Александр наблюдал за происходящим с улыбкой. Он откинулся в кресле, положив ногу на ногу, наслаждаясь моментом.

— Видишь, брат, — сказал он. — Ты пришёл убить меня, а умрёшь сам.

Выстрел прогремел неожиданно. Но стрелял не Шрам.

Пуля вошла ему в лоб. Он дёрнулся, пистолет выпал из ослабевших пальцев, и он рухнул лицом вниз, на дорогой паркет. Кровь растеклась по дереву, смешиваясь с пылью.

В дверях стояла Эля. Её револьвер всё ещё дымился, рука не дрожала. Она смотрела на тело Шрама, на кровь, на неподвижное лицо. Потом перевела взгляд на остолбеневшего Александра.

— Ты, — выдохнул он. — Ты не могла...

— Могла, — сказала Эля. — И могу ещё.

Она вошла в комнату и встала рядом с Германом, плечом к плечу.

Александр побледнел. Усмешка сползла с его лица. Теперь он был один, без охраны, без своего цепного пса, лицом к лицу с двумя людьми, у которых были все причины его ненавидеть.

— Я... я заплачу... Всё, что хотите...

Герман шагнул вперёд. В его руке появился запасной нож, метательный остался в плече Шрама, но у него всегда был ещё один.

— Ты уже заплатишь, — сказал он. — Прямо сейчас.

Александр побелел. В один миг с его лица исчезла надменность, остался только животный страх. Он переводил взгляд с мёртвого Шрама на Элю, с Эли на Германа, и не видел ни единого шанса. Только дымящийся револьвер в её руке. Только нож в его.

— Ты не убьёшь меня, — сказал он, но голос сорвался, выдавая его с головой. — Ты не сможешь. Мы семья.

— Ты мне не семья, — ответил Герман. — Ты цель.

Александр рванул ящик стола. Пальцы скользнули по дереву, нашарили холодную рукоять: маленький дамский пистолет с перламутровой накладкой, который он держал на случай, если враг подойдёт слишком близко. Случай настал.

Он выхватил пистолет и выстрелил, даже не целясь. Пуля ушла в стену, выбив облако штукатурки. Герман не дёрнулся. Он продолжал идти вперёд, медленно, неумолимо, как тектоническая плита. Александр выстрелил снова, в потолок, посыпалась побелка. Руки тряслись так, что удержать ствол было почти невозможно.

— Стой! — закричал он. — Я приказываю тебе! Я твой хозяин!

— У меня нет хозяев. Уже давно.

Третий выстрел. Пуля чиркнула по рукаву Германа, вспорола ткань, но не задела кожу. Расстояние между ними сократилось до метра. Герман протянул руку, не быстро, а уверенно, как забирают опасный предмет у ребёнка, и вынул пистолет из пальцев Александра. Тот даже не сопротивлялся. Просто смотрел, как его последняя защита исчезает в руке цербера. Герман положил пистолет на стол, подальше от края.

— Ты не умеешь стрелять, — сказал он. — Ты никогда не умел. Ты нанимал людей, которые убивали за тебя. Ты отдавал приказы из безопасного кресла. Ты думал, что власть это когда другие делают грязную работу. Но сегодня грязную работу будешь делать ты сам. Своей кровью.

— Я заплачу! — Александр попятился, упёрся спиной в книжный шкаф. С полки упала какая-то безделушка, разбилась о паркет. — Всё, что хочешь! Деньги, документы, самолёт! У меня есть счета в Швейцарии, я всё отдам!

— Деньги? — Герман коротко, без замаха, ударил его в челюсть. Александр отлетел к стене, сполз по ней на пол. Из разбитой губы потекла кровь, закапала на белоснежную рубашку. — Мне не нужны твои деньги.

— Пожалуйста... — Александр попытался отползти, цепляясь пальцами за паркет. Герман наступил ему на лодыжку. Хрустнула кость. Александр закричал высоко и пронзительно, как кричат люди, которые никогда раньше не испытывали настоящей боли.

— Это за её запястья, — сказал Герман. — Ты хватал её так, что оставались синяки. Помнишь?

— Я не... я не хотел...

— Врёшь. Ты хотел. Тебе нравилось.

Он отпустил лодыжку и присел рядом с Александром на корточки. В руке блеснул нож, тот самый, которым он недавно метил в Шрама, а потом сменил на запасной. Александр смотрел на лезвие расширенными от ужаса глазами, в которых стояли слёзы.

— Знаешь, чему меня учили? — спросил Герман почти буднично, словно говорил о погоде. — Меня учили причинять боль. Долго. Методично. Так, чтобы человек не терял сознание. Чтобы он чувствовал каждую секунду. Я ненавидел это. Я ненавидел себя за то, что умею это делать. Но сегодня я использую каждое знание, которое во мне есть. Ради неё.

— Брат... Пожалуйста... Брат...

— Ты мне не брат.

Он взял Александра за правую руку, за ту самую, которой тот хватал Элю за запястья, за горло, за волосы. Разжал его пальцы, несмотря на сопротивление, и прижал ладонь к холодному паркету.

— Мизинец. За первый раз, когда ты её ударил.

Нож отсёк фалангу, чисто, как на тренировке. Александр закричал так, что сорвал голос. Кровь хлынула на дорогой паркет, смешалась с пылью. Герман ждал, спокойно, терпеливо, пока крик стихнет до хрипа.

— Безымянный. За первую ночь, когда ты её изнасиловал.

Ещё один палец упал на пол. Александр уже не кричал, а выл. Его лицо, ещё минуту назад холёное и надменное, превратилось в маску боли и ужаса. Из глаз текли слёзы, из носа сопли. Он потерял контроль над мочевым пузырём, по дорогим брюкам расплылось тёмное пятно.

— Ты обмочился, — заметил Герман. — Как тогда, в детстве. Марта рассказывала: ты боялся грозы и мочился в постель до десяти лет. Твой отец бил тебя за это. Может быть, поэтому ты стал таким, какой ты есть.

— Пожалуйста... Хватит... Я сделаю всё, что ты хочешь...

— Средний. За то, что ты заставлял её благодарить.

Третий палец. Александр потерял сознание на несколько секунд. Герман привёл его в чувство резким ударом по щеке, хлёстким, как пощёчина.

— Не отключайся. Ты должен чувствовать. Как она чувствовала. Каждую секунду.

— Я... я умру...

— Да. Но не сразу.

Эля стояла в двух шагах и смотрела. Не отводила взгляд. Её лицо было бледным, но спокойным. Она видела, как человек, мучивший её три месяца, корчится на полу в луже собственной крови и мочи. И не чувствовала жалости. Только холодную, ясную пустоту, которая постепенно заполнялась чем-то похожим на освобождение.

Герман протянул нож ей.

— Хочешь?

Она взяла. Лезвие было скользким от крови, но её пальцы не дрожали. Она присела рядом с Александром, заглянула в его мутные, залитые слезами глаза.

— Ты помнишь, что ты говорил мне? — спросила она. — Каждую ночь. Ты заставлял меня стоять на коленях и говорить: «Спасибо, что ты у меня есть. Спасибо, что не бросаешь меня». И я говорила. Потому что боялась. Потому что ты почти сломал меня.

— Эльвира... — прохрипел он, пуская кровавые пузыри. — Пожалуйста... Я... я люблю тебя...

— Ты не знаешь, что такое любовь. Ты знаешь только власть. Контроль. И боль. Ты владел мной, как вещью. Как мебелью. Как собакой. Но я не вещь.

Она прижала его изуродованную руку к полу. Он почти не сопротивлялся, сил не осталось.

— Указательный. За то, что ты заставлял меня стоять на коленях.

Четвёртый палец. Удар вышел не таким чистым, как у Германа, но достаточным. Александр задёргался, захрипел, затих на мгновение.

— Большой. За всё.

Последний палец. Она выронила нож. Он упал на паркет с глухим стуком. Александр лежал на полу, истекал кровью, и его глаза медленно стекленели.

Эля наклонилась к самому его уху, близко, почти вплотную. От него пахло потом, кровью и страхом. Раньше от него пахло дорогим одеколоном и властью. Теперь только смертью.

— Ты говорил, что я должна благодарить. Так вот: спасибо. За то, что ты сделал меня сильной. За то, что ты показал мне, кем я никогда не стану. За то, что ты дал мне повод жить назло тебе. Я выжила. А ты нет.

Александр захрипел в последний раз. Его губы шевельнулись, пытаясь сложиться в слово: «Прости», «Помоги», «Не надо», но звука уже не было. Только хрип, булькающий, влажный, затихающий.

Он умер с открытыми глазами, глядя в потолок. Последнее, что он видел, хрустальную люстру, которая покачивалась от сквозняка, и тень женщины, склонившейся над ним. Женщины, которую он считал своей вещью. Которая оказалась сильнее.

Эля выпрямилась. Посмотрела на свои руки в крови, но уже не дрожащие. Посмотрела на тело Александра, на отрубленные пальцы, рассыпанные по паркету, как сломанные игрушки. Потом повернулась к Герману.

— Всё кончено, — сказала она.

— Кончено.

— Я думала, что почувствую радость. Или отвращение. Или что-то ещё. Но я чувствую только свободу. Как будто что-то тяжёлое упало с плеч. Как будто я могу дышать.

— Теперь можешь. Он мёртв. Он больше никогда не прикоснётся к тебе.

Она кивнула. Он стоял над телом Александра, над тем, что осталось от его двоюродного брата. От человека, который был его кровью. От человека, который заслужил каждую секунду своей смерти.

Герман не чувствовал жалости. Не чувствовал вины. Только холодное, спокойное удовлетворение. Как будто он закончил работу. Самую важную работу в своей жизни.

Он наклонился, подобрал отрубленные пальцы с пола и положил их Александру на грудь один за другим. Потом вытер нож о его пиджак и убрал в ножны. Выпрямился. Посмотрел в последний раз.

— Прощай, брат, — сказал он. — Ты был моей кровью. Но не моей семьёй.

_____

Они вышли из кабинета, прошли по коридору, спустились по чёрной лестнице, пересекли сад. На полпути к ограде их встретил Мика, запыхавшийся, с ноутбуком под мышкой, но живой.

— Вы живы! — выдохнул он. — Я уж думал, всё...

— Живы, — сказал Герман. — Кирьян?

— Здесь, — из-за деревьев показался Кирьян. Его левый рукав был пропитан кровью, но он шёл сам, без посторонней помощи. — Ранен, как я и говорил. Касательное. Жить буду.

— Александр мёртв, — сказал Герман. — Шрам тоже.

Кирьян посмотрел на Элю. Та встретила его взгляд, прямой, твёрдый, без тени сомнения.

— Я убила Шрама, — сказала она. — Он хотел застрелить Германа.

Кирьян помолчал. Потом кивнул, медленно, уважительно.

— Значит, ты теперь с нами до конца, — сказал он. — Не просто гражданская.

— Я никогда не была просто гражданской, — ответила Эля. — Просто вы этого не знали.

— Теперь знаем, — усмехнулся он. — Ладно, уходим. Мика, маршрут.

Они двинулись к машине, которая ждала их за поворотом. Мика уже запускал навигатор, прокладывая путь отхода. Кирьян, морщась, затягивал жгут на плече. Эля молчала. Герман держал её за руку.

— Куда теперь? — спросил Мика.

— К Марте, — сказала Эля. — Мы обещали вернуться за ней.

— А потом?

— Потом дом, — сказал Герман. — Настоящий. С печью. С окнами в сад. С крыльцом, где можно пить чай по утрам.

— Звучит как план, — кивнул Мика. — Особенно часть про чай. Я устал от консервов.

— Ты всегда устал от консервов, — заметил Кирьян.

— Потому что консервы это не еда! Это консервированное разочарование!

— Заткнись, Мика.

— Молчу.

Эля улыбнулась, впервые за эту бесконечную ночь. И эта улыбка была самой тёплой, самой живой, самой настоящей. Потому что всё закончилось. По-настоящему. Александр мёртв. Шрам мёртв. Империя Романовых рухнет в ближайшие дни, Мика уже отправил данные журналистам. Впереди была новая жизнь. Свободная. Настоящая. Их.

Глава 21. Бабушка с дробовиком

Они вернулись в посёлок на рассвете.

Небо над холмами было бледно-розовым, обещая ясный день, первый за долгое время. Дожди наконец ушли, оставив после себя промытую зелень, полные канавы и запах мокрой земли, который Эля теперь ассоциировала не с особняком, не с клеткой, а со свободой. С тем утром, когда Герман вывел её через сад и посадил в машину. С тех пор прошло всего три недели, но ей казалось, целая жизнь.

Машина шла медленно. Кирьян вёл осторожно, не столько из-за раны в плече, сколько из-за дороги. После дождей просёлочную колею развезло, и внедорожник то и дело пробуксовывал в грязи. Мика, сидевший на пассажирском, комментировал каждую кочку с возрастающим раздражением.

— Эта дорога, издевательство. Мы выиграли войну, убили главного злодея, взломали непробиваемый сервер, а теперь застрянем в какой-то луже и умрём от голода.

— Не умрём, — отозвался Кирьян. — У нас ещё есть консервы.

— Консервы, это не еда! Я уже говорил!

— Ты много чего говорил.

— И всё по делу!

Герман и Эля сидели сзади. Она привалилась к его плечу, укрытая всё той же его курткой, и смотрела в окно. Он держал её за руку, привычно, спокойно, как будто они занимались этим всю жизнь.

— Ты как? — спросил он тихо.

— Устала. Но это хорошая усталость. Как после долгого бега, когда ты добежал и можно остановиться.

— Мы ещё не добежали. Нам нужно забрать Марту.

— А потом?

— Потом отдых. Долгий.

— Ты обещаешь?

— Обещаю.

Она чуть улыбнулась и прикрыла глаза. До посёлка оставалось минут пятнадцать, и она позволила себе задремать, впервые за последние сутки, впервые после всего, что случилось в особняке.

_____

Разбудил её голос Мики.

— Там что-то не так.

Эля открыла глаза. Машина остановилась на окраине посёлка, у того самого поворота, где они прощались с Мартой два дня назад. Теперь улица выглядела иначе. У дома Марты стоял чёрный внедорожник, пустой, с распахнутыми дверцами. Забор был сломан. Калитка висела на одной петле. На крыльце валялись разбитые горшки с геранью.

— Нет, — прошептала Эля. — Нет, нет, нет...

Она выскочила из машины, не дожидаясь, пока та остановится полностью. Герман за ней. Кирьян выхватил автомат и двинулся следом, забыв о раненом плече. Мика остался в машине, его дело было держать связь.

— Марта! — Эля вбежала во двор, перепрыгивая через обломки забора. — Марта!

Дверь дома была открыта. Внутри разгром. Перевёрнутый стол, разбитая посуда, сорванные занавески. Книги с полки разбросаны по полу. Пироги, те самые, которые Марта пекла, растоптаны в углу. И кровь. Несколько капель на полу у печи. Свежих.

— Марта! — Эля бросилась в комнаты. Пусто. Спальня пусто. Кухня пусто. Чулан пусто.