— Всё. Имена, подготовку, вооружение. Если мы будем воевать с этими людьми, я хочу знать, кто они.

Мика застучал по клавишам.

— Так... Шесть человек. Командир группы, бывший спецназовец, уволен с позором, работает на Романовых последние четыре года. Специализация, зачистка. Двое, наёмники из соседней республики, прошли Чечню и Сирию. Ещё двое, местные, из охраны особняка, ничего особенного. И один... — он запнулся. — Один, бывший инструктор программы «Цербер».

Герман поднял голову.

— Имя.

— Сейчас... В документе только позывной. «Шрам». Ты его знаешь?

— Да. Он был одним из тех, кто меня тренировал. В восемьдесят девятом. Он бил меня каждый день в течение года. Пока я не сломал ему руку.

— Ты сломал руку инструктору? В восемь лет?

— В девять. Он был недоволен моими успехами. Решил наказать. Я защищался. После этого меня перевели в другую группу, а его отстранили от тренировок. Я думал, он мёртв.

— Нет. Жив и работает на Александра, — Мика прокрутил страницу. — Тут сказано: лично предан, готов выполнять любые приказы, особая жестокость. Если он едет к Марте...

— Марта справится, — сказал Герман. Но его голос был чуть менее уверенным, чем минуту назад.

— Если нет, мы убьём его первым, — добавил Кирьян. — В списке целей он будет вторым после Александра.

— Договорились.

— Куда теперь? — спросил Кирьян.

— В город, — ответил Герман. — У нас есть два часа. К ночи мы должны быть готовы. Кирьян, ты знаешь безопасное место?

— Знаю. Старая квартира на окраине. Там нас никто не найдёт. По крайней мере, до ночи.

— Тогда едем.

_____

Конспиративная квартира Кирьяна встретила их запахом пыли и застарелого табака. Это была та самая цокольная хата на окраине, где три недели назад Герман впервые появился без намордника, избитый, израненный, едва живой. Теперь он вернулся сюда другим человеком. С женщиной, которую любил. С друзьями, которым доверял. С целью, которая стоила всего.

— Располагайтесь, — сказал Кирьян, запирая дверь на все замки. — Вода есть, свет есть, еда консервы. До ночи никуда не выходим. Мика, проверь периметр по камерам. Я займусь оружием.

— А нам что делать? — спросила Эля.

— Отдыхать. Набираться сил. Ночь будет долгой.

Они с Германом прошли в ту же комнату, где он провёл свою первую ночь после ямы. Та же кровать, тот же стул у окна, тот же вид на серую улицу. Она села на кровать, он на стул. Привычное расположение.

— Ты волнуешься, — сказала она.

— Да.

— О чём? Обо мне? О Марте? О завтрашнем дне?

— Обо всём сразу. Я не привык волноваться. Раньше я просто выполнял приказы. Теперь я должен думать. Планировать. Отвечать за других. Это новое.

— Ты справляешься.

— Я стараюсь.

Она встала, подошла к нему, села на колени. Обхватила его лицо ладонями.

— Завтра всё закончится. Так или иначе. Мы победим или погибнем. Но сегодня мы живы. И мы вместе. И это главное.

— Ты не боишься?

— Боюсь. Но мой страх, это не слабость. Это топливо. Я боюсь, и поэтому буду драться. Как ты научил.

— Я не учил тебя драться.

— Учил. Каждым своим поступком. Каждым разом, когда ты вставал после удара. Каждым разом, когда ты говорил «я вернусь». Глядя на тебя, я поняла: можно бояться и всё равно идти вперёд. Это и есть храбрость.

Он посмотрел на неё долгим взглядом. Потом притянул к себе и поцеловал, не страстно, не торопливо, а так, как целуют перед долгой разлукой. Или перед боем.

— Если завтра что-то пойдёт не так, — начал он.

— Не пойдёт.

— Послушай. Если меня убьют, Кирьян знает, что делать. Он вывезет тебя за границу. У него есть контакты, документы, маршруты. Ты будешь в безопасности.

— А если убьют меня?

Он сжал её плечи. Сильно. До боли.

— Тогда я убью их всех. Всех до единого. И потом себя. Потому что без тебя мне незачем жить.

— Это неправильно.

— Это правда.

Она не стала спорить. Просто прижалась к нему и закрыла глаза. За стеной слышались голоса, Кирьян инструктировал Мику, Мика огрызался, что-то падало, что-то звенело. Жизнь продолжалась. И завтрашний день приближался, неумолимо, как рассвет.

Но пока, пока они сидели в старой цокольной комнате, и их сердца бились в унисон, и война была где-то там, за стенами, за горизонтом, за этим днём. Ещё не здесь. Ещё не сейчас.

— Я люблю тебя, — сказала она.

— Я знаю.

— Скажи это.

— Я люблю тебя.

— Вот и всё. Остальное детали.

Она уснула у него на плече. Он не спал. Смотрел в темноту. И ждал рассвета.

Глава 19. Разговор перед операцией

Ночь перед атакой опустилась на город быстро. Только что за окном цокольной квартиры было серо, и вот уже темнота, густая и влажная, обступила дом со всех сторон. Дождь снова пошёл, мелкий, осенний, он барабанил по карнизу и стекал по стёклам, размывая огни редких фонарей в жёлтые кляксы.

Кирьян сидел на кухне у старой чугунной печи и курил. Это была его пятая сигарета за вечер, и он знал, что Мика будет ворчать, «ты же бросил», «это вредно», «ты обещал». Но сегодня Мика не ворчал. Он сидел в соседней комнате, склонившись над ноутбуком, и в сотый раз проверял маршруты, камеры, точки входа. Готовил оборудование для завтрашней атаки. Его пальцы летали по клавиатуре, а губы беззвучно шевелились, он проговаривал про себя каждое действие, каждый шаг, каждую команду. Если он ошибётся, они погибнут. Все. И он знал это.

Эля спала в дальней комнате, той самой, где Герман провёл свою первую ночь после ямы. Она уснула час назад, свернувшись клубком под старым одеялом, и Герман сидел рядом, пока её дыхание не стало ровным и глубоким. Он смотрел на неё, на то, как её лицо разглаживается во сне, как уходит напряжение из сжатых плеч, как она вздыхает, глубоко, спокойно. Живая. В безопасности. Пока что.

Теперь он стоял в дверях кухни, прислонившись плечом к косяку. Кирьян поднял голову.

— Не спится?

— Я не сплю перед боем. Никогда.

— Я тоже, — Кирьян кивнул на стул напротив. — Садись. Разговор есть.

Герман сел. Печь гудела, распространяя сухое тепло. Кирьян протянул ему сигарету, скорее по привычке, чем всерьёз. Герман качнул головой.

— Я не курю.

— Я помню. Убийца с плохой дыхалкой, плохой убийца.

— Ты запомнил.

— Я всё запоминаю. Привычка. Полезная.

Они замолчали. Огонь в печи потрескивал. За стеной слышалось, как Мика что-то бормочет, кажется, ругался на медленный VPN.

— Завтра всё закончится, — сказал Кирьян. — Так или иначе.

— Знаю.

— Ты готов?

— Я готов с того дня, как меня вытащили из ямы. Я ждал этого три месяца.

— Я не про бой. Я про него. Про Александра, — Кирьян затянулся, выпустил дым. — Ты готов убить брата?

Герман не вздрогнул. Не отвёл взгляд. Но его пальцы, лежавшие на столе, чуть сжались.

— Он мне не брат.

— По крови брат. Двоюродный, но всё же.

— Кровь не делает человека братом. Он мучил Элю. Он держал её в клетке три месяца. Он насиловал её. Он заставлял её благодарить, — голос Германа стал ниже, глуше. — Если бы он был мне родным братом, а не двоюродным, я убил бы его точно так же. Может быть, даже медленнее.

— Значит, готов.

— Да.

Кирьян кивнул. Он не осуждал. Не пытался переубедить. Он просто хотел знать. Потому что завтра от этого зависело всё.

— Я однажды стоял перед таким же выбором, — сказал он, глядя в огонь. — Не с братом. С ребёнком.

Герман поднял голову.

— Ты рассказывал. В убежище. Про мальчика.

— Я рассказал не всё, — Кирьян затушил сигарету о подошву ботинка, достал новую. — Тот заказ... это был не просто заказ. Это был тест. На профпригодность. Меня проверяли, смогу ли я убить ребёнка. Если бы я смог, меня бы повысили. Дали бы больше денег, больше власти. Я стал бы одним из них. По-настоящему.

— Но ты не смог.

— Не смог. Я стоял над его кроваткой и смотрел на него. Он спал. У него был плюшевый медведь, знаешь, такой старый, с оторванным ухом. Он прижимал его к себе во сне. И я подумал: «Если я убью его, я убью не только его. Я убью себя. Того себя, который ещё может смотреть в зеркало». Я развернулся и ушёл. Заказчик... он был недоволен. Сказал, что я пожалею. Но я не пожалел. Ни разу.

— Что стало с мальчиком?

— Не знаю. Я предупредил его мать, сказал, чтобы уезжала из города. Она послушала. Надеюсь, у неё всё хорошо. Надеюсь, он вырос и стал нормальным человеком. Не таким, как мы.

— Мы нормальные, — сказал Герман. — Мы просто сломанные. Но собранные заново.

— Красиво сказал. Для человека, который не умеет говорить.

— Эля научила.

— Она многому тебя научила, — Кирьян усмехнулся. — Я вижу, как ты изменился. Три недели назад ты сидел в углу и смотрел на всех, как загнанный пёс. А сейчас ты сидишь здесь, говоришь длинными предложениями и улыбаешься. Почти.

— Я не улыбаюсь.

— Уголок рта дрогнул. Это считается.

Герман не ответил. Но Кирьян заметил, как его плечи чуть расслабились, на миллиметр, не больше. Для цербера это было почти объятием.

Они просидели молча ещё несколько минут. Печь гудела. Дождь барабанил по карнизу. Где-то наверху, в уличном проёме, проехала машина, звук нарастал, достиг пика и затих вдали. Обычная ночь. Обычный город. Но для них эта ночь была последней перед финалом.

— Если я не вернусь, — начал Герман.

— Вернёшься.

— Послушай. Если я не вернусь, позаботься об Эле. У тебя есть контакты, документы, маршруты. Вывези её за границу. Найди ей безопасное место. Сделай так, чтобы она была счастлива.

— Ты просишь меня об этом, как будто я могу отказать.

— Ты можешь.

— Нет. Не могу, — Кирьян посмотрел ему прямо в глаза. — Я вытащил тебя из ямы не для того, чтобы ты сдох на финишной прямой. Ты вернёшься. Потому что у тебя есть повод.

— Какой?

— Она, — Кирьян кивнул в сторону комнаты, где спала Эля. — И мы. Я, Мика, Марта. У тебя есть команда. У тебя есть семья. Ты не имеешь права не вернуться.

Герман долго молчал. Потом сказал, тихо, хрипло:

— Я никогда не думал, что у меня будет семья. Меня учили, что я оружие. Оружие не нуждается в семье. Оружие выполняет приказы и умирает, когда прикажут.

— А теперь?

— Теперь я не оружие. Теперь я... — он запнулся, подбирая слово. — Муж. Друг. Напарник. Я всё ещё учусь быть этим.

— У тебя получается.

— Ты так думаешь?

— Я знаю. Я видел, как ты смотришь на Элю. Я видел, как ты говорил с Мартой. Я видел, как ты сказал Мике «я рад, что ты здесь». Три недели назад ты не мог сказать ни одного слова, кроме «да», «нет» и «убью». А теперь ты разговариваешь. Это прогресс, брат.

— Ты назвал меня братом.

— Да.

— Почему?

Кирьян помолчал. Потом пожал плечами:

— Не знаю. Наверное, потому что мы прошли через одно дерьмо. Мы все сломанные. Но мы нашли друг друга. И теперь мы что-то вроде семьи. Не по крови. По выбору.

— По выбору, — повторил Герман. — Это важно.

— Это самое важное.

В дверях появился Мика. Заспанный, взлохмаченный, в съехавших набок очках.

— Я всё настроил, — объявил он. — Маршруты, камеры, точки входа. Система безопасности особняка будет глушиться в три этапа. Первый, внешний периметр, отключается за десять минут до атаки. Второй, внутренние датчики, за пять минут. Третий, резервный контур, это уже когда вы будете внутри. У вас будет окно в пятнадцать минут. Как в прошлый раз. Только теперь Александр ждёт нас. Он знает, что мы придём.

— Это плохо, — сказал Кирьян.

— Это и хорошо, — возразил Мика. — Он знает, что мы придём, но не знает, как именно. Он усилил охрану по стандартной схеме, больше людей у ворот, больше патрулей в саду. Но он не знает, что у меня есть все его схемы. Я знаю, где он поставил дополнительные посты. Я знаю, где у него резервная группа. Я знаю даже, какой у него пароль от личного сейфа, «Елена», между прочим, в чести матери. Сентиментальный идиот.

— Значит, у нас есть преимущество.

— Да. Но есть одна проблема, — Мика замялся. — Александр нанял «Шрама». Я говорил. И ещё кое-кого. Бывших церберов. Двоих. Они не такие, как Герман, их списали раньше, они не прошли полный цикл подготовки. Но они всё ещё опасны. Очень опасны.

— Мы справимся, — сказал Герман.

— Я знаю. Просто будьте осторожны. Оба, — Мика посмотрел на Кирьяна, потом на Германа. — Вы единственные, кто у меня есть. Кроме Эли. И Марты. И если с вами что-то случится, я останусь один. А я не хочу быть один. Я уже был один. Это дерьмово.

— Ты не будешь один, — сказал Кирьян. — Мы вернёмся.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Мика кивнул. Стянул очки, протёр глаза краем свитера, водрузил обратно.

— Тогда я, пожалуй, посплю пару часов. Если смогу. Разбудите меня за час до выезда.

— Разбудим.

Мика ушёл в свою комнату. Его шаги затихли. В кухне снова стало тихо.

— У тебя есть что-то, о чём ты жалеешь? — спросил вдруг Герман.

Кирьян поднял бровь.

— В каком смысле?

— В прошлом. То, что ты сделал. Или не сделал. То, что не даёт тебе спать по ночам.

— У меня много такого.

— Расскажи. Если хочешь.

Кирьян долго молчал. Потом заговорил, медленно, как будто каждое слово было камнем, который он доставал из глубины.

— У меня был друг. Давно. Ещё до того, как я стал наёмником. Мы вместе начинали, мелкие заказы, охрана, выбивание долгов. Он был старше. Опытнее. Он учил меня всему. А потом он предал меня. Продал конкурентам за деньги. Из-за него я попал в плен. Меня пытали две недели. Я выжил. Выбрался. Нашёл его. И убил.

— Ты жалеешь об этом?

— Нет. Я жалею, что сделал это быстро. Он не успел понять, за что. Я просто выстрелил ему в голову, и всё. А надо было поговорить. Спросить, почему. Что я сделал не так. Почему он выбрал деньги, а не меня. Может быть, тогда я бы что-то понял о себе. О людях. О доверии.

— Ты не доверяешь людям.

— Теперь доверяю. Вам. Но на это ушли годы, — Кирьян усмехнулся. — Знаешь, что самое смешное? Я стал тем, кем стал, наёмником, который никому не доверяет, именно потому, что доверился не тому человеку. А теперь я снова кому-то доверяю. И это страшно. Страшнее, чем пули.