Герман перевёл взгляд со стены на Мику. Впервые за всё время. Глаза у него были тёмные, почти чёрные.

— Делай, — сказал он.

Мика кивнул. Достал скальпель.

— Кирьян, держи его за плечи.

Кирьян подошёл, встал за спиной Германа. Положил руки ему на плечи.

— Я держу.

Мика сделал первый надрез.

Герман не дёрнулся. Не закричал. Его тело осталось неподвижным, как камень. Только дыхание стало чуть глубже, и на висках выступили капли пота.

Следующие полчаса прошли в тишине. Мика обрабатывал рану за раной, двигаясь ниже, к плечам, к груди, к животу. Кирьян стоял за спиной Германа, не убирая рук с его плеч. Один раз у Мики дрогнула рука, иголка вошла глубже, чем нужно. Герман издал низкий, горловой звук. Почти звериный.

— Прости. Я…

— Продолжай.

Наконец Мика отложил инструменты. Стянул перчатки, те были в крови, в антисептике, в нитях. Вытер пот со лба.

— Всё. Двадцать три шва. Четырнадцать обработанных ожогов. Три вычищенных некротических участка. И один вопрос.

— Какой? — спросил Кирьян.

— Как ты до сих пор жив? — Мика посмотрел на Германа. — Серьёзно. У тебя должно было быть заражение крови ещё месяц назад. А ты сидишь. Дышишь. Это физически невозможно.

Герман перевёл взгляд на Мику. Молчал.

— Ладно, — Мика вздохнул. — Можешь не отвечать. Я сам придумаю теорию. Например, что ты не человек, а ходячий эксперимент по скрещиванию человека с танком.

Кирьян хмыкнул. Подошёл к столу, взял стакан воды, протянул Герману.

— Пей.

Герман взял стакан. Рука дрожала, пальцы, привыкшие к оружию, сейчас не слушались. Он поднёс стакан к губам, сделал глоток. Глотать было больно, ожоги на шее отдавались тупой болью при каждом движении кадыка. Но он пил. Медленно. Упрямо.

— Сколько у нас времени? — спросил он.

Кирьян переглянулся с Микой.

— Неделя. Может, две. Если затянем, её могут не довезти до больницы.

Герман закрыл глаза. За веками прошли картинки: Эля у окна. Эля у алтаря. Эля с пустыми глазами. Слова Кирьяна, тяжёлые, как приговор: «Она почти не говорит. Не плачет. Просто сидит у окна».

Он открыл глаза.

— Я понял.

Кирьян кивнул. Закурил. Дым поднялся к потолку.

— Завтра начнём подготовку. У нас есть план особняка, расписание охраны, Марта на связи. Но есть проблема.

— Какая?

— Ты. Твоё состояние. Ты не боец сейчас. Ты пациент. Если ломка накроет в самый неподходящий момент, мы все трупы.

— Не накроет.

— Ты не можешь этого гарантировать.

Герман помолчал. Потом:

— Могу.

Кирьян вгляделся в его лицо. В шрамы, в перекошенную челюсть, в тёмные глаза, в которых больше не было пустоты. Теперь в них была цель.

— Ладно. Тогда спать. У тебя был долгий день.

Герман поднялся с дивана. Медленно, тело слушалось плохо, швы натянулись. Он выпрямился во весь рост. Посмотрел на Мику.

— Спасибо, — сказал он.

Слово вышло корявым. Невнятным. Челюсть болела, губы не слушались. Но это было первое «спасибо», которое Герман произнёс за много лет.

Мика улыбнулся.

— О! Прогресс! Кирьян, ты слышал? Он сказал «спасибо»!

— Я слышал, — донеслось из кухни. — Не ори.

Герман пошёл в дальнюю комнату. Шаги у него были тяжёлыми, половицы скрипели под его весом. Он открыл дверь, вошёл внутрь. Маленькая комната. Диван у стены, накрытый старым пледом. Стол с облупившимся лаком. Окно, задёрнутое плотной шторой. Пахло пылью и старыми книгами. Но по сравнению с ямой это был дворец.

Он сел на диван. Тот прогнулся, пружины скрипнули. Не лёг, просто сидел, глядя в тёмный угол.

Три месяца. Три месяца он дрался, выживал, ждал. Повторял её имя, сначала вслух, потом про себя, потом просто на выдохе, как молитву.

Теперь он здесь. С двадцатью тремя швами. С ожогами на шее. С ломкой, которая накатывает волнами. Но он здесь. А она где-то там, за дождём, за стенами особняка с белыми колоннами. Сидит у окна и не знает, что Цербер вернулся.

Он лёг. Закрыл глаза. Сон пришёл сразу, тяжёлый, без сновидений.

_____

Ночь в цокольной квартире наконец затихла.

Мика вошёл на кухню бесшумно. Сел напротив Кирьяна, подтянул под себя ногу, обхватил колено руками. Без очков он выглядел моложе и беззащитнее.

— Спит? — спросил Кирьян.

— Спит. Или в коме. Я не стал проверять.

— Правильно.

Мика потянулся через стол, взял кружку Кирьяна, отхлебнул. Поморщился.

— Холодный.

— Я и не предлагал.

— Ты вообще редко предлагаешь. Ты ставишь перед фактом, — Мика поставил кружку обратно. Помолчал. Потом: — Ты знал, что он в таком состоянии?

— Догадывался.

— Догадывался, — Мика покачал головой. — Человек выглядит так, будто его три месяца пропускали через мясорубку. Нет, не так. Будто его засунули в мясорубку, а мясорубка сломалась, потому что он оказался крепче. И ты говоришь «догадывался».

— Я знал, что его били. Знал, что держали на «пыли». Знал, что травили собаками, — Кирьян стряхнул пепел в переполненную пепельницу. — Я не знал, что так долго. Думал, месяц. Может, два. Но не три.

— Три месяца в бойцовской яме, — Мика потёр переносицу. — Я вообще не понимаю, как он жив.

— Он Цербер.

— Ты говоришь это так, будто это что-то объясняет.

— Объясняет, — Кирьян сделал глоток кофе. — Ты не знаешь, что такое церберы. Их не учат терпеть боль. Их учат её игнорировать. Боль для них, просто информация. Сигнал, который можно отключить. Как ты отключаешь оповещения на сервере, когда они тебе мешают.

— Неплохая аналогия. Для тебя.

— Я старался.

Повисла пауза. Дождь за окном сменил ритм, теперь он не хлестал, а шептал, монотонно и убаюкивающе.

— У него пустые дёсны, — сказал Мика тихо. — Ты заметил? Ему выбили зубы. Несколько штук, с левой стороны. Просто выбили. Нахрен.

— Заметил.

— Это не бойцовская травма. Зубы не выбивают в драке, их выбивают, когда держат и бьют. Когда человек не может ответить, — Мика поёжился. — Я когда обрабатывал ему челюсть, видел: там осколки кости под десной остались. Не срослось. Будет болеть всю жизнь.

Кирьян молчал.

— И он ни звука, Кирьян. Я его штопал, резал, ковырялся в ожогах, он ни звука. Только когда я иголкой живую ткань задел, он рыкнул. Один раз. Как зверь.

— Он и есть зверь.

— Да нет, — Мика покачал головой. — Зверь бы меня убил. Или хотя бы ударил. А он сидел и смотрел в стену. Это не зверь. Это что-то другое.

Кирьян поднял глаза.

— Что ты хочешь сказать?

— Я хочу сказать, что он сломан, — Мика обхватил кружку обеими ладонями. — Не физически. Физически он как танк. Но внутри… Ты видел его глаза, когда ты сказал про Элю? На секунду там был не человек. И даже не зверь. Там была пустота. Абсолютная. Как будто всё, что в нём было человеческого, ушло в одну точку. В неё. И если с ней что-то случится…

— Он умрёт, — закончил Кирьян.

— Нет. Хуже. Он перестанет быть человеком. Совсем.

Кирьян затушил сигарету. Медленно.

— Поэтому мы её вытащим.

— А если не успеем?

Кирьян поднялся из-за стола. Прошёлся по кухне, три шага туда, три обратно. Остановился у окна.

— Тогда я не завидую Александру Романову.

Мика фыркнул. Но в его смехе не было веселья.

— Знаешь, что самое паршивое?

— Что?

— Он просил прощения. Там, в коридоре. Я ему сказал про «спасибо», а он сказал «прости». Еле выговорил, у него челюсть не работает нормально. «Прости». Шёпотом. За что «прости»? За то, что я его штопал? За то, что мы его вытащили? Или за то, что он вообще существует и доставляет кому-то неудобства?

Кирьян обернулся. Мика сидел, опустив голову, и вертел в пальцах пустую кружку.

— Он сказал «прости»?

— Ага, — Мика поднял глаза. — И это было страшнее, чем если бы он меня ударил.

Кирьян ничего не ответил. Снова сел за стол, достал ещё одну сигарету. Закурил. Дым закружился под лампочкой.

— Знаешь, почему я его вытащил? — спросил он после долгой паузы.

— Потому что он тебе нужен для плана?

— Нет. План, это потом. Я вытащил его, потому что должен был, — Кирьян стряхнул пепел. — Это было давно. Когда я ещё сам выходил в яму. Меня тогда только-только бросили в бои, молодой, злой, глупый. Думал, что круче меня только пуля. А потом меня поставили против Гнилого.

— Гнилого? — Мика приподнял бровь.

— Здоровенный детина. Под два метра ростом, косой размах, как у медведя. Организаторы ямы берегли его для «праздничных» боёв, когда публика хотела крови. Он не просто убивал, он ломал. Медленно. С удовольствием. Говорили, что у него во рту вместо зубов железные штифты. Что он перекусывал ими кости. Не знаю, правда или нет. Проверять не хотелось.

Кирьян затянулся. Помолчал.

— Нас бросили вдвоём. Меня и Германа. Мы до этого не знали друг друга. Просто два пса в одной клетке. Помню, стою, смотрю на эту гору мяса и думаю: «Ну всё. Отбегался». А Герман… Он даже не напрягся. Просто встал рядом и спросил: «Готов?» Как будто мы не на смерть шли, а на прогулку.

— И что было дальше? — спросил Мика.

— Гнилой пошёл на меня первым. Думал, я слабее. Может, и был слабее, я тогда весил килограммов на двадцать меньше, чем сейчас. Он сгрёб меня, как тряпичную куклу, швырнул в стену. Я врезался спиной, из лёгких весь воздух выбило. Сполз на пол. Дышать не могу, перед глазами круги. А он уже надо мной стоит. Улыбается. Заносит ногу, чтобы голову раздавить. И тут…

Кирьян замолчал. Затянулся ещё раз.

— Герман запрыгнул ему на спину. С разбегу. Как чёртов зверь. Одной рукой вцепился в волосы, второй начал бить. Не в челюсть, не в висок, в глаз. Раз за разом. Прицельно. Гнилой взревел, забыл обо мне, попытался его сбросить. Но Герман держался. Как бульдог. Он выдавил ему глаз. Голыми пальцами.

Мика побледнел. Но взгляда не отвёл.

— Гнилой упал на колено. Я к тому времени откашлялся, поднялся, схватил камень, там пол каменный был, щебень острый, и начал бить его по ногам. По коленям. По сухожилиям. Чтобы не встал. А Герман всё держал его за волосы и добивал. Раз. Два. Десять. Мы забили его вдвоём. Насмерть.

Кирьян затушил сигарету. Медленно. Глядя в тёмное окно.

— Когда охрана спустилась за телом, они смотрели на нас, как на призраков. Гнилой был их легендой. Их непобедимой машиной. А мы, два тощих пса, уделали его в мясо. После этого нас больше никогда не ставили вместе. Боялись.

Пауза. Тишина. Дождь за окном почти стих.

— С того дня мы не разговаривали. Не дружили. Не общались. Но когда бой заканчивался, он всегда смотрел, живой ли я. И я смотрел, живой ли он. Этого хватало. Без слов.

Мика молчал. Потом тихо спросил:

— И поэтому ты его вытащил?

— Не поэтому, — Кирьян покачал головой. — Я вытащил его, потому что в тот день, в яме, он пошёл на Гнилого первым. Он мог не идти. Мог стоять в стороне, ждать, пока меня убьют, а потом попытаться в одиночку. Но он пошёл. Без приказа. Без выгоды. Просто пошёл и спас мне жизнь.

Кирьян поднял кружку. Кофе давно остыл, но он сделал глоток.

— Такие долги не прощают. Их отдают.

— И ты отдаёшь.

— Да. И я отдам. Даже если для этого придётся разнести особняк Романова по кирпичику.

Мика медленно кивнул.

— Ладно. Я с вами.

— Я знаю.

— Нет, ты не понял. Я не просто «помогу со взломом». Я с вами. До конца.

Кирьян вгляделся в его лицо. Худое, бледное, с синяками недосыпа под глазами. Мика никогда не был бойцом. Он был хакером, трусом, паникёром, и сам это знал лучше всех. Но сейчас он смотрел на Кирьяна без привычной дурашливости. Серьёзно. Твёрдо.

— Ты уверен? — спросил Кирьян.

— Нет. Но я всё равно с вами. Кто-то же должен будет потом заштопать вас обоих.

Кирьян хмыкнул. Протянул ему сигарету. Мика взял, хотя обычно не курил. Затянулся и закашлялся. Кирьян усмехнулся.

— Дилетант.

— Заткнись.

Они сидели на кухне, пока дождь за окном не стих. Пока кофе не остыл окончательно. Пока сигареты не кончились. Двое мужчин, которые не умели говорить о чувствах, но только что сказали друг другу всё, что было нужно.

В дальней комнате спал цербер. Ему снилась Эля, он не помнил снов, но помнил ощущение. Тёплое. Светлое. Живое.

Завтра начиналась подготовка. Завтра начинался путь.

Но сегодня у них ещё была ночь. Одна ночь покоя перед войной.

Глава 2. Тряска

Герман проснулся от тишины.

Это было странно. В яме тишины не существовало, всегда что-то гудело, капало, скрежетало. Охрана перекрикивалась через решётки. Собаки лаяли в соседнем отсеке. Где-то капала вода, и этот звук сводил с ума сильнее, чем боль. Тишина в яме означала только одно: сейчас что-то случится. Тишина была предвестником боли.

Здесь, в цокольной квартире Кирьяна, было иначе. Тишина была просто тишиной. Глубокой, вязкой, наполненной только шорохом дождя за окном и скрипом половиц где-то в глубине дома. Герману потребовалось несколько секунд, чтобы вспомнить: он не в яме. Он на свободе. Он в безопасности.

Безопасность. Ещё одно слово, которое он забыл.

Он сел на диване. Тело отозвалось болью, тупой, фоновой, привычной. Двадцать три шва натянулись на спине, плечах, груди. Ожоги на шее горели даже в покое. Челюсть ныла, как больной зуб, неправильно сросшаяся кость давила на нервы, и это давление не прекращалось ни на минуту. Герман коснулся лица. Пальцы наткнулись на пустые дёсны с левой стороны. Там, где раньше были зубы, теперь была только гладкая, заживающая ткань. Он провёл языком по этому месту и отдёрнул. Вкус крови. Опять.

Он встал. Медленно. Осторожно. Каждое движение требовало усилия. Мышцы затекли за ночь, суставы скрипели, как несмазанные петли. Он натянул футболку, которую Кирьян оставил на стуле, чистую, чужую, пахнущую стиральным порошком. Она была ему тесна в плечах, но это было даже приятно. В яме он носил одно и то же три месяца.

По пути в кухню он остановился у двери в ванную. Маленькая, с облупившейся краской на косяке и треснувшим зеркалом на стене. Герман толкнул дверь. Та подалась с тихим скрипом.