Перед тем, как захлопнуть дверь, он в последний раз посмотрел на дом. На окна цокольного этажа. На мигающий фонарь на углу. На лужи, в которых отражалось светлеющее небо.

Он не знал, вернётся ли сюда. Не знал, увидит ли этот фонарь снова. Но он знал другое: там, в восточном крыле особняка Романовых, у окна сидит девушка, которая ждёт его. И он идёт за ней.

— Поехали, — сказал он.

Машина тронулась. Рассвет остался позади. Впереди был особняк. Впереди была Эля. Впереди был бой.

И Герман был готов.

Глава 9. Дом Романовых

Ночь.

Особняк Романовых спал, или делал вид, что спал. Его окна были темны, только в западном крыле, где располагалась охрана, горели два тусклых прямоугольника. Остальное, чёрный камень, чёрные стёкла, чёрная тишина. Особняк стоял на холме, как зверь, притаившийся перед броском: старый, массивный, уверенный в своей неуязвимости. Три метра каменной ограды. Сигнальные растяжки поверху. Камеры через каждые пятнадцать метров. Датчики движения, вписанные в ландшафт так, чтобы их не было видно с дороги. Всё это стоило десятки миллионов и обслуживалось лучшей охранной фирмой города. Особняк не боялся гостей. Гости боялись особняка.

Ровно в два часа сорок семь минут трое в чёрном вышли из машины за два квартала от ограды.

Мика шёл первым, не потому, что был смелее, а потому, что ему нужно было добраться до распределительного щитка раньше, чем охрана заметит движение на внешнем периметре. Он двигался странной, дёрганой походкой, не крадучись, а как человек, который боится наступить на мину, но при этом точно знает, где эти мины лежат. За его спиной, на рюкзаке, висел ноутбук в ударопрочном корпусе. В руках сумка с инструментами. В нагрудном кармане сканер частот, который тихо попискивал, нащупывая сигналы камер.

Кирьян шёл вторым. Он держал дистанцию, ровно десять шагов, не больше, не меньше. Если Мику заметят, у него будет десять секунд, чтобы среагировать. Он знал, что не успеет. Знал, что если начнётся стрельба, Мика погибнет первым, у него даже бронежилета нет. Но он всё равно шёл. Потому что других вариантов не было. И потому что Мика, несмотря на все свои страхи, ни разу не предложил остаться в машине.

Герман замыкал цепочку. Он двигался совершенно бесшумно, не потому, что старался, а потому, что не умел иначе. Его учили этому с детства: нога ставится на носок, потом на внешнее ребро, потом на всю стопу, вес переносится плавно, без рывков. Ты не идёшь, ты перетекаешь. Как вода. Как тень. Как смерть, которая ещё не представилась.

На нём была чёрная водолазка, та самая, без маркировок, без опознавательных знаков. Нож на бедре, матовый, не отсвечивающий. В нагрудном кармане фотография Эли. И ещё старая флэшка, которую Мика сунул ему перед выходом. «На всякий случай. Если доберёшься до серверной, воткни в любой USB-порт. Я удалённо снесу их базы». Герман взял. Флэшка лежала в кармане вместе с фотографией.

Они подошли к ограде в том самом месте, которое Мика вычислил неделю назад: западный угол, где старая липа нависала ветками над стеной. Проволока там была сорвана ветром и до сих пор не починена. Охрана то ли не заметила, то ли забила, Мика ставил на второе. За три недели наблюдения он выучил их привычки до мелочей: ночная смена ленива, они пьют чай в три, курят в три двадцать, обходят периметр в четыре. В три ночи у них пересменка, пятнадцать минут, когда один пост пустует, а второй смотрит в другую сторону.

Мика опустился на корточки у распределительного щитка, спрятанного в кустах у основания ограды. Внешний щиток, старый, ржавый, но действующий. Через него шло питание на камеры восточного периметра. Если отключить камеры напрямую, система поднимет тревогу. Если закоротить, тоже. Но если подать на них чистый сигнал...

Мика открыл сумку. Достал портативный генератор сигнала, маленькую коробочку размером с пачку сигарет, которую он спаял сам за последние три дня. Подсоединил к щитку. Запустил. На экране ноутбука побежали строки кода.

— Камера четыре, — прошептал он в рацию. — Есть рябь. Камера семь, есть рябь. Внутренний коридор, чисто. Периметр глух. У вас одиннадцать минут, парни. Я сказал «пятнадцать», но четыре я потратил, пока вы шли. Так что поторопитесь.

— Принято, — ответил Кирьян.

Герман ничего не ответил. Он уже перелезал через ограду.

Липа была старой и надёжной. Её кора, мокрая от дождя, холодила ладони, но ветви держали крепко. Герман забрался на нижнюю ветку одним движением, подтянулся, перемахнул, замер. Прислушался. Внизу, в саду, было тихо. Где-то далеко, у ворот, горел фонарь, его свет рассеивался в тумане, не доставая до восточного крыла. Отлично. Значит, слепое пятно работает.

Он перелез на другую сторону ствола, туда, где ветки нависали над стеной. Внизу был газон, мокрый, мягкий, хорошо. Приземление будет бесшумным. Он спрыгнул, сгруппировавшись, ушёл в перекат, замер на корточках. Прислушался снова. Тишина.

— Я внутри, — сказал он в рацию.

— Вижу тебя, — ответил Мика. — Вернее, не вижу, и это хорошо. Камеры гоняют пустой кадр. Датчики движения спят. У тебя десять минут, Герман. Десять.

Герман двинулся через сад.

Это был старый сад, не декоративный парк, а настоящий, с вековыми деревьями, с заросшими дорожками, с запахом мокрой коры и прелой листвы. Александр не ухаживал за ним, сад достался ему от отца, а отец любил это место. Говорили, что старый Романов сам сажал яблони в западной части сада. Теперь яблони разрослись, одичали, и их ветви царапали небо, как пальцы нищего.

Герман двигался от дерева к дереву, короткими перебежками, замирая после каждой. Он не думал. Он действовал. Его тело помнило то, чему его учили, лучше, чем его разум помнил своё имя. Угол обзора камеры. Мёртвая зона. Время реакции охраны. Всё это было вшито в него на уровне рефлексов, так же, как дыхание или сердцебиение.

Восточное крыло выросло перед ним внезапно, тёмная громада, отделившаяся от ночного неба. Третье окно от угла. Второй этаж. Там, за стеклом, была она. Он знал это. Не умом, чем-то другим, что глубже ума. Чем-то, что не требовало доказательств.

Он подошёл к стене. Нашёл решётку, кованую, декоративную, с выступами для вьющихся растений. Мика был прав: она выдержит. Старое железо, ручная работа, ковали на совесть ещё при старом хозяине. Герман ухватился за нижний выступ, подтянулся. Решётка скрипнула, тихо, но в ночной тишине этот звук показался оглушительным. Он замер. Сосчитал до десяти. Тишина.

Полез дальше.

В комнате было темно.

Эля не спала. Она вообще почти не спала последние три месяца, только проваливалась в короткое, рваное забытьё, из которого её выдёргивал любой звук. Шаги в коридоре. Скрип двери. Голос Александра в гостиной. Она научилась спать, как спят звери в клетке: вполглаза, вполуха, всегда готовая к тому, что сейчас войдёт он.

Сегодня Александр не приходил. Он был в городе, она слышала, как он отдавал распоряжения охране перед отъездом. «Встреча в Астории. Вернусь поздно. Если что, звоните». Его голос был спокойным, деловым. Он не подозревал. Не знал. Не ждал.

А она ждала. Каждую ночь, с того самого дня, как Марта принесла распечатку. «Цербер в пути». Она не знала, когда. Не знала, как. Но она знала, он придёт. Потому что он обещал. А Герман никогда не нарушал обещаний.

Она сидела на кровати, обхватив колени руками, и смотрела в стену. На стене не было ничего, только тени от веток за окном. Ветки качались на ветру, и тени двигались, медленно, как водоросли в тёмной воде. Она смотрела на них и думала о том, что завтра, возможно, всё закончится. Или не закончится. Или начнётся что-то другое. Что-то, чего она не могла себе представить.

Шорох.

Она замерла. Её тело среагировало раньше, чем сознание: плечи поднялись, спина выпрямилась, дыхание остановилось. Рефлекс, выработанный месяцами. Она ждала его. Александра. Его шагов. Его голоса.

Но шаги были не те. И голоса не было. Был только шорох, за окном. Как будто кто-то карабкался по решётке.

Она повернула голову. Медленно. Боясь поверить. Боясь ошибиться.

Окно открылось.

В комнату спустилась фигура. Крупная. В чёрном. Без намордника. Лицо в шрамах, старых и новых, одни поверх других, как геологическая карта боли. Челюсть перекошена. Губы изуродованы. Но глаза, глаза были те самые. Невозможные. Те, что она видела во сне и в молитвах. Те, что она помнила даже тогда, когда забывала собственное имя.

— Герман...

Это был не крик. Не вопрос. Даже не утверждение. Это был выдох, выдох, который она держала в себе три месяца. Имя, которое она повторяла про себя каждую ночь, чтобы не сойти с ума. Имя, которое стало её единственной молитвой.

Она не верила. Так не бывает. Мёртвые не возвращаются. Александр сказал: он сдох в яме. Александр сказал: его кости гниют в земле. Александр сказал: забудь о нём, его больше нет, ты моя, навсегда моя.

Но вот он стоял перед ней. Живой. Реальный. Более реальный, чем всё, что она видела за последние три месяца.

Он шагнул к ней. Один шаг. Второй. Она встала с кровати, ноги дрожали, колени подгибались. Она держалась за край кровати, как за единственную опору в мире, который вдруг перевернулся.

Он подошёл ближе. Теперь она видела его лицо в деталях, тусклый свет уличного фонаря, пробивавшийся сквозь дождь, рисовал на его коже тени и линии. Новые шрамы. Боже, сколько новых шрамов. На скулах. На лбу. На шее, след от ожога, грубый, багровый. Она хотела спросить: что они с тобой сделали? Но слова застряли в горле.

Он протянул руку к её лицу. Медленно. Осторожно. Как будто она была не человеком, а миражом, который может исчезнуть от одного прикосновения.

Она вздрогнула. Всем телом. Отшатнулась, неосознанно, рефлекторно. Три месяца её тело учили: прикосновение, это боль. Три месяца каждое прикосновение было либо ударом, либо захватом, либо чем-то худшим. Её тело помнило это. Её тело не спрашивало разрешения у разума, оно просто защищалось.

Он замер. Его рука повисла в воздухе, в сантиметре от её щеки. Он посмотрел на неё. На её сжатые плечи. На её расширенные зрачки. На её пальцы, вцепившиеся в край кровати. И понял.

— Он бил тебя, — это был не вопрос.

Он видел синяки. На запястьях, багровые, от его хватки. На шее, жёлтые, старые, и свежий, синий, от позавчерашнего. На плече, там, где сполз рукав ночной рубашки, след от ремня. Он видел, как она сжалась. Как стала меньше. Как спряталась внутрь себя, хотя стояла на месте.

И в его глазах, тех самых, которые она помнила живыми и тёплыми, вспыхнуло что-то чёрное. Не гнев. Не ярость. Что-то более страшное. Обещание.

— Это неважно, — её голос сорвался на полуслове. Она закашлялась, прижала ладонь ко рту. — Забери меня. Пожалуйста. Забери меня отсюда.

Он смотрел на неё и не мог насмотреться. Три месяца он представлял эту встречу. В яме, когда его били, он представлял её лицо. Когда его резали, он повторял её имя как молитву. Когда его ломали, он держался за мысль, что она ждёт. И теперь она стояла перед ним, живая, настоящая, но другая. Похудевшая настолько, что ключицы выпирали, как крылья сломанной птицы. Под глазами тени, глубокие, почти чёрные. На запястьях синяки. На шее следы пальцев. Она была похожа на человека, который пересёк пустыню в одиночку и вышел к воде, ещё не веря, что вода настоящая.

— Ты дрожишь, — сказал он.

— Холодно. Здесь всегда холодно. Он не топит камин. Говорит, я не заслужила.

Герман стянул с себя куртку, ту самую, что Кирьян дал ему перед выходом, и накинул ей на плечи. Она была огромной, не по размеру, и пахла им: металлом, дождём, кожей и чем-то ещё, тем, что она помнила с их первой встречи. Запах, который говорил: ты в безопасности.

— А ты? — спросила она. — Тебе не холодно?

— Я не чувствую холода. Меня учили не чувствовать.

— Врёшь. Ты всегда врёшь, когда хочешь казаться сильнее, чем есть.

Он не ответил. Но уголок его рта, изуродованного, перекошенного, чуть дрогнул. Она помнила. Она всё ещё знала его. Это было важнее, чем любые слова.

— У нас мало времени, — сказал он. — Ты можешь идти?

— Да. Я... да.

Она сделала шаг и покачнулась. Ноги, ослабевшие за три месяца почти полной неподвижности, подвели её. Герман подхватил её, мгновенно, без усилия, как пушинку.

— Я сама, — запротестовала она.

— Знаю. Но сейчас не сама. Сейчас я.

И он понёс её к окну.

— Заберу.

Он снова протянул руку, на этот раз ещё медленнее. Она видела, как его пальцы дрожат. Герман, цербер, убийца, зверь, дрожал, как ребёнок, который впервые в жизни гладит котёнка и боится сделать ему больно. Она смотрела на его руку и не отшатнулась. Усилием воли. Самым большим усилием, которое она совершала за последние три месяца.

Его пальцы коснулись её щеки. Едва-едва. Как будто он прикасался не к коже, а к лепестку цветка.

И тогда она сломалась.

Не от боли, от нежности. От того, что кто-то прикасается к ней не для того, чтобы ударить. От того, что кто-то смотрит на неё не как на вещь. От того, что его ладонь, грубая, в шрамах, в мозолях, касается её лица так, будто она святыня.

Слёзы потекли по щекам. Она не вытирала их. Она просто стояла и плакала, беззвучно, как плачут люди, которые разучились плакать в голос, потому что голос привлекает внимание, а внимание, это опасно.

— Ты пришёл, — прошептала она. — Ты всё-таки пришёл.

— Я обещал.

— Я думала... ты умер. Он сказал... он говорил мне каждую ночь, что ты сдох в яме. Что твои кости гниют. Что...

— Он врал.

— Я знаю. Я знала. Но через месяц... через два... я начала сомневаться. Я не хотела, но...

— Я жив, — сказал он. — И ты жива. Это всё, что имеет значение.

Она подняла руку, свою худую, бледную, в синяках руку, и коснулась его лица. Так же, как тогда, в первый раз. Провела пальцами по новым шрамам. По ожогу на шее. По перекошенной челюсти. Она не отводила взгляд. Она смотрела на него, на это изуродованное, страшное, и одновременно прекрасное лицо, и видела не шрамы. Она видела его.