Герман встал. Медленно. Подошёл к окну. Долго смотрел в темноту. Никто не решался заговорить. Эля хотела подойти к нему, но что-то её удержало, может быть, понимание, что сейчас ему нужно побыть одному. Даже в окружении людей.

— Это ничего не меняет, — сказал он наконец. Глухо. Не оборачиваясь. — Я всё равно убью его.

— Я знаю, — ответила Марта. — Но ты должен был знать. Ты имел право.

— Спасибо.

Одно слово. Короткое. Но Марта кивнула, она поняла.

_____

Дом, где пряталась Марта, был больше, чем убежище в лесу. Три комнаты, кухня, веранда, старая баня во дворе. Дальняя родня, глуховатая старуха по имени Тамара, молча постелила гостям в дальней комнате и ушла к себе, не задав ни единого вопроса. Марта сказала, что ей можно доверять, она из тех людей, которые не лезут в чужие дела.

Их с Германом комната была маленькой, с одним окном, выходящим в сад. Старая железная кровать с панцирной сеткой, тумбочка, стул. На стене выцветшая икона Богородицы. На подоконнике засохшая герань в треснувшем горшке. Пахло деревом, пылью и сушёными травами, Марта развесила пучки по углам от моли.

Эля закрыла дверь. Повернулась к Герману. Он стоял у окна, глядя в темноту, как всегда, как он делал это в убежище, как он делал это всю жизнь.

— Как ты? — спросила она.

— Не знаю.

— То, что рассказала Марта...

— Я не хочу об этом говорить. Не сейчас.

— А о чём ты хочешь?

Он повернулся к ней. И в его глазах она увидела то, чего не видела с их первой ночи, даже не желание, а что-то более глубокое, более отчаянное. Голод. Не тот, от которого хочется есть. Тот, от которого хочется жить. Чувствовать. Дышать.

— Я хочу тебя, — сказал он. — Сейчас.

Она не стала спрашивать, уверен ли он. Не стала напоминать, что за стеной люди. Просто подошла и взяла его за руку.

— Тогда возьми.

Он прижал её к стене, не грубо, но настойчиво. Его губы нашли её шею, туда, где ещё не до конца сошли синяки, и он целовал их, каждый по очереди, как будто извинялся за то, что не мог защитить её от всего мира. Она запустила пальцы в его волосы и притянула ближе.

Одежда полетела на пол. Его водолазка, её свитер, его штаны, её брюки, всё смешалось в одну кучу. Он подхватил её под ягодицы, она обвила ногами его талию. Он вошёл в неё стоя, прижимая к стене, и она застонала громче, чем следовало, но ей было всё равно. Пусть слышат. Пусть знают. Она жива. Он жив. Они вместе.

Он трахал её у стены, быстро, сильно, с той самой страстью, которая была не про боль, а про свободу. Она кончила первой, закусив губу до крови, чтобы не закричать. Он следом, уткнувшись лицом в её плечо. Они сползли по стене на пол, всё ещё сплетённые, всё ещё дрожащие.

— Прости, — выдохнул он. — Я не должен был так сразу. Без нежности.

— Было отлично.

— Но я не был нежным.

— Иногда нежность, это не медленно. Иногда нежность, это когда тебе нужно, и ты берёшь. А я даю. Это тоже нежность. Понимаешь?

— Кажется, да.

— Вот и хорошо.

Они лежали на полу, на куче одежды, и восстанавливали дыхание. За стеной слышались приглушённые голоса, Кирьян и Марта что-то обсуждали на кухне. Мика, кажется, снова возился с антенной на чердаке. Жизнь продолжалась. Но у них была эта минута. Эта комната. Эта тишина.

— Я не знал, — сказал он вдруг. — Про брата. Про мать. Про всё.

— Это не меняет того, кто ты.

— Меняет. Я думал, я никто. Сирота. Номер. А у меня была мать. Имя. Дядя, который меня продал. Брат, который... — он осёкся.

— Который мучил меня.

— Да.

— И которого ты убьёшь.

— Да.

— Это не меняет того, что ты чувствуешь?

— Нет. Он мой враг. Кровь не делает его братом. Кровь делает его просто ещё одной целью. Ещё одним человеком, который заслужил смерть.

Она повернулась к нему лицом. Провела пальцами по его шрамам.

— Ты удивительный. Другой на твоём месте сломался бы. А ты стоишь. Держишься. Живёшь.

— Потому что ты рядом.

— Это взаимно.

Они не могли оторваться друг от друга.

Это был голод, тот самый, о котором пишут в книгах, но который редко случается в жизни. Не просто желание, не просто страсть, а физическая, почти болезненная потребность быть рядом. Касаться. Чувствовать. Дышать одним воздухом. Как будто за те три месяца разлуки у них накопился дефицит близости, и теперь организм требовал восполнить его, немедленно, полностью, без остатка.

Днём, пока все были заняты они уединились в бане. Старая, прокуренная, пахнущая берёзовым веником и дымом, она стала их убежищем. Герман затопил печь, и через полчаса баня прогрелась. Эля сидела на деревянной лавке, завернувшись в простыню, и смотрела, как он подбрасывает дрова. Его спина была покрыта шрамами, она уже знала каждый, но всё равно пересчитывала взглядом.

— Иди ко мне, — позвала она.

Он обернулся. Подошёл. Она потянула его за руку, усадила на лавку рядом с собой. Провела ладонями по его груди, по животу, спустилась ниже. Он был уже готов, с ней он всегда был готов.

— Здесь? — спросил он.

— Здесь.

Она оседлала его сверху, медленно, глядя в глаза. Он держал её за бёдра, не направляя, просто поддерживая. Она сама задавала ритм, сначала медленный, почти медитативный, потом быстрее. Ему нравилось, когда она была сверху. Нравилось, что она берёт инициативу. Нравилось, что она не боится. Он смотрел на неё, мокрую от пота, с растрёпанными волосами, с полуоткрытыми губами, и думал, что никогда в жизни не видел ничего красивее.

— Смотри на меня, — сказала она, заметив, что он отводит взгляд. — Не отворачивайся. Я хочу видеть тебя. Всего.

— Я уродлив.

— Ты мой. Хватит спорить.

Она наклонилась и поцеловала его шрамы. Каждый. Медленно. Тот, что на скуле. Тот, что через всю щёку. Тот, что на шее. Тот, что на плече. Она целовала их, как будто каждый поцелуй мог стереть память о боли. Он закрыл глаза и отдался этому ощущению, не физическому, другому. Ощущению, что его любят. Всего. Без условий. Без страха.

— Ты больше не зверь, — прошептала она ему на ухо, продолжая двигаться на нём.

— Я зверь, — ответил он, сжимая её бёдра. — Но ты мой повод. Мой единственный повод быть человеком.

Она кончила с его именем на губах. Он с её. И это было как молитва. Как клятва. Как обещание.

Потом они лежали на лавке, мокрые, распаренные, обессиленные. Герман принёс ковш холодной воды, вылил на камни, и баня наполнилась густым, обжигающим паром. Эля закашлялась, рассмеялась, перевернулась на живот.

— Ты когда-нибудь был в бане? — спросила она.

— Нет. Только в душевых. Общих. Холодных. Нас загоняли туда раз в неделю, смыть грязь и кровь.

— А веник? Ты знаешь, что такое веник?

— Знаю. Теоретически.

— Хочешь попробовать?

— Это больно?

— Немного. Но приятно.

Она встала, взяла берёзовый веник из угла, окунула его в тёплую воду. Потом подошла к Герману, который сидел на лавке, вытянув ноги, и смотрел на неё с лёгким подозрением.

— Ложись на живот.

Он подчинился. Она начала осторожно хлестать его по спине, не сильно, просто чтобы разогнать кровь. Листья прилипали к шрамам, вода стекала по бокам. Он лежал и молчал. Она чувствовала, как его мышцы постепенно расслабляются, впервые за долгое время.

— Нравится? — спросила она.

— Да. Странно. Но да.

— Это называется «париться». Обычные люди делают это каждую неделю.

— Я не обычный.

— Знаю. Но теперь ты можешь попробовать всё, чего был лишён. Баня. Пироги с капустой. Прогулки под дождём. Кино. Ты когда-нибудь был в кино?

— Нет.

— Вот видишь. У нас много дел.

Она отложила веник и начала массировать его плечи, осторожно, обходя самые болезненные шрамы. Он лежал и молчал. Она чувствовала, как напряжение уходит из его тела, медленно, как вода из перевёрнутой чаши.

— Ты умеешь делать массаж? — спросил он.

— Немного. Меня учила Марта. Говорила: «Пригодится».

— Пригодилось.

— Теперь твоя очередь.

Он перевернулся. Сел. Посмотрел на неё, обнажённую, распаренную, с влажными волосами, прилипшими к плечам. Она была худой, слишком худой для женщины, которая прошла через ад, но для него она была самой красивой.

— Я не умею делать массаж.

— Просто гладь. Как ты умеешь.

Он положил ладони на её плечи и начал гладить, медленно, осторожно, как будто она была сделана из стекла. Его пальцы двигались по её коже, оставляя влажные следы. Он гладил её синяки, старые, жёлтые, почти зажившие. Он гладил её шрамы, те, что оставил Александр, и те, что остались после уколов. Он гладил её живую, тёплую, настоящую.

— Я люблю тебя, — сказал он. Уже не в первый раз, но каждый раз это звучало как откровение.

— Я знаю.

— Я хочу, чтобы ты знала: всё, что я делаю, я делаю ради тебя. Вся эта война. Вся эта месть. Если бы не ты, я бы просто умер в яме. Или убивал бы до сих пор. А теперь у меня есть цель. Есть будущее. Есть ты.

— У нас есть будущее, — поправила она. — Не только у тебя. У нас. Вместе.

— Вместе, — повторил он.

_____

Вечером, когда все собрались за ужином, Марта посмотрела на них, раскрасневшихся, со спутанными волосами, с едва заметными улыбками, и ничего не сказала. Только чуть покачала головой и пододвинула тарелку с пирогами поближе.

— Ешьте, — сказала она. — Силы вам понадобятся.

— Для чего? — спросила Эля.

— Для того, что будет дальше. Александр не сидит сложа руки. Он знает, что вы сбежали. Он знает, что цербер жив. И он готовит ответный удар. Я слышала об этом перед тем, как уйти из особняка. Он нанял людей. Не просто охрану, профессионалов. Таких же, как... — она запнулась, подбирая слова. — Как те, кто тренировал церберов.

Герман отложил вилку.

— Сколько у нас времени?

— Неделя. Может, две. Он не знает, где вы, но ищет. И когда найдёт, пощады не будет.

— Мы не будем ждать, пока он найдёт, — сказал Кирьян. — Мы ударим первыми.

— Для этого нужен план, — вставил Мика. — И данные. Мне нужно больше данных.

— Данные будут, — кивнула Марта. — Я скопировала всё, что смогла, из сейфа старого хозяина. Там не только про церберов. Там про всю сеть Романовых: счета, связи, точки входа. Если правильно использовать, можно обрушить всю его империю за одну ночь.

— Я смогу, — сказал Мика. И в его голосе не было обычного бахвальства. Только уверенность. — Я смогу. Дайте мне два дня.

— Два дня у тебя есть, — кивнул Кирьян.

_____

Ночью они снова не спали.

Не потому что не могли, потому что не хотели. Слишком много времени было потеряно. Слишком много ночей они провели порознь, она в особняке, он в яме. Теперь каждая ночь была драгоценной. Каждая минута.

Они лежали в кровати, на этот раз по-человечески, под одеялом, и разговаривали. Не о войне. Не о мести. О простых вещах.

— Какое твоё любимое время года? — спросила она.

— Я не знаю. Я никогда не думал об этом.

— Подумай сейчас.

Он помолчал.

— Осень. Когда шёл дождь, и мы были в убежище. И ты спала, а я сидел у камина и смотрел на тебя. Это было хорошо.

— Осень, это хорошо. Но у тебя будет ещё зима. И весна. И лето. И мы встретим их вместе.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Он повернулся к ней. Прижал к себе. Она положила голову ему на грудь и слушала сердце. Живое. Ровное.

— Завтра я начну работать с Микой, — сказал он. — Нужно разработать план атаки.

— А сегодня?

— Сегодня я твой. Весь.

— Весь, это сколько?

— До рассвета. Как минимум.

— Тогда не будем терять время.

Она потянулась к нему, и началось всё заново. Медленнее, чем днём. Тише. Нежнее. Он не торопился. Он изучал её, заново, как будто в первый раз. Каждую родинку. Каждый изгиб. Каждый шрам. Она отвечала тем же.

И это был не просто секс. Это было исцеление. Двух людей, которых сломали по отдельности, но которые собрались заново, вместе.

Где-то глубокой ночью, когда они наконец затихли, мокрые, уставшие, счастливые, Эля спросила:

— Как ты думаешь, это навсегда?

— Что именно?

— Мы. Эта близость. Этот голод. Он пройдёт? Или останется?

Он помолчал. Потом сказал:

— Я не знаю. Я никогда не был с одним человеком так долго. Но я знаю, что хочу быть с тобой. Всегда. Даже когда голод пройдёт. Даже когда мы станем старше. Даже когда война закончится. Ты мой выбор. Единственный.

— Красиво сказал. Для человека, который не умеет говорить.

— Ты научила.

— Я многому тебя научу.

— Я знаю. Я готов.

Она закрыла глаза. Его рука лежала на её спине, тяжёлая, тёплая, защищающая. За окном шумел ветер. Где-то в доме скрипнула половица, Марта, наверное, проверяла двери. А потом наступила тишина.

_____

Они проснулись среди ночи, оба одновременно, как будто кто-то толкнул их изнутри. За окном было темно, только луна висела над садом, круглая, яркая, как старая монета. В доме было тихо. Все спали.

— Есть хочешь? — шёпотом спросила Эля.

— Да.

— Пойдём на кухню. Я видела там пироги.

Они прокрались на кухню босиком, стараясь не скрипеть половицами. Эля зажгла свечу, открыла буфет, достала тарелку с остатками пирогов. Они ели руками, стоя у стола, как подростки, которые забрались в чужой дом.

— Вкусно, — сказал Герман.

— Марта печёт. Она говорила, что в деревне научилась. Ещё до Романовых.

— Она хороший человек.

— Самый лучший.

Она доела пирог, облизала пальцы. Он смотрел на неё, на то, как двигаются её губы, как она жмурится от удовольствия, как крошка прилипла к уголку рта. Он протянул руку и стёр крошку большим пальцем.

— Что? — спросила она.

— Ничего. Просто смотрю.

— Опять?

— Да.

— Ты когда-нибудь устанешь смотреть?

— Никогда.

Она улыбнулась и потянулась к нему. Поцелуй начался с крошки на губах, а закончился тем, что она сидела на кухонном столе, обхватив его ногами, а он стоял между её бёдер и двигался медленно, бесконечно медленно, глядя в глаза. Свеча догорела и погасла сама собой, и они остались в темноте, только лунный свет из окна рисовал на их телах серебряные полосы.