце, намочил водой из-под крана. Вернулся к Герману, опустился на колени, начал обтирать ему лицо.

— Ты как? — спросил он тихо.

Герман моргнул. Медленно. Тяжело.

— Живой.

— Это хорошо. Это главное.

Кирьян помог ему сесть. Прислонил спиной к стене. Герман сидел, закрыв глаза. Пот стекал по его лицу, капал на футболку. Руки всё ещё дрожали, но уже не так сильно. Он дышал. Рвано, но ровнее, чем минуту назад.

— Сколько это длилось?

— Минут сорок, — сказал Кирьян.

— Может, час, — добавил Мика. — Я не засекал. Я молился.

Герман открыл глаза. Посмотрел на разгромленную комнату. На сломанный стул. На Мику, всё ещё сидящего в углу. На Кирьяна, у которого на скуле наливался синяк.

— Я... это я?

— Нет, это домовой, — усмехнулся Кирьян. — Конечно, ты. Но не переживай. Мебель, дело наживное. Главное, ты жив.

Герман опустил голову. Плечи его дрогнули, то ли от остаточной судороги, то ли от чего-то ещё.

— Простите.

— За что? — спросил Мика.

— За это. За всё.

Мика поднялся с пола. Подошёл. Сел на корточки перед Германом.

— Слушай, цербер. Ты три месяца сидел на дерьме, которое даже наркотиком назвать стыдно. Тебя били, жгли, травили собаками. У тебя двадцать три шва, ожоги четвёртой степени и пустые дёсны. И ты извиняешься за то, что тебе плохо? — он поправил очки. — Иди ты знаешь куда со своими извинениями.

Герман поднял глаза. Посмотрел на Мику. Долго. Молча. Потом уголок его рта, изуродованного, перекошенного, чуть дёрнулся. Это не было улыбкой. Но было чем-то похожим.