— А потом?

— А потом посмотрим. Сначала надо замести следы. Потом понять, что Романовы будут делать дальше. Потом найти Марту.

— Ты знаешь, где она?

— Пока нет. Но Мика отслеживает её сигнал. Она выходила на связь два дня назад. Сказала, что уходит в подполье. Я дал ей координаты точки встречи. Если она жива, она придёт.

— Если, — повторила Эля.

Она закрыла глаза. Марта. Её синяк на скуле. Её сухие ладони. Её слова: «Ты огонь. Огонь не гаснет, даже если его топчут». Она должна быть жива. Обязана. Потому что если Марта погибла из-за неё, это будет рана, которая не заживёт никогда.

Герман, словно почувствовав её мысли, сжал её ладонь.

— Мы найдём её.

— Ты обещаешь?

— Обещаю.

Она поверила. Потому что он никогда не нарушал обещаний.

Мика на переднем сиденье обернулся, не выдержав тишины.

— Знаешь, что я понял? — на этот раз он адресовал вопрос Эле. — Когда я впервые увидел твои фотографии, те, что Марта передала, я подумал: «Она похожа на сломанную куклу». Красивую, но сломанную. Сидит у окна, смотрит в пустоту. И я испугался. Не за операцию. За него, — он кивнул на Германа. — Потому что если бы ты была сломана по-настоящему, он бы не пережил. Он бы пошёл туда и убил всех, и себя вместе с ними.

Эля перевела взгляд на Германа. Тот по-прежнему смотрел в окно, но мышцы на его челюсти дрогнули, едва заметно, только она могла это увидеть.

— Я была сломана, — сказала она тихо. — По-настоящему. В первую же ночь. Александр... — она запнулась, но продолжила: — Он сделал так, что я перестала чувствовать. Не боль, боль я как раз чувствовала. А всё остальное. Радость. Надежду. Себя. Я стала пустой. Как комната, из которой вынесли всю мебель. Остались только стены.

— И что тебя вернуло?

— Марта. И он, — она сжала ладонь Германа. — Марта говорила со мной каждый вечер. Приносила чай, рассказывала истории, гладила по голове, как ребёнка. Она не дала мне исчезнуть до конца. А он... он просто был. Даже когда его не было рядом. Я помнила его. И это держало.

Мика помолчал. Потом сказал, неожиданно серьёзно, без тени обычного ёрничества:

— Знаешь, я ведь тоже был пустым. Когда Кирьян меня нашёл. Я три года не выходил из квартиры. У меня были деньги, я взламывал счета по мелочи, чтобы на еду хватало. Но я не жил. Я существовал. Как программа, которую забыли выключить. И я думал, это навсегда. Что я так и сдохну в своей берлоге, и никто не заметит.

— А что изменилось? — спросила Эля.

— Он, — Мика мотнул головой в сторону Кирьяна. — Вломился в мою серверную, вытащил меня за шкирку и сказал: «Ты идёшь со мной». Не спросил. Не предложил. Просто поставил перед фактом. И я пошёл. Потому что кто-то впервые за три года заметил, что я существую.

Кирьян, не отрываясь от дороги, хмыкнул:

— Ты был похож на мокрого котёнка. Жалкого и злого. Я не мог пройти мимо.

— Я был похож на гения в изгнании!

— Ты был похож на того, кто не мылся неделю.

— Это был творческий период! Я работал над важным проектом!

— Ты взламывал банк ради интереса.

— И взломал, между прочим!

— И запаниковал. И забился в угол.

— Это была тактическая перегруппировка!

Эля слушала их перепалку и чувствовала, как губы сами собой растягиваются в улыбке. Это было странное ощущение, почти забытое. Мышцы лица отвыкли от этого движения. Три месяца она не улыбалась. Три месяца её лицо знало только два выражения: страх и пустоту. А теперь она сидела в машине с тремя незнакомыми мужчинами, за которыми гналась охрана особняка, и улыбалась. И это было самое нормальное, самое человеческое, что она делала за последние месяцы.

Герман заметил её улыбку. Ничего не сказал. Но его ладонь, лежавшая на её плече, чуть сжалась, тепло и бережно.

Кирьян бросил взгляд в зеркало заднего вида. Он делал это уже в третий раз за последние десять минут. Привычка, старая, въевшаяся, как табачный дым в обивку сидений. Смотришь в зеркало. Оцениваешь дистанцию. Отмечаешь фары. Запоминаешь марки и модели. Если одна и та же машина висит на хвосте дольше пяти минут это хвост. Если две это погоня.

— Мика, — сказал он. — Что по камерам?

— Я глушу их по маршруту, — Мика постучал по клавишам. — Но это временно. Как только мы выйдем из зоны покрытия, они снова включатся. И тогда нас засекут.

— Сколько у нас времени?

— Минут двадцать. Может, тридцать, если повезёт.

— А если не повезёт?

— Тогда десять.

Кирьян кивнул. Десять минут это мало. Но бывало и хуже. Однажды он уходил от погони с двумя минутами задержки. Правда, тогда он был один. А сейчас в машине четверо. И один из них женщина, которая три месяца провела в заточении и едва стоит на ногах. И другой цербер, который будет драться до последнего, но может не успеть. И третий Мика, который даже нож держать не умеет.

— Если нас догонят, — сказал Кирьян, не оборачиваясь, — план такой. Я торможу. Мика, ты остаёшься в машине с ноутбуком. Твоя задача держать связь и вести запись всего, что происходит. Если нас убьют, ты должен уйти. Пешком. Через лес. В рюкзаке флэшка с данными. Передашь нашим.

— Я не уйду, — сказал Мика глухо.

— Уйдёшь. Это приказ.

— Ты мне не командир.

— Я тот, кто вытащил тебя из серверной. И теперь я говорю: уйдёшь. Потому что если нас убьют, кто-то должен рассказать.

Мика молчал. Его пальцы сжались на краю ноутбука. Он хотел возразить, но знал: Кирьян прав. И от этого было только хуже.

— А мы? — спросила Эля с заднего сиденья.

— А вы держитесь за меня, — сказал Герман.

Это было сказано так просто, что она не сразу поняла смысл. А когда поняла, внутри что-то перевернулось. Он не обещал, что они выживут. Он обещал, что они встретят опасность вместе.

— У нас гости, — сказал вдруг Мика.

Кирьян бросил взгляд в зеркало заднего вида. Вдалеке, километрах в двух позади, появились две пары фар. Они двигались быстро, слишком быстро для обычных машин в это время суток. И они не разъезжались.

— Они нас видят?

— Пока нет. Но через три-четыре минуты да. У них, судя по скорости, что-то спортивное. Мы от них не оторвёмся.

— Тогда уходим на просёлок. Сейчас.

— Но мы ещё не доехали до поворота!

— Значит, доедем. Держитесь.

Кирьян вдавил педаль в пол. Машина взревела и рванулась вперёд. Элю вдавило в спинку сиденья. Герман придержал её за плечо, молча, без лишних движений. Мика судорожно вцепился в ручку над дверью.

— Поворот через триста метров! — выкрикнул он, сверяясь с картой на ноутбуке.

— Вижу.

— Ты не затормозишь?!

— Заторможу. Когда надо.

Триста метров пролетели за несколько секунд. Машина влетела в поворот на скорости, которую Кирьян не стал бы рекомендовать даже врагу. Покрышки взвизгнули. Заднюю часть занесло, Кирьян выровнял руль одним движением, без паники. Внедорожник нырнул в просёлочную дорогу, подпрыгнул на ухабе, и фары выхватили из темноты стену леса.

— Выключи свет! — скомандовал Мика.

— Знаю.

Фары погасли. Машина погрузилась в темноту. Теперь Кирьян вёл почти вслепую, по памяти, по инстинкту, по тому, что он помнил об этой дороге месяц назад. Деревья мелькали по обе стороны, чёрные, мокрые, страшные. Ветки царапали крышу. Колёса пробуксовывали в грязи.

Но они уходили. Преследователи пронеслись мимо поворота, две пары фар промелькнули на трассе и исчезли в ночи. Они не заметили. Не успели. Не ожидали.

— Ушли, — выдохнул Мика. — Они ушли. Мы ушли.

— Пока да, — сказал Кирьян. — Но они вернутся. Поймут, что мы свернули, и вернутся.

— Сколько у нас времени?

— Полчаса. Может, меньше.

— Тогда жми.

Кирьян включил габаритные огни, ровно настолько, чтобы видеть дорогу. Машина поползла через лес. Медленно, но верно. Лесная дорога петляла между сосен. Габаритные огни выхватывали из темноты мокрые стволы, заросли папоротника, лужи в колеях. Кирьян вёл аккуратно, как сапёр по минному полю.

Эля на заднем сиденье закрыла глаза. Её сердце колотилось где-то в горле. Она думала о том, что только что случилось. О погоне. О том, как Кирьян вырулил на повороте. О том, как Герман придержал её за плечо. О том, как Мика закричал «Ушли!», и в его голосе было столько облегчения, что она чуть не заплакала.

Она не знала этих людей ещё сутки назад. Не знала, кто такой Мика и почему он сидит с ноутбуком на коленях. Не знала, кто такой Кирьян и почему он рискует жизнью ради неё, чужой, ненужной ему женщины. Но теперь знала. И это знание было странным. Тёплым. Как будто она вдруг обрела семью. Не по крови, по чему-то другому. По обстоятельствам. По выбору. По опасности, которую они делили на четверых.

— Мика, — позвала она.

— А? — он обернулся.

— Спасибо. За патч. За камеры. За всё.

— Ой, да ладно, — Мика замахал руками, но было видно, что он польщён. — Это моя работа. Ну, не то чтобы работа, я вообще-то за деньги такое делаю, а тут бесплатно. Но для вас так уж и быть. Считайте это скидкой для друзей цербера.

— Я серьёзно.

— Я тоже серьёзно. Ты не представляешь, сколько я беру за такие заказы. Обычно пятизначные суммы. А тут за «спасибо». Но ничего, я запишу это в свой кармический счёт. Когда-нибудь потребую возврата.

— Потребуешь, значит получишь, — сказал Герман.

Мика уставился на него.

— Ты это серьёзно?

— Да.

— Ну всё, Кирьян, ты слышал? Цербер у меня в долгу! Я богат! Я неприкосновенен!

— Ты всё такой же идиот, — отозвался Кирьян, но в его голосе была улыбка.

Эля прислонилась головой к плечу Германа. Она чувствовала его тепло даже через водолазку. Чувствовала, как его грудная клетка поднимается и опускается, ровно, спокойно. Он не дрожал. Не нервничал. Он был как скала в море: волны бились о него, но он стоял.

— Ты устала, — сказал он.

— Немного.

— Поспи. Я разбужу, когда приедем.

— А ты?

— Я не сплю.

— Вообще?

— Вообще.

— Это вредно.

— Знаю.

Она хотела возразить, но глаза закрывались сами собой. Три месяца без нормального сна, без чувства безопасности, без возможности просто расслабиться и ни о чём не думать, всё это навалилось на неё сейчас, в этой тёмной машине, под мерный шум мотора и стук дождя по крыше. Она не заметила, как провалилась в сон.

Ей приснилась Марта. Она стояла в дверях своей каморки, старая, усталая, с синяком на скуле, и улыбалась. «Я же говорила, — сказала она. — Огонь не гаснет. Он ждёт своего часа. Ты дождалась, девочка. Теперь живи».

_____

Эля проснулась оттого, что машина остановилась.

— Приехали, — сказал Кирьян. — Дальше пешком. Тут метров триста.

Они выбрались из машины. Лес встретил их тишиной. Дождь наконец прекратился, и в просветах между ветвями проглядывали первые, ещё тусклые звёзды. Воздух был холодным и чистым, не таким, как в особняке, где каждый вдох был пропитан страхом. Здесь пахло хвоей, мокрой землёй и свободой. В тишине стало слышно, как ветер шумит в кронах, как капли дождя срываются с веток, как где-то далеко, на трассе, завывает сирена, но уже не опасная, уже не близкая, уже почти не слышная.

Мика запихивал ноутбук в рюкзак, бормоча что-то про влажность и замкнувшие контакты. Кирьян осматривал тропу, прикидывал, не осталось ли здесь следов с прошлого раза. Лес был тих и тёмен. Но где-то впереди, за деревьями, уже угадывался просвет, поляна, на которой стоял старый дом. Их убежище. Их временный дом.

Герман взял Элю за руку. Она не отдёрнулась. Не вздрогнула.

— Пойдём? — спросила она.

— Пойдём.

И они пошли через лес, через темноту, навстречу огню, который ещё нужно было разжечь.

_____

Заброшенный дом стоял на поляне, старый, но крепкий, сложенный из толстых брёвен. Крыша местами прохудилась, но стены держались. Внутри было темно и пахло пылью. Кирьян зажёг фонарь, осмотрел помещение: две комнаты, кухня с печкой, подвал с запасами дров. Не курорт, но жить можно.

— Я останусь с вами, — сказал Кирьян. — Мика, завтра уедешь в город. Нужно будет отслеживать новости и связь с Мартой.

— А я? — спросил Герман.

— А ты будешь здесь. С ней. Охранять.

Герман кивнул. Это был приказ, который он готов был выполнять лучше любого другого.

Мика и Кирьян уехали через полчаса, им нужно было замести следы, перегнать машину в другое место и добыть припасы. Эля и Герман остались вдвоём. Впервые без камер, без охраны, без страха, что кто-то войдёт и всё испортит.

Она сидела на старом диване, закутавшись в его куртку. Он разводил огонь в печи, медленно, методично, как делал всё в жизни.

— Ты умеешь разводить огонь? — спросила она.

— Меня учили выживать в лесу. Это часть подготовки.

— А чему ещё тебя учили?

— Убивать. Терпеть боль. Не спать. Не бояться. Не любить.

— Последнему плохо, судя по всему.

Он повернулся к ней. В свете разгорающегося пламени его лицо казалось почти красивым не правильным, не симметричным, но живым. Настоящим. Её.

— Последнему я учусь сейчас, — сказал он.

Она улыбнулась. Впервые за три месяца по-настоящему. Не вымученно, не из вежливости, не чтобы скрыть страх. А потому что ей вдруг стало легко. Потому что она была дома. Не в стенах — в человеке. В его присутствии. В его тепле.

Огонь разгорелся. Тени заплясали на бревенчатых стенах. Ночь за окном была тихой, только ветер шумел в кронах сосен да где-то далеко ухал филин.

Эля легла на диван, поджав ноги. Герман сел на пол рядом, так, чтобы быть между ней и дверью. Привычка. Рефлекс. Он не умел иначе.

— Ты не ляжешь? — спросила она.

— Я буду охранять.

— Здесь никого нет.

— Это неважно. Я не могу спать, когда ты рядом. Я должен смотреть.

— На меня?

— На темноту. Чтобы она не подошла к тебе.

Она протянула руку и коснулась его плеча.

— Тогда смотри. А я посплю. Впервые за три месяца без страха.

Он не ответил. Но она почувствовала, как его мышцы чуть расслабились под её пальцами. И этого было достаточно.