— Что они с тобой сделали? — её голос дрожал.

— Ничего, что не зажило бы.

— Ты врёшь.

— Я вернулся. Это главное.

Она хотела сказать ещё что-то, но не успела. Где-то внизу хлопнула дверь. Герман повернул голову, резко, как хищник, почуявший опасность. Прислушался. Голоса. Двое. Охрана.

— У нас мало времени, — сказал он. — Ты можешь идти?

— Да.

— Обувь. Тёплая одежда. Только самое необходимое.

— У меня уже собрано.

Она метнулась к шкафу, быстро, но не суетливо. За три месяца она научилась двигаться тихо и точно: каждое лишнее движение могло привлечь внимание, каждое лишнее мгновение могло стоить жизни. Достала свёрток, тёмные брюки, свитер, кроссовки. То, что она приготовила после разговора с Мартой. Оделась за минуту. За дверью, в коридоре, послышались шаги, тяжёлые, размеренные. Охранник шёл по обходу. Сейчас он пройдёт мимо двери. Сейчас.

Герман поднял руку, жест, означающий «замри». Эля замерла. Шаги приблизились, остановились прямо за дверью. Пауза, долгая, как вечность. Шаги двинулись дальше. Затихли в конце коридора.

— Окно, — сказал Герман. — Сначала ты. Я за тобой.

Эля подошла к окну. Посмотрела вниз, там, в темноте, был сад. Мокрая трава. Старая яблоня. Свобода. Она не боялась высоты. Она боялась только одного, что это окажется сном. Что она проснётся, и снова будет сидеть на кровати, глядя в стену, слушая шаги Александра в коридоре.

Эля замерла на подоконнике. Одна нога в спальне, в темноте, в прошлом. Другая снаружи, в ночи, в будущем. Она обернулась. Посмотрела на комнату, ту, что была её тюрьмой три месяца. Кровать, на которой она плакала. Стена, на которую она смотрела часами. Половица, под которой она прятала фотографию и нож. И дверь, та самая, в которую каждую ночь входил Александр.

— Я думала, что умру здесь, — сказала она тихо.

— Не умерла.

— Благодаря тебе. И Марте.

— Марта, — повторил он. — Она ещё в доме?

— Да. Она отказалась уходить.

Герман посмотрел в темноту коридора, туда, где за поворотом была чёрная лестница, ведущая в каморку под лестницей. Где-то там, в шести квадратных метрах, сидела старая женщина с «радейкой» и ждала. Он ничего не сказал. Но Эля увидела его взгляд.

— Ты вернёшься за ней?

— Да.

— Когда?

— Когда убью его.

Это было сказано так буднично, так просто, как говорят «зайду за хлебом». И от этого Эле стало не по себе, и одновременно спокойно. Потому что она знала: он не бросает слов на ветер. Он не обещает того, чего не может выполнить. Если он сказал «вернусь», значит, вернётся. Если сказал «убью», значит, убьёт.

— А теперь иди, — сказал он. — Я за тобой.

Она кивнула. И перешагнула через подоконник.

— Я держу тебя, — сказал Герман.

Она начала спускаться. Медленно, нащупывая опору на кованой решётке. Руки дрожали, мышцы ослабли за три месяца почти полной неподвижности. Но она держалась. Потому что знала: он рядом. Он держит.

Герман спускался следом, страховал, готовый подхватить в любой момент. Его рука была рядом с её спиной, не касаясь, но готовая.

Когда её ноги коснулись земли, она пошатнулась. Он спрыгнул рядом, бесшумно, как зверь. Подхватил её. Придержал.

— Я в порядке, — сказала она.

— Знаю.

Он взял её за руку, крепко, но не грубо. И они побежали через сад.

Сад встретил их темнотой и дождём. Мокрая трава хлестала по ногам. Где-то справа, у восточного крыла, мелькнул луч фонаря, охрана начинала обход. Герман прижал Элю к стволу старой яблони, заслонил собой. Они замерли. Луч прошёл в метре от них, скользнул по кустам, ушёл дальше. Охранник даже не посмотрел в их сторону. Через несколько секунд его шаги затихли.

— Бежим, — шепнул Герман.

Они сорвались с места. Эля бежала из последних сил, лёгкие горели, ноги заплетались, но она не останавливалась. За три месяца она забыла, что такое бег. Тело отвыкло от быстрых движений, от нагрузки, от самого ощущения свободы. Но страх гнал её вперёд, страх, что их поймают, что всё это окажется сном, что она снова проснётся в той комнате.

— Стой! — голос позади.

Охранник. Не тот, что прошёл мимо. Другой, из западного периметра. Он заметил движение в саду и теперь бежал к ним, выхватывая рацию. Герман оценил расстояние, двадцать метров, не больше. Успеет поднять тревогу. Успеет вызвать подкрепление. Не успеет только одно, дожить до рассвета.

— Беги к ограде, — сказал он Эле. — Кирьян ждёт. Не оборачивайся.

— А ты?

— Я догоню.

Он повернулся к охраннику. Тот уже подносил рацию к губам и не успел. Герман преодолел двадцать метров за три секунды. Без разбега. Без шума. Как сгусток темноты, отделившийся от ночи. Охранник даже не понял, что произошло: только увидел тень, почувствовал удар, и темнота сомкнулась над ним. Он осел на мокрую траву. Рация выпала из рук. Герман подобрал её, выключил, сунул в карман.

— Готов, — сказал он в свою рацию.

— Вижу тебя, — ответил Мика. — У тебя шесть минут. Шесть, Герман!

Эля уже была у ограды. Кирьян, сидевший на ветке липы, протянул ей руку. Она ухватилась, подтянулась, мышцы кричали от боли, но адреналин глушил всё. Кирьян втащил её наверх, перевалил через стену, помог спуститься с другой стороны.

— Где он? Где Герман? — её голос дрожал.

— Идёт.

Он появился через десять секунд, перемахнул через стену одним движением, приземлился рядом.

— Чисто?

— Чисто, — подтвердил Кирьян. — Уходим. Мика, заводи!

Машина рванула с места так, что гравий из-под колёс полетел в кусты. Кирьян сидел за рулём, Мика перебрался назад, уступив ему место, и теперь сидел рядом с Элей, прижимая к груди ноутбук, как ребёнка.

— Двадцать секунд до перезагрузки системы, — скороговоркой пробормотал он, глядя на экран. — Десять. Пять. Всё. Они слепые ещё минуту, потом увидят, что камеры гоняли пустой кадр. Но мы уже будем далеко. Теоретически.

— А практически? — спросил Кирьян, не оборачиваясь.

— Практически не попадитесь гаишникам. У вас скорость сто сорок, а разрешённая шестьдесят.

— Ты мне ещё лекцию по ПДД прочитай.

— Я просто напоминаю. Для протокола.

Эля не слушала их перепалку. Она сидела, прижавшись к Герману, и не могла оторвать взгляд от его лица. В тусклом свете приборной панели оно казалось ещё более изуродованным, тени проваливались в шрамы, делали их глубже, резче. Но она видела не шрамы. Она видела его. Того самого человека, который когда-то стоял перед ней в наморднике и не знал, что ответить на слово «здравствуй». Того, кто носил её на руках через горящее здание. Того, кто обещал прийти и пришёл.

— Ты смотришь, — сказал он, не поворачивая головы.

— Я три месяца смотрела в стену. Дай мне посмотреть на тебя.

— Я не красивый.

— Ты живой. Этого достаточно.

Она положила голову ему на плечо. Он не шевелился, боялся спугнуть момент. Его рука лежала на её плече, тяжёлая, тёплая, настоящая. Он чувствовал, как бьётся её сердце, быстро, как у пойманной птицы. И своё собственное, такое же быстрое. Они оба были живы. Вопреки всему.

Мика покосился на них, открыл рот и осёкся, встретив взгляд Кирьяна в зеркале заднего вида. Кирьян молча покачал головой: не сейчас. Мика закрыл рот. Даже он понимал, что есть моменты, которые не нуждаются в комментариях.

Машина неслась по ночной трассе. Впереди были повороты, развилки, опасности. Впереди была неизвестность. Но впереди была и свобода.

Эля закрыла глаза. Её пальцы нашли его ладонь и сжали. Слабо, но ощутимо. Он ответил на пожатие, осторожно, как учился. Она не вздрогнула.

За окном мелькали фонари. Дождь прекратился. Где-то на востоке, над лесом, начинало сереть. Рассвет был ещё далеко, но он уже обещал прийти.

И впервые за три месяца Эля знала: она доживёт до утра.

Глава 10. Дорога

Машина неслась по трассе.

Стрелка спидометра дрожала у отметки сто сорок. Двигатель ревел на пределе, старенький внедорожник не был рассчитан на такие скорости, но Кирьян выжимал из него всё, что мог. Он сидел за рулём, подавшись вперёд, цепко, уверенно, как человек, который провёл за баранкой половину жизни и знает: паника убивает быстрее пули. Его руки лежали на руле без напряжения, но каждое движение было точным, выверенным до миллиметра. Обгон. Поворот. Снова обгон.

Кирьян хмыкнул и на мгновение отвернулся к окну. Он знал эту трассу лучше, чем кто-либо в машине. Знал каждый поворот, каждую заправку, каждый пост ГИБДД. Знал, где можно съехать на просёлочную дорогу, а где затеряться в промзоне. План отхода был проработан до деталей. Но план это одно. А реальность другое.

Мика сидел на пассажирском, вцепившись одной рукой в ручку над дверью, другой в ноутбук на коленях. Его голова непрерывно поворачивалась: экран, зеркало заднего вида, дорога, снова экран. Он высматривал хвост. Не глазами, у него не было опыта водителя или телохранителя. Он высматривал хвост через программу, которую написал за последние два дня: пассивный сканер радиочастот, настроенный на частоты полиции и охранных структур Романовых. Если в радиусе трёх километров появлялась машина с активной рацией на этих частотах, на экране загорался красный маркер. Пока маркеров не было. Но Мика всё равно нервничал. Отсутствие сигнала не означает отсутствия погони. Оно означает только то, что погоня ещё не вышла на их частоту.

— Трасса чистая, — сказал он, не отрываясь от экрана. — Но это ненадолго. Через двадцать минут они поднимут пост у поворота на Озёрную. Надо уходить на просёлок.

— Через пятнадцать, — ответил Кирьян. — Там есть старая лесовозная дорога. Я знаю.

— Ты уверен, что она ещё существует? Ей сто лет.

— Существует. Я проверял месяц назад.

— Месяц назад не было дождей! А сейчас там может быть болото!

— Значит, проверим.

— Ты оптимист, — пробормотал Мика и снова уткнулся в экран.

Кирьян не ответил. Он не был оптимистом. Он был практиком. Оптимист надеется на лучшее. Практик готовится к худшему. А худшее это застрять в лесу, когда за тобой охотится целая армия Романовых.

На заднем сиденье было тихо.

Эля сидела, прижавшись к Герману. Она всё ещё дрожала, то ли от холода, то ли от пережитого, то ли от того и другого вместе. Его куртка, накинутая на плечи, пахла дождём и кожей. Его рука лежала на её плече, тяжёлая, горячая, настоящая. Она чувствовала его тепло даже через ткань.

— Ты как? — спросил он. Голос был хриплым, но мягким.

— Не знаю. Я ещё не поняла.

— Поймёшь. Позже. Сейчас главное уехать.

Она кивнула. Её пальцы нашли его ладонь и сжали. Слабо, но ощутимо. Он ответил на пожатие, осторожно, как учился. И она не вздрогнула. Не отдёрнулась. Не сжалась. Это была вторая маленькая победа за ночь.

— Тот охранник, — сказала она тихо. — Ты мог убить его. Но не убил.

— Да.

— Почему?

Герман помолчал. Потом повернул голову и посмотрел на неё.

— Потому что ты смотришь.

— Это неправильно. Ты не должен подстраиваться под меня. Ты это ты. Я не хочу, чтобы ты менялся.

— Я не меняюсь. Я выбираю.

— Выбираешь что?

— Каким быть. Зверем или человеком. Раньше у меня не было выбора. Теперь есть. Ты дала мне его.

Она не нашлась, что ответить. Да и не нужно было ничего отвечать. Всё, что требовалось сказать, уже было сказано, не словами, а фактом его присутствия. Тем, что он здесь. Что он живой. Что он держит её за руку.

Мика покосился в зеркало заднего вида. Открыл было рот и тут же осёкся, встретив взгляд Кирьяна. Тот молча покачал головой: не сейчас. Мика закрыл рот. Даже он понимал, что есть моменты, которые не нуждаются в комментариях. Но через минуту он всё-таки не выдержал.

— Слушайте, я, конечно, всё понимаю. Романтика, воссоединение, всё такое. Но мы только что ограбили особняк криминального авторитета. У нас полчаса, чтобы исчезнуть с радаров. За нами будет охота, и полиция, и люди Романовых, и, возможно, Корсаковы, потому что они теперь в союзе. Так что, может быть, обсудим наши дальнейшие действия?

— Мика, — сказал Кирьян устало.

— Что «Мика»? Я просто предлагаю конструктивный диалог!

— Помолчи пять минут. Дай им прийти в себя.

— Я и так молчал! Я всю ночь молчал! Я...

— Три минуты. Просто помолчи три минуты.

Мика замолчал. Засопел обиженно. Но через три минуты, ровно через три (Кирьян засёк по часам), снова открыл рот. Правда, на этот раз о деле.

— Кстати, я тут подумал. Тот охранник в саду, он же нас не видел?

— Видел, — сказал Герман. — Но не запомнит.

— Почему?

— Потому что я вырубил его до того, как он сфокусировал взгляд. Мозг не успел записать картинку. Он очнётся и не сможет описать ни лиц, ни количества нападавших.

— Это вообще возможно?

— Меня учили этому.

— Жесть, — Мика помотал головой. — Ты вообще человек или ходячее оружие?

— Мика! — рыкнул Кирьян.

— Молчу, молчу!

Но Герман не обиделся. Он уже понял: у Мики это не от злости. Это от нервов. Он болтает, когда боится, так же, как другие кричат или плачут. Это был его способ справляться. И Герман принимал это.

Машина свернула с трассы на просёлочную дорогу. Здесь не было фонарей, не было разметки, не было ничего, только темнота и лес по обе стороны. Кирьян выключил фары, перешёл на габаритные огни. Рискованно, но необходимо: сверху их уже могли искать, вертолёт или дрон. Романовы имели доступ к таким ресурсам.

Эля смотрела в окно. Там, за стеклом, проплывали чёрные силуэты деревьев. Лес. Тишина. Свобода. Она вдыхала запах мокрой хвои, просачивавшийся через вентиляцию, и не могла поверить, что это реально. Что она больше не в особняке. Что завтра ей не придётся сидеть у окна и ждать шагов Александра. Что сегодня ночью она будет спать, может быть, впервые за три месяца, без страха.

— Куда мы едем? — спросила она.

— В убежище, — ответил Кирьян. — Заброшенный дом в лесу. Там тихо, безопасно. По крайней мере, на первое время.