Синдром отмены
Герман выжил. Три месяца в подпольной бойцовской яме: бои, кровь, «пыль». Он выдержал всё, потому что знал: Эля ждёт. Теперь он на свободе. Израненный. Сломанный. Голодный.
Эля теперь носит фамилию Романова. Её муж Александр, жестокий наследник вражеского клана. Три месяца ада. Побои. Унижения. Изнасилования. Она научилась прятаться глубоко внутрь себя туда, где нет его рук. Единственное, что держит её на плаву, старая записка: «Жди. Я приду»
Когда Герман врывается в особняк, она не плачет. Она просто протягивает ему руку и говорит: «Забери меня»
Но спасти это только начало
Их ждёт первая ночь без намордника, без приказов, без клетки. Но её тело помнит насилие. Она вздрагивает от каждого прикосновения. Он учится нежности впервые в жизни. Она учится не бояться.
Их накрывает голодом. Тотальная зависимость. Страсть на грани одержимости. Но мафия не прощает предателей. Охота началась. И теперь им придётся выбирать: бежать и прятаться всю жизнь или принять бой и вырвать свободу зубами.
Вторая книга цикла. Страсть на грани боли. Любовь на грани одержимости. Продолжение истории Цербера и его Эли.
ПРОЛОГ: ХАТА
Дождь хлестал по стёклам цокольного этажа. Вода собиралась в щели между рамой и бетоном, стекала мутными ручейками на подоконник. Где-то наверху, на уровне тротуара, шаркали шаги прохожих, здесь, внизу, каждый звук отдавался глухим эхом, как в колодце.
В квартире пахло кофе, железом и чем-то ещё, сладковатым, химическим. Таким пахнут ожоги, когда их обрабатывают дешёвым антисептиком.
Кирьян толкнул дверь плечом. Та подалась с мерзким скрипом. Он вошёл первым, не оглядываясь, знал, что идущий следом не нуждается в приглашениях. Знал, что идущий следом вообще ни в чём не нуждается, кроме одной-единственной вещи, до которой им ещё предстояло добраться.
Герман переступил порог.
Без намордника было странно. Лицо ощущалось голым, незащищённым. Воздух касался кожи там, где раньше был только холодный металл, и это касание почти обжигало. Челюсть ныла, неправильно сросшаяся кость постоянно напоминала о себе тупой, фоновой болью. Губы не смыкались до конца, и в углу рта скапливалась слюна. Он этого не чувствовал, слишком привык к наморднику. Слишком привык, что за него всё решает железо.
Теперь железа не было. Был только он сам.
Кирьян скинул мокрую куртку, повесил на крюк у двери. Прошёл в глубь квартиры, не включая свет, он ориентировался здесь с закрытыми глазами.
— Не стой в дверях. Проходи.
Герман шагнул вперёд. Половица под ногой предательски скрипнула. Он замер. Привычка: в яме любой звук означал опасность. Любой шорох, атаку. Любая тень, смерть.
— Здесь безопасно, — бросил Кирьян через плечо. — Расслабься.
Расслабиться. Смешное слово. Герман не помнил, когда в последний раз расслаблялся. Кажется, никогда. Даже во сне его тело оставалось напряжённым, готовым к удару.
Из кухни тянуло теплом и запахом еды. Жарилась яичница, шкворчало масло, потрескивала яичная плёнка. Кто-то негромко напевал под нос, мелодия была смутно знакомой, что-то из старых песен, которые крутили по радио в те редкие дни, когда Герман вообще слышал радио.
Он пошёл на звук.
Кухня была маленькой, заставленной. Старая газовая плита с подтёками жира на эмали. Прокопчённый чайник. Кружки на подоконнике, штук пять, все разные, явно собранные с бору по сосенке. Стол, накрытый клеёнкой в цветочек. Лампа без абажура, голая лампочка под потолком, засиженная мухами.
У плиты стоял парень.
Невысокий, худощавый, в растянутом свитере с чужого плеча и с растрёпанными русыми волосами. Пальцы в татуировках, микросхемы, провода, бинарный код. На носу очки в тонкой оправе, съехавшие набок. Лопаткой он ловко переворачивал яичницу и что-то напевал под нос.
Герман замер в дверях. Приготовился.
Сейчас парень обернётся. Сейчас увидит его лицо, всё, без намордника. Шрамы, перекошенную челюсть, пустые дёсны. Увидит и сделает шаг назад. Или отдёрнет руку, как от прокажённого. Или просто замолчит, уставившись с тем особенным выражением, смесью страха и брезгливости, которое Герман изучил до мельчайших деталей за годы своей службы.
Парень обернулся.
Посмотрел на Германа. Пауза. Две секунды.
И он улыбнулся. Широко, открыто. Совершенно без страха.
— О, цербер пожаловал.
Герман не шевельнулся. Парень склонил голову набок, разглядывая его, как разглядывают старого знакомого, с которым сто лет не виделись.
— А говорили, страшный. А он просто уставший. — Пауза. — И мокрый. Ты слюни подбери, у меня тут хата, а не питомник.
Герман не ответил. Машинально поднёс рукав ко рту, вытер подбородок. Жест получился дёрганым, неестественным.
Из-за его спины вышел Кирьян.
— Это Мика. Не обращай внимания. Он всегда много болтает.
Мика фыркнул. Снял сковороду с огня и ловко перебросил яичницу на тарелку. Движения у него были точные, выверенные, несмотря на дурашливый вид, руки работали как у хирурга.
— Садись, цербер. Яичница стынет. — Он пододвинул тарелку через стол. — И не смотри так. У меня не намордник, но кусаюсь я тоже больно. Особенно когда голодный. А я, вообще-то, и так готовил себе.
Герман медленно опустился на табурет. Тот жалобно скрипнул под его весом. Кирьян сел напротив, достал пачку сигарет, закурил. Дым закружился под лампочкой, потянулся к потолку.
— Ешь.
Герман посмотрел на тарелку. Яичница. Желток ещё подрагивал. Хлеб, поджаренный до золотистой корочки. Простая еда. Слишком простая для человека, который три месяца питался баландой и собственными мыслями.
Он не взял вилку.
— Завтра начнём думать, как вытаскивать Эльвиру.
Его рука замерла над столом. Кирьян выдохнул дым, стряхнул пепел в пустую кружку.
— Она уже три месяца как жена Александра Романова. После свадьбы носит его фамилию. — Он помолчал. — Но это неважно. Важно то, что он с ней делает.
Кирьян сунул руку во внутренний карман и достал мятый конверт. Жёлтая бумага, затёртая на сгибах. Слишком тонкая для того, что внутри.
Фотографии легли на стол. Три штуки.
Первая: Эля в белом платье у алтаря. Лицо застывшее, как маска. Глаза смотрят в объектив, но словно не видят его. Фальшивый жемчуг в волосах. Пальцы, сжимающие букет так, что костяшки побелели.
Вторая: Эля у окна. Исхудавшая. Ключицы торчат, как птичьи кости. Синяки на запястьях, четыре тёмных пятна, след чужой хватки. Волосы спутаны, нечёсаны. Она смотрит куда-то за стекло, но за стеклом только серая стена соседнего особняка.
Третья: Эля смотрит в камеру. И вот этот снимок был самым страшным. В её глазах ничего. Пустота. Так смотрят люди, которые перестали ждать.
— Марта передала, — сказал Кирьян. — Та горничная, что ушла с ней в дом Романовых. Наш единственный канал.
Герман смотрел на фотографии. Его рука лежала на краю стола. Пальцы медленно сжимались, косточки белели, ногти царапали клеёнку. Дыхание стало глубже. Тяжелее.
Мика перестал жевать.
Кирьян заметил это краем глаза. Заметил, как замерла вилка в пальцах Мики. Как тот медленно опустил её на тарелку. Как поправил очки, нервный жест, выдающий тревогу.
— Что он с ней делает? — голос Германа прозвучал хрипло, глухо. Без модулятора слова получались нечёткими, смазанными. Челюсть болела. Губы не слушались.
Кирьян медлил. Достал ещё одну сигарету, хотя первая ещё тлела в кружке. Закурил. Выпустил дым.
— Побои. Унижения. Изнасилования. Три месяца. Каждый день. Каждую ночь. — Он посмотрел на тлеющий кончик сигареты. — Она держится. Но с каждым днём её всё меньше. Марта пишет: она почти не говорит. Не плачет. Просто сидит у окна.
Тишина.
Она была тяжёлой. Как бетонная плита, которую положили на плечи каждому, кто сидел за этим столом. Даже Мика, вечно болтающий, вечно ёрничающий Мика, не проронил ни звука.
Герман не произнёс ни слова. Но слова были и не нужны.
Мика смотрел на него, и его лицо менялось. Исчезла улыбка. Исчезла расслабленность. Он поправил очки, на этот раз медленно, почти благоговейно, и отодвинулся чуть дальше. Не от страха. От уважения. Так отступают перед чем-то, что больше человеческого понимания.
Кирьян отвёл взгляд.
Потому что в глазах Германа сейчас не было человека. Там был зверь. Тот самый, которого намордник сдерживал годами. Тот, кого Кирьян видел только раз, в яме, когда Германа травили собаками, а он всё равно поднялся и пошёл вперёд.
— Я убью его, — сказал Герман.
Голос был тихим. Хриплым. Таким тихим, что Мика подался вперёд, чтобы расслышать.
— Медленно. Я вспомню всё, чему меня учили. Всё. До последнего приёма.
Слова давались ему с трудом. Челюсть ныла. Губы двигались неправильно. Но каждое слово падало в тишину, как камень в воду, и круги расходились, расходились, расходились.
Кирьян кивнул. Медленно. Тяжело.
— Я на это и рассчитываю.
Он затушил сигарету и поднялся из-за стола.
— Ешь. Тебе понадобятся силы.
Герман опустил взгляд. Яичница остыла. Желток затвердел. Хлеб потемнел, пропитавшись маслом.
Он взял вилку. Неумело, пальцы, привыкшие к оружию, плохо слушались. Поднёс кусок ко рту. Прожевал. Больно. Челюсть отзывалась тупой болью на каждое движение. Но он ел.
Потому что завтра начинался путь. И на этом пути ему нужны были силы.
За окнами дождь хлестал по стёклам. Вода затекала в щели. Где-то далеко, на другом конце города, в особняке с белыми колоннами, Эля сидела у окна и смотрела в темноту.
Она ещё не знала, что цербер вернулся.
Но он вернулся.
Глава 1. Решето
Еда не помогла. Яичница лежала в желудке тёплым, но бесполезным грузом. Тело, отвыкшее от нормальной пищи, не знало, что с ней делать. Желудок скручивало спазмами, к горлу подкатывала тошнота. Но Герман молчал. Терпел. Ему было не привыкать.
— Мика, — Кирьян затушил сигарету и поднялся из-за стола. — Готовь инструменты.
Мика, убиравший посуду, замер.
— Сейчас? Может, дадим ему хотя бы час? Он только поел.
— Он три месяца жрал дерьмо и дрался с собаками. Думаешь, его стошнит от обработки ран?
Мика вздохнул и полез в шкафчик за медицинским ящиком, пластиковым, потёртым, с красным крестом на крышке. Внутри звякнули склянки, металлические инструменты, что-то стеклянное. Он разложил всё на чистом полотенце: флакон с антисептиком, упаковку стерильных салфеток, пинцет, иглодержатель, шёлковые нити.
Кирьян подошёл к Герману.
— Снимай.
Герман стянул через голову рваную футболку. Ткань прилипла к ранам, заскорузлая от засохшей крови и гноя. Он дёрнул, и вместе с футболкой отошла корка с одного из порезов. Выступила свежая кровь, тёмная, почти чёрная в тусклом свете лампы.
Герман даже не поморщился.
Мика, подошедший с ящиком, остановился. Посмотрел на его торс.
— Ты… ты видел это? — спросил он Кирьяна.
— Видел.
— Я просто… Я не… — Мика поправил очки. Пальцы у него дрожали. — Я думал, там пара шрамов. Ну, может, синяки. Но это…
Он осёкся. Живого места не было. Ожоги от электрического ошейника, четыре полосы вокруг шеи, воспалённые, гноящиеся, с отслаивающейся кожей. Точечные ожоги от сигарет на плечах и груди, штук двадцать, не меньше. Следы от электрошокера на рёбрах. Шрамы старые, белёсые, пересекающие грудь, плечи, живот. И поверх них новые, рваные, от ножей и дубинок. Собачьи укусы с неровными краями, воспалённые, с признаками начинающегося заражения. Синяки всех цветов, чёрные, синие, жёлтые, зелёные. И татуировка цербера на груди, три головы пса, выбитые грубой иглой. Чернила расплылись под шрамами, контуры исказились. Теперь пёс выглядел не свирепым, а израненным. Но всё ещё скалящим зубы.
Мика снял очки. Протёр их краем свитера. Надел обратно.
— Ладно. Я понял задачу.
Он плеснул антисептик на салфетку и склонился над первым порезом, длинным, горизонтальным, через левое плечо.
— Будет щипать.
Мика прижал салфетку к ране.
Герман не дёрнулся. Только пальцы, лежащие на коленях, чуть сжались и тут же расслабились.
Мика работал молча. Быстро. Ловко. Он очищал рану за раной, двигаясь от плеч вниз. Где нужно, вырезал омертвевшие края скальпелем. Где нужно, накладывал швы. Иголка входила в кожу с тихим треском, нить затягивалась тугими узлами. Мика обрезал концы и переходил к следующей ране.
— Боже, — бормотал он. — Ты как решето. В тебе дырок больше, чем в моём старом сервере. Вот эта ножевое? А эта? О, а тут у нас что? Ожог? Слушай, тебя что, коллекционировали? — он заглянул Герману в лицо. — И не смотри так. У меня брат в детстве избитый домой приходил, я насмотрелся. Так что давай без этих твоих звериных взглядов.
Герман не ответил. Только желваки ходили под кожей.
Кирьян стоял у стены, сложив руки на груди. Молча наблюдал. Его лицо оставалось бесстрастным, но пальцы, сжимавшие локти, побелели.
— Вот эта колотая, — продолжал Мика, обрабатывая дыру под ребром. — Узкая. Длинная. Кажется, стилет или заточенная отвёртка. Повезло, что не задели лёгкое. Или печень. Или вообще всё, что у людей находится под рёбрами, — он поднял взгляд на Германа. — Тебя что, правда коллекционировали?
Герман молчал.
— Он не разговаривает с незнакомыми, — усмехнулся Кирьян.
— Я ему не незнакомый. Я ему швея, — Мика ловко затянул очередной шов. — Мы уже практически родственники.
Он перешёл к ожогам на шее. Замер.
— А вот это у нас что? От чего?
— Ошейник, — коротко ответил Кирьян. — Электрический. Его били током, когда он не подчинялся.
Мика медленно выдохнул. Поправил очки.
— Ладно. Ожоги электрические, четвёртой степени. Кожа отслаивается, есть некротические участки. Нужно вычистить, иначе будет сепсис, — он поднял глаза на Кирьяна. — У нас есть обезболивающее?
— Нет. Всё, что было, ушло на прошлую операцию.
— Отлично. Просто замечательно, — Мика повернулся к Герману. — Слушай, Цербер. Сейчас будет очень больно. Мне придётся срезать мёртвую ткань с твоей шеи. Без анестезии. Ты можешь кричать. Или материться. Или ударить меня, но тогда Кирьян тебя вырубит, и мы продолжим, когда ты очнёшься. Ты понял?