Кирьян слушал. Он знал, что Герман почти никогда не говорит о своём прошлом. Никогда, с того дня, как его вытащили из ямы. И то, что он говорил сейчас, это было не просто воспоминание. Это был ответ.

— Три месяца, — повторил Герман. — Это стандартный цикл. Я прошёл его. Трижды. Первый раз, когда меня только взяли. Второй, когда я пытался сбежать. Третий, когда они узнали про Элю и хотели, чтобы я её выдал.

— И ты не сломался.

— Нет.

— Почему?

Герман повернул голову. В тусклом свете мигающего фонаря его лицо казалось вырезанным из камня, шрамы, перекошенная челюсть, пустые дёсны. Но глаза были живыми. И в них был ответ.

— Потому что я не верил в их надежду. Я верил в свою. Они говорили: «Продержись, выйдешь». А я говорил себе: «Продержись, убьёшь их». Это другая надежда. Её нельзя сломать. Потому что она не зависит от того, что тебе обещают. Она зависит от того, что ты обещаешь себе.

Он отвернулся обратно к окну.

— Поэтому я знаю: она не сломана. Три месяца, да. Александр, да. Но она прошла тот же цикл. И если она всё ещё жива, значит, у неё была своя надежда. И я знаю, какая.

— Ты.

— Да. Я обещал ей. Там, в первую ночь, когда её увозили. Я сказал: «Жди. Я приду». Она ждала. Она всё ещё ждёт. Я знаю это.

Кирьян молчал. Он хотел сказать что-то правильное, что-то ободряющее, но слова не шли. Потому что то, что он только что услышал, было больше, чем слова. Это была вера. Не религиозная, та, которую вбивают в голову с детства. А другая. Выстраданная. Оплаченная кровью и болью. Вера человека в человека.

— Даже если она изменилась, — сказал Герман тише, — даже если она больше не та. Даже если она не узнает меня. Она моя. И я иду за ней.

Кирьян кивнул. Этого было достаточно.

Они стояли у окна ещё несколько минут. Потом Кирьян отошёл, нужно было проверить снаряжение. Он разложил на столе всё, что должно было понадобиться Герману этой ночью: чёрная водолазка из плотного тактического трикотажа, лёгкий бронежилет второго класса защиты, нож в ножнах с креплением на бедро, налобный фонарь, рация. И отдельно маленький конверт. В нём лежала фотография Эли. Та самая, которую Марта передала месяц назад. Кирьян не знал, зачем Герману понадобилось брать её с собой. Может быть, как талисман. Может быть, чтобы показать ей, смотри, я хранил тебя всё это время. А может быть, чтобы помнить, ради чего он идёт.

— Снаряжение готово, — сказал Кирьян. — Проверь.

Герман отошёл от окна. Подошёл к столу. Осмотрел каждую вещь, медленно, методично. Он не просто смотрел. Он проверял. Пальцы оглаживали ткань водолазки, ощупывали швы бронежилета, пробовали балансировку ножа, тестировали зажим фонаря. Это был ритуал. Не суеверие, церберов не учили суевериям, суеверие мешает убивать. Это была подготовка. Психологическая. Физическая. Когда ты знаешь каждый предмет, который пойдёт с тобой в бой, ты не отвлекаешься на него в критический момент. Ты не думаешь: «А не соскочит ли нож?» Ты знаешь, не соскочит. Потому что ты проверил. Трижды.

— Бронежилет, — сказал он вдруг.

— Что?

— Сними его.

Кирьян уставился на него.

— Ты в своём уме? Там будет охрана с автоматическим оружием.

— Бронежилет замедляет движения. Утяжеляет. Я пойду быстрее без него.

— И сдохнешь быстрее.

— Если я буду медленным, я сдохну в любом случае. С бронежилетом или без. Там пятнадцать минут. Каждая секунда на счету. Бронежилет не спасёт меня от пули в голову. А если стрелять будут в корпус, я успею уйти с линии огня. Меня учили этому.

Кирьян хотел возразить и осёкся. Потому что спорить с цербером о тактике боя было так же глупо, как спорить с Микой о кодировке. Это была не его территория.

— Ладно, — он убрал бронежилет. — Но водолазку надень. Хотя бы от царапин.

Герман кивнул.

_____

В соседней комнате не спал Мика. Он сидел на кровати, скрестив ноги, и смотрел в ноутбук. Не работал, просто смотрел. На экране были строки кода, того самого патча, который он должен был залить в «Орион». Патч был готов. Проверен. Протестирован на стенде трижды, как он и сказал. Но Мика всё равно перечитывал его снова и снова, выискивая ошибки, которых не было.

Он знал, что это нервы. Знал, что ошибок нет. Но ничего не мог с собой поделать. Его мозг, тот самый, который не умел отключаться по ночам, сейчас работал в режиме перепроверки. Как антивирус, который сканирует систему раз за разом, находя одни и те же угрозы.

Дверь скрипнула. Мика поднял голову. На пороге стоял Кирьян.

— Не спится?

— А ты как думаешь?

Кирьян прошёл в комнату, сел на край кровати. Посмотрел на экран.

— Патч?

— Да. Я его уже наизусть выучил. Могу прочитать с закрытыми глазами. Хочешь?

— Не надо.

— Ну и ладно.

Они помолчали. Мика закрыл ноутбук, отложил его в сторону. Стянул очки, протёр глаза.

— Я боюсь, — сказал он тихо.

Кирьян не ответил. Просто ждал.

— Я не должен бояться. Я не пойду туда. Я буду сидеть в машине, за два квартала от особняка, и тупить в монитор. Это вы будете там, под пулями. А я боюсь.

— Это нормально.

— Нет, не нормально! — Мика вскочил с кровати, прошёлся по комнате. — Нормально, это когда боишься за себя. А я боюсь за вас. За тебя. За него. За девушку, которую я даже не видел. Я вообще не должен быть в этом замешан! Я хакер, а не солдат! Я взламываю серверы, а не особняки! Я должен сидеть в своей квартире, пить энергетики и ломать банковские базы данных! А я вместо этого...

Он замолчал. Запыхался.

— А ты вместо этого спасаешь людей, — закончил Кирьян.

Мика замер. Повернулся к нему.

— Что?

— Ты спасаешь людей, Мика. Не код пишешь. Не сервер взламываешь. Ты вытаскиваешь женщину из ада. Женщину, которую ты не знаешь. И делаешь это потому, что не можешь по-другому. Так же, как я. Так же, как он.

— Но я даже не умею драться. Я даже нож держать не умею.

— И не надо. Твоё оружие вон, — Кирьян кивнул на ноутбук. — Ты взламываешь систему, которая не взламывается. Ты даёшь нам пятнадцать минут, без которых мы трупы. Ты делаешь то, чего не умеет никто из нас. Так что не говори мне, что ты не при делах.

Мика молчал. Долго. Потом сел обратно на кровать.

— Когда ты меня нашёл... тогда, в серверной. Помнишь?

— Помню.

— Ты сказал: «Пойдём со мной. У меня есть работа для таких, как ты». Я думал, это будет что-то криминальное. Ну, банки грабить или ещё что.

— А получилось что?

— Получилось это, — Мика обвёл рукой комнату, имея в виду всё сразу: цокольную квартиру, спящего в соседней комнате цербера, патч в ноутбуке, завтрашнюю операцию. — Ты мне так и не сказал тогда, что работа будет смертельно опасной.

— А ты бы пошёл, если бы знал?

Мика подумал. Потом, неожиданно для самого себя, улыбнулся.

— Да. Пошёл бы.

— Вот именно.

Кирьян встал с кровати. Подошёл к двери. У порога обернулся.

— Ложись спать, Мика. Завтра длинный день.

— Я не усну.

— Тогда просто закрой глаза. И помни: ты не один. Мы все боимся. Даже он, — Кирьян мотнул головой в сторону комнаты, где стоял Герман. — Просто он не показывает.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю.

Кирьян вышел. Дверь закрылась. Мика остался один.

Он лёг на кровать, не раздеваясь. Закрыл глаза. И, вопреки собственным ожиданиям, уснул через десять минут.

_____

Герман снова стоял у окна.

Кирьян подошёл, теперь уже с другим. Не с кофе. С оружием.

— Держи. Это не твой нож, конечно, но я нашёл кое-что получше.

Он протянул нож в ножнах, старый, но ухоженный. Рукоять из тёмного дерева, лезвие матовое, без блеска, значит, не отсвечивает в темноте. Баланс идеальный. Герман взял его, взвесил в руке. Провёл пальцем по лезвию. Кивнул.

— Хороший.

— Ещё бы. Я его у одного коллекционера забрал. В уплату долга.

— Он знает?

— Теперь уже нет.

Кирьян протянул водолазку. Чёрную. Плотную. Без нашивок, без маркировок. Потом ножны с креплением на бедро. Потом маленький конверт с фотографией. Герман взял его. Открыл. Посмотрел на снимок, Эля у окна, исхудавшая, с пустым взглядом. Та самая.

— Зачем ты берёшь её с собой? — спросил Кирьян.

Герман не ответил сразу. Он смотрел на фотографию так, как смотрел на схему особняка, запоминая каждую деталь. Но на этот раз он запоминал не для боя. Для чего-то другого.

— Чтобы помнить, — сказал он наконец.

— О чём?

— О том, что я не только оружие.

Он убрал фотографию в нагрудный карман водолазки. Туда, где сердце.

_____

В три часа ночи дождь стих. Не прекратился, именно стих, как будто взял паузу перед последним актом. В цокольной комнате горел только один светильник, настольная лампа, прикрытая газетой, чтобы не светить в окна. В её жёлтом свете лицо Кирьяна казалось старше, чем обычно, а лицо Германа наоборот, моложе. Как будто темнота стирала шрамы.

Кирьян сидел на стуле, чистил пистолет. Не потому, что тот был грязным, он был чист, Кирьян проверял его трижды за вечер. Просто нужно было чем-то занять руки. Герману не требовалось занимать руки, он мог сидеть неподвижно часами. Но Кирьян был другим. Ему нужно было действие. Любое. Даже бессмысленное.

— Я никогда не спрашивал, — сказал он вдруг. — Почему ты пошёл за ней тогда? В первый раз. Когда вы встретились.

Герман повернул голову.

— Ты же читал досье.

— Досье, это бумага. Там написано, что ты был её телохранителем. Что ты должен был охранять её по контракту. Что ты нарушил контракт. Но там не написано, почему.

— Ты хочешь знать, почему я её люблю?

— Я хочу знать, как это началось. Как оружие учится любить.

Герман долго молчал. Кирьян уже решил, что он не ответит, как и на многие вопросы до этого. Но он ответил.

— Она меня не боялась.

— Что?

Кирьян отложил пистолет. Он понял, что сейчас услышит что-то важное. То, чего нет в досье. То, что нельзя запротоколировать.

— Когда мы встретились в первый раз, — начал Герман, и его голос изменился. Он всё ещё был хриплым, низким, с трудом пробивающимся через искалеченную челюсть, но в нём появилось что-то ещё. Что-то похожее на тепло? Нет, не тепло. Скорее память. Осторожная, хрупкая, как первый лёд на луже. — Это было в доме её дяди. Там, где меня держали до того, как продали в яму. Я был в наморднике. Всегда. Меня отпускали только по увольнительным. Я стоял в углу, ждал команды. Она вошла и увидела меня.

— И что? — Кирьян подался вперёд. — Что она сделала?

— Подошла.

— Подошла? К церберу в наморднике? Сама?

— Сама. Охрана кричала ей: «Не подходите! Он опасен!» Она не слушала. Подошла на расстояние вытянутой руки. Посмотрела мне в глаза. Я думал, она сейчас отшатнётся, как все. Или заплачет. Или закричит. Но она не сделала ничего из этого. Она смотрела на меня.

— И что ты сделал?

— Ничего. Просто стоял. А она... — он замолчал, подбирая слова, — она улыбнулась и спросила: «Как тебя зовут?»

Герман закрыл глаза, на секунду, не больше. Но Кирьян заметил. Заметил, как дрогнули веки. Как мышцы лица, те, что ещё слушались, чуть расслабились.

— Имя. Она спросила моё имя. Не позывной. Не номер. Имя. Я не помнил, когда в последний раз кто-то спрашивал моё имя. Может быть, никогда. Меня звали «цербер» с десяти лет. Я уже забыл, что у меня вообще есть имя. А она спросила.

— И ты ответил?

— Да. Я сказал: «Герман». Она повторила, медленно, как будто пробуя на слух: «Гер-ман». А потом... — он поднял руку и коснулся своего лица, изуродованного, перекошенного. — А потом она дотронулась до моего лица.

— Через намордник?

— Нет. Она попросила его снять.

— И охрана позволила?

— Нет. Она сама сняла. Подошла и расстегнула ремни. Охрана орала. Её дядя кричал, что я опасен. Она не слушала. Она сняла намордник и положила его на пол. А потом дотронулась до моего лица. Пальцами. Вот здесь, — он провёл по шраму на скуле. — И здесь, — по второму, через всю щёку. — И здесь, — по пустым дёснам, где раньше были зубы.

Кирьян почувствовал, как у него пересохло во рту.

— И что она сказала?

— Она сказала: «Это не уродство. Это карта. Она показывает, через что ты прошёл».

В комнате повисла тишина. Такая глубокая, что было слышно, как дождь за окном сменил ритм, с мелкой мороси на редкие, тяжёлые капли.

— Никто никогда не трогал моего лица, — сказал Герман тихо. — Кроме тех, кто бил. Я не знал, что прикосновение может быть другим. Что оно может быть тёплым. Что оно может не причинять боль. Она научила меня этому. В тот самый момент. За пять секунд. Она переписала то, чему меня учили двадцать лет.

— И ты понял, — сказал Кирьян.

— Да. Я понял, что пойду за ней куда угодно. Что убью любого, кто к ней прикоснётся. Что умру за неё, если понадобится. И что буду жить, если она попросит.

Он открыл глаза. Посмотрел на Кирьяна.

— Ты спросил, почему я иду. Вот почему.

Кирьян кивнул. Медленно. Он не знал, что говорить. Да и что тут можно было сказать?

Он убрал пистолет в кобуру. Встал. Подошёл к Герману. Протянул руку.

— Тогда выдвигаемся на рассвете.

Герман посмотрел на его ладонь. Потом пожал. Коротко. Жёстко. Так, как жмут руку не другу, а соратнику.

— На рассвете, — повторил он.

За окном начинало сереть.

Рассвет был мутным, дождливым, невыразительным, такой не запоминают, такой не описывают в книгах. Но для них он был самым важным рассветом в жизни. Потому что сегодня они либо победят, либо умрут. Третьего не дано.

Мика проснулся без будильника, за десять минут до выхода. Молча собрал ноутбук, провода, сканер. Проверил заряд батарей. Надел всё тот же растянутый свитер, поверх непромокаемую куртку, которую Кирьян сунул ему в руки.

— Дождь, — пояснил Кирьян.

— Я понял.

Они вышли из цокольной двери в серый рассвет. Машина стояла у обочины, старенький внедорожник с грязными номерами. Кирьян сел за руль. Мика на пассажирское. Герман на заднее.