— Камеры. Я запустил глушение, но они... они не отключаются. Точнее, отключаются, но не те. Кто-то перепрошил систему. Это ловушка.

Герман замер. Его тело напряглось, не от страха, а от предвкушения боя. Он знал это чувство. Знал слишком хорошо.

— Откуда они знают? — спросила Эля.

— Не знаю. Может, засекли мой сигнал. Может, у них есть кто-то умнее меня, — Мика лихорадочно стучал по клавишам. — Но факт остаётся фактом: камеры не глушатся. Более того, они нас уже видят.

— Тогда почему тревога не поднята?

— Потому что они ждут. Хотят, чтобы мы подошли ближе. Чтобы отрезать пути к отступлению.

— Значит, план меняется, — сказал Кирьян. — Мы не идём в особняк. Мы отходим.

— Поздно.

Голос Германа был спокойным. Слишком спокойным. Он смотрел вперёд, туда, где между деревьями мелькнули тени. Одна, вторая, третья. Люди. Вооружённые. В чёрном.

— Они уже здесь.

Перестрелка началась мгновенно.

Первый выстрел разорвал тишину леса, громкий, резкий, как удар хлыста. Пуля ударила в ствол сосны в метре от Кирьяна, разбросав кору и щепки. Он даже не вздрогнул, упал на одно колено, вскинул автомат и дал короткую очередь в ответ. Одна из теней вскрикнула и рухнула в кусты.

— Мика, глуши их связь! — рявкнул Кирьян.

— Уже! — Мика нажал кнопку на генераторе помех. — Тридцать секунд! У нас тридцать секунд, пока они не вызовут подмогу!

— Герман, уводи Элю! Я прикрою!

Герман схватил Элю за руку и потащил вправо, в глубь леса. Она не сопротивлялась, бежала, пригибаясь, как он учил. Ветки хлестали по лицу, корни цеплялись за ноги, но она не падала. Не имела права падать. Позади гремели выстрелы, Кирьян держал позицию, не давая преследователям приблизиться.

Они пробежали метров сто, когда дорогу им преградил человек. Высокий, широкоплечий, с автоматом наперевес. На его лице был шрам, длинный, через всю щёку, от уха до подбородка.

— Цербер, — сказал он. И улыбнулся. Улыбка была жуткой, в ней не было ни тепла, ни злобы, только что-то похожее на предвкушение. — Давно не виделись.

— Шрам, — ответил Герман. Его голос стал ниже, глуше, тем самым, который появлялся у него перед боем. — Я думал, ты сдох.

— Я тоже думал, что ты сдох. В яме. Но ты выжил. Всегда выживал. Помнишь, как ты сломал мне руку? — он поднял левую руку, на запястье был уродливый шрам, след неудачно сросшегося перелома. — Я до сих пор не могу держать ею оружие. Пришлось учиться стрелять с правой.

— Ты бил меня год. Каждый день. Ты заслужил.

— Заслужил. И теперь я верну долг. С процентами, — он перевёл взгляд на Элю. — А это, значит, та самая сучка, из-за которой всё? Александр говорил, что она красивая. Не соврал.

— Убери от неё взгляд.

— Или что? Ты убьёшь меня? — Шрам рассмеялся. — Ты не в той позиции, цербер. У меня автомат. У тебя нож и пистолет. Плюс ты прикрываешь гражданскую. Это неравный бой.

— Я люблю неравные бои.

Шрам вскинул автомат. Герман толкнул Элю на землю, резко, без предупреждения, и одновременно метнул нож. Тот самый, матовый, не отсвечивающий. Лезвие вошло Шраму в правое плечо, туда, где автомат соприкасался с телом. Палец на спусковом крючке дрогнул, очередь ушла вверх, в кроны деревьев. Шрам выронил оружие, взвыл от боли, схватился за плечо, из которого торчала рукоять.

Герман не стал добивать. Времени не было. Сзади уже слышались крики, погоня приближалась. Он схватил Элю за руку, рывком поднял её с земли.

— Уходим. Быстро.

— А он?

— Ранен. Без автомата не опасен. Потом.

И они побежали дальше, в глубь леса, оставляя Шрама позади. Тот стоял на коленях, зажимая рану, и смотрел им вслед с ненавистью. Но преследовать не мог. Пока не мог.

_____

Они пробирались через лес около часа. Выстрелы позади стихли, то ли Кирьян оторвался от преследователей, то ли... Нет. Герман запретил себе думать об этом. Кирьян профессионал. Он выживет. Должен выжить.

Лес кончился внезапно, они вышли на окраину промзоны. Старые кирпичные корпуса, ржавые цистерны, покосившийся забор с колючей проволокой. Заброшенный склад, один из тех, что остались с советских времён и никому не были нужны.

— Нам нужно укрытие, — сказал Герман. — Там, — он кивнул на ближайшее здание.

Они пробрались через дыру в заборе и вошли в склад. Внутри было темно и пыльно. Пахло машинным маслом, ржавчиной и временем. Сквозь разбитые окна под потолком пробивался серый утренний свет. Вдоль стен стояли старые станки, накрытые брезентом. Где-то капала вода.

— Садись, — сказал Герман, подводя Элю к груде каких-то ящиков. — Передохни.

Она села. Он остался стоять, прислонился к стене рядом с ней, держа пистолет наготове.

— Тот человек... Шрам... Ты знал его?

— Да. Он был моим инструктором. Когда мне было восемь. Он бил меня каждый день. Говорил, что делает из меня идеального убийцу.

— И ты сломал ему руку.

— Да. Когда мне было девять. Он перестарался с наказанием. Я защищался. После этого меня перевели в другую группу, а его отстранили. Я думал, он мёртв.

— Теперь он ранен. Он вернётся?

— Обязательно. Такие, как он, не сдаются. Но сейчас у него дырка в плече. Это даст нам время.

Эля кивнула. Она смотрела на свои руки, на револьвер, который всё ещё сжимала. Пальцы дрожали, но она держала.

— Ты в порядке? — спросила она.

— Да.

— Врёшь.

Он повернулся к ней. В тусклом свете его лицо казалось вырезанным из камня, шрамы, перекошенная челюсть, пустые дёсны. Но глаза были живыми. И в них была боль.

— Я оставил в живых человека, который мучил меня год. Я должен был добить его. Но я не мог рисковать тобой. Погоня была слишком близко.

— Ты принял правильное решение.

— Да. Но это не значит, что оно лёгкое.

— Ты не машина для убийств. Ты человек. Ты сделал выбор. И ты выбрал меня.

Он посмотрел на неё, на её бледное лицо, на решительный взгляд, на руку, которая всё ещё сжимала револьвер. И постепенно напряжение внутри отступало. Заполнялось чем-то другим. Теплом. Благодарностью. Любовью.

— Ты удивительная, — сказал он.

— Я знаю, — она чуть улыбнулась. — Ты говорил.

В кармане у Германа зашипела рация. Голос Кирьяна, прерывистый, но живой:

— Герман? Эля? Вы где?

— На складе. Восточная окраина промзоны. Ты как?

— Ранен. В плечо. Касательное, кость цела, крови много, но жить буду. Мика со мной. Мы уходим на юг, через овраги. За нами хвост, трое, может, четверо. Отрываемся.

— Мы идём к вам.

— Нет, — голос Кирьяна стал жёстче. — Не идите. У нас другая задача. Мы уводим погоню на себя. А вы прорывайтесь к особняку. Сейчас, пока охрана стянута к лесу, у них там пусто. Ты понял?

— Понял.

— Мика говорит, что камеры всё ещё не глушатся, но он может отключить их вручную, когда вы подойдёте ближе. У вас будет окно. Минут десять, не больше.

— Мы справимся.

— Знаю. И ещё... — Кирьян помолчал. — Удачи, брат.

— Тебе тоже.

Рация замолчала. Герман убрал её в карман. Повернулся к Эле.

— Ты слышала.

— Да. Мы идём в особняк.

— Это опасно. Опаснее, чем было до перестрелки. Они знают, что мы здесь. Они будут ждать.

— Я знаю. Я готова.

— Тогда идём.

Они вышли из склада через заднюю дверь. Промзона была пуста, только ветер гулял между корпусами, поднимая пыль и мусор. Где-то вдалеке слышались сирены, полиция или скорая, или люди Романовых под видом тех и других.

Они прошли через промзону, перелезли через ещё один забор и оказались на улице, ведущей к особняку. До восточного крыла оставалось метров триста, пустырь, старая автобусная остановка, ряд заброшенных гаражей.

— Бегом, — сказал Герман.

И они побежали.

Пули ударили по асфальту, когда до особняка оставалось метров пятьдесят.

Герман среагировал мгновенно, схватил Элю за плечо и дёрнул в сторону, за ржавый остов старого грузовика, стоявшего у обочины. Они рухнули на землю, подняв облако пыли. Сверху посыпались осколки стекла, пуля попала в окно кабины.

— Снайпер, — выдохнул Герман. — На крыше. Южное крыло.

— Я не вижу его.

— Он не даст нам подойти. Нужно убрать его.

— Как?

Герман быстро огляделся. Грузовик, за которым они прятались, был старым, проржавевшим насквозь, но ещё крепким. Рядом валялись какие-то железки, доски, мусор. В десяти метрах гараж с выбитой дверью.

— Я отвлеку его. Ты бежишь в гараж. Быстро. Не оборачиваешься.

— А ты?

— Я догоню.

— Герман...

— Эля. Доверься мне.

Она посмотрела на него долгим, тяжёлым взглядом. Потом кивнула.

— Я доверяю.

— Тогда на счёт «три». Раз... два...

Он выскочил из-за грузовика, стреляя на ходу. Пистолет в его руке дёргался, выплёвывая пули в сторону крыши. Снайпер ответил, пуля ударила в асфальт в сантиметре от его ноги. Он продолжал бежать, петляя, как учили.

— ТРИ!

Эля сорвалась с места. Она бежала к гаражу, быстро, пригибаясь, не оглядываясь. Ещё одна пуля просвистела над головой, но она уже нырнула в темноту дверного проёма. Врезалась в стену, ободрала плечо, но была жива. Жива!

Герман влетел следом через секунду. Он тяжело дышал, но был цел.

— Ты как?

— Нормально. Царапина, — она показала плечо. — А ты?

— Нормально. Снайпер всё ещё там. Но у меня кончились патроны.

— Что будем делать?

— Идём через гаражи. Тут должен быть проход к ограде. Если повезёт, выйдем прямо к восточному крылу.

— А если не повезёт?

— Тогда будем импровизировать.

Они прошли через анфиладу гаражей, тёмных, холодных, пахнущих бензином и крысами. Где-то капала вода, где-то скрипели ржавые петли. Снаружи слышались голоса, охранники прочёсывали улицу.

— Они ищут нас, — прошептала Эля.

— Знаю. Не разговаривай. Дыши тихо.

Они добрались до последнего гаража. В стене была дыра, старая, полузаваленная кирпичами. Герман разобрал завал за несколько секунд, работая молча и быстро.

— Пролезай.

Эля протиснулась в дыру. Он следом.

Они оказались в саду особняка. В том самом саду, где три недели назад он нёс её на руках к ограде. В том самом, где он вырубил охранника. В том самом, где они впервые за три месяца почувствовали, что свобода возможна.

Теперь они вернулись. И на этот раз они не убегали.

Они наступали.

Восточное крыло было перед ними, тёмное, молчаливое, с заколоченными окнами первого этажа и открытым окном второго. Третье от угла. Её бывшая спальня.

— Там кто-то есть? — спросила Эля.

— Не знаю. Но скоро узнаем.

— Мика сказал, что отключит камеры.

— Да. Но я не знаю, сколько у нас времени. Поэтому действуем быстро, — он повернулся к ней. — Ты помнишь план?

— Я за твоей спиной. Если говоришь «беги», бегу. Если кто-то приближается, стреляю.

— Умница.

Он полез по кованой решётке, так же, как три недели назад. Эля за ним. Её мышцы, ослабевшие за три месяца заточения, теперь работали лучше, три недели на свободе, нормальная еда, движение сделали своё дело. Она подтягивалась, цеплялась за прутья, не соскальзывала.

Окно было открыто. В комнате темно. Он забрался первым, помог ей. Они стояли в её бывшей спальне, той самой, где она провела три месяца. Кровать, стена, окно. Всё то же самое. Только теперь она была не одна. И она была вооружена.

— Куда теперь? — спросила она.

— В кабинет. Александр там. Я знаю.

— Откуда?

— Мика сказал. Свет горит. Он ждёт.

— Тогда идём.

Они вышли в коридор. Здесь было тихо, охрана, видимо, действительно была стянута к лесу и к воротам. Только где-то вдалеке слышались шаги, размеренные, тяжёлые. Патруль.

Герман поднял руку, жест «замри». Они прижались к стене. Шаги приблизились, прошли мимо, охранник даже не посмотрел в их сторону. Шаги затихли в конце коридора.

— Чисто, — прошептал Герман. — Идём.

Они спустились по чёрной лестнице на первый этаж. Здесь было светлее, горели бра на стенах, где-то играла музыка. Александр любил классику. Кажется, Шопен. Ноктюрн.

Дверь кабинета была в конце коридора. Массивная, дубовая, с бронзовой ручкой. Из-под неё пробивалась полоска света. Герман подошёл к двери. Положил ладонь на ручку. Повернулся к Эле.

— Дальше я один.

— Нет.

— Эля. Там мой брат. Мой враг. Мой финал. Я должен сделать это сам.

— Я не боюсь.

— Я знаю. Но я хочу, чтобы ты была в безопасности. Подожди здесь. Если я не выйду через десять минут, уходи. Кирьян знает, что делать.

— Ты выйдешь.

— Я постараюсь.

Он поцеловал её, коротко, почти целомудренно. Потом открыл дверь и шагнул внутрь.

Эля осталась в коридоре. Одна. С револьвером в одной руке и ножом в другой. Она считала секунды. Раз. Два. Три. Десять. Двадцать. Сто. Из кабинета не доносилось ни звука, только музыка. Шопен. Ноктюрн номер два. Её любимый когда-то. Теперь она его ненавидела.

Она ждала. И молилась, не Богу, в которого не верила, а ему. Герману. Человеку, который пересёк ад, чтобы вернуться к ней. Который научился любить. Который обещал вернуться.

И она верила. Потому что он всегда выполнял обещания. Всегда. Даже когда это было невозможно.

_____

Дверь кабинета закрылась за Германом с глухим стуком. Он оказался в большой комнате, обшитой тёмным деревом. Книжные шкафы до потолка, массивный стол у окна, камин, в котором догорали угли. И кресло. Высокое, кожаное, с резной спинкой. В нём сидел Александр.

Он был не один. Рядом с креслом, держась за перевязанное плечо, стоял Шрам. Лицо его было бледным от потери крови, но глаза горели ненавистью. В здоровой руке он сжимал пистолет.

— Я же говорил, что он вернётся, — произнёс Шрам, глядя на Германа. — Не добил ты меня в лесу, цербер. Зря.

— Я не добил тебя, потому что спешил, — ответил Герман спокойно. — Но эту ошибку я исправлю.

— Не в этот раз, — Шрам поднял пистолет, целясь Герману в грудь. — Сейчас ты подохнешь.