Князь поднялся со стула. С натугой — ладонь упёр в поясницу, выпрямился. Шагнул вперёд.

У кресла остались двое из свиты. Первый — молодой, лет двадцати, с писчей дощечкой в руках. Кафтан синий, суконный, без украшений. Волосы русые, зачёсаны назад. Глаза быстрые, цепкие. Второй — постарше, лет сорока. Борода тёмная. Одет богаче: кафтан тёмно-зелёный, расшитый серебром по вороту. На поясе — нож в дорогих ножнах. Смотрел исподлобья, руки скрестил на груди.

Князь остановился в двух шагах от меня. Руки за спину сложил. Лицо в глубоких морщинах — лоб, щёки, уголки глаз. Кожа сухая, обветренная, в старческих пятнах. Нос крупный, с горбинкой. Губы тонкие, сжаты. Глаза светлые, серые, как вода в пасмурный день.

— Откуда вы знаете её? — спросил я.

— Встречались. И тебя я видел. По рынку бродил. Лицо такое не забыть. — Мстислав чуть склонил голову, разглядывал меня. — Ты не помнишь. Мал был ещё. А Весняна… Она детей моих спасла. От язв гнилых. Двое их у меня — мальчик и девочка. У обоих горели руки, ноги. Уже не вставали. Знахари со всей волости приходили — никто не помог. А твоя мать пришла. Травы какие-то варила, мазь делала. Две недели с ними сидела. Выходила. Ничего не взяла. Сказала: «Бог заплатит». Я ей грамоту дал охранную. На дом её, на семью. Чтобы никто не тронул.

Он помолчал, потирая большим пальцем поясницу.

— А теперь её сына ко мне ведут. Убийцей. Связанным. Скажи, ты преступник?

— Да, я убил. Троих.

Князь посмотрел на Горислава. Тот отвёл взгляд.

— Я за богатырём отправлял тебя, Горислав. Чтобы след хотя бы взял. Дружинников толковых дал. — Мстислав развернулся и сел на стул. — Ты по что мне его привёл? Да ещё и вернулся с видом, что мол, богатыря и поймал?

— Убил он. Троих мужиков-пахарей.

— За что? — Князь повернул голову ко мне. — Напали, может, на тебя? Спьяну? Или оклеветали?

— Есть свидетель, — добавил Горислав.

Мстислав поднял палец. Десятник замолчал. Князь смотрел на меня.

— Убили девушку они. Не мог оставить их в живых. Ноги сами понесли.

Князь почесал бровь. Оглянулся на бородатого из свиты. Тот кашлянул, голос скрипучий:

— Убийство есть убийство. По Русской Правде, князь, за душегубство без разбоя — вира. Сорок гривен. Ежели не заплатит — головой отвечает. Но тут трое… За каждого — вира. А он гол, как вижу. Платить нечем. Да и свидетели есть. Значит — суд. Либо казнь, либо поруб.

— Ты слышал, двулицый? — сказал князь. — Готов расплатиться?

— Готов.

— И казни не боишься?

— Нет.

Мстислав выдохнул. Тяжело, с хрипом. Поправил ворот кафтана, одёрнул рукава.

Молодой из свиты вышел чуть вперёд. Глаза — щели, почти без ресниц. Улыбка тонкая, как порез. Одет просто, но чисто: кафтан серый, ворот застёгнут до горла. Пальцы длинные, перебирали писало.

— Князь. Слыхал я как-то историю. О мужике с серпом за поясом. Будто в Суходоле упыря в ловушку с кольями осиновыми загнал. А взамен не взял ничего — только вещицу, безделушку, как плату. И ушёл. Говорят, выглядит как чумной: прямой, грубый, волосы надвое поделены — одни белые, другие тёмные. Среди всех жителей по нюху упыря нашёл — того, что не упокоился после смерти и кровь детскую пил по ночам. А троих мужиков вовсе по косточкам разобрал. Обглодал до блеска. Думал, брехня мужицкая.

— К чему клонишь, Радко? — спросил Мстислав.

— Пусть грех исправит и службу сослужит. Богатыря бесноватого отыщет. Дружину нашу к нему проведёт. Вы же посмотрите на него — он сам-то и не человек вовсе. Как богатыря низложим, пусть идёт к себе.

Мужик с чёрной бородой глаза прикрыл, кивал в стороны. Губы поджал, но молчал.

— Ты, — князь посмотрел на меня, — правда про упыря-то история?

— Было дело. Год назад.

Горислав рот раскрыл. Виски вспотели.

— Князь, прошу, это же моя задача, — он развёл руками.

— Твоя. Так и остаётся. Заодно присмотришь, чтобы он дёру не дал. — Радко улыбнулся уголком рта. — Так ведь, князь?

Мстислав кивнул.

— Ты сам-то что скажешь? — обратился он ко мне.

— К богатырю приведу.

— Ты главное дружину с Гориславом выведи на него, а они сами всё сделают. — Князь откинулся на стуле. — В Волчьем лесу заблудиться — как пить дать. Те, кого отсылал, не вернулись. Задачу выполнишь — и пойдёшь своей дорогой. Богатырь тот, может, и не человек вовсе. Такими люди не бывают. Следы огромные находили. Тела пополам ломанные, друг на друге молодцы лежали кучей. Уже больше трёх дюжин унёс на тот свет. Охотники пропадают. Там дичи столько и меха — да вот не добыть уже. Думали по началу, что разбойники или поганые засели, да нет, вряд ли.

— Кто он такой? — спросил я.

— Почем мне знать-то? Видели его как-то. Может, врут. Может, с ума сошли. — Князь потёр колено. — Охотник старый, что теперь стены скребёт до костей да слова смолвить не может, говорил, что богатырь в лесу живёт. Бродит, воет по округе. Даже дом у него есть — больше, чем моя обитель. Под стать его росту.

— Значит, дорогу к нему находили уже?

— Те, кто нашёл, — мёртв. А те, кто вернулся, слова без бреда промолвить не могли.

— Говорят, в лесу, в глуши, песни поют, что в сон клонят, — добавил Радко. Глаза-щёлки блеснули. — И не просыпаются потом. Ну это так, сплетни мол.

Стражник по знаку князя подошёл, разрезал путы на моих запястьях. Верёвка упала на пол. Я потёр руки. Следы остались — красные полосы, кожа стёрта до мяса. Пальцы покалывало.

— Дружины мало будет, — сказал я.

— Мы лучшие, — отрезал Горислав.

Князь прокашлялся залпом, встал со стула впопыхах. Спина хрустнула. Бородатый подхватил его под локоть, помог идти. Мстислав переваливался с ноги на ногу. Скрылся в боковой двери.

Радко вышел к нам. Голову поднял — он был ниже Горислава на полголовы.

— Горислав, ты справишься?

— Конечно. — Десятник поднял верёвки с пола, сжал в кулаке. Челюсть свёл. Смотрел в сторону.

— Путь к советнику князя тернист. Ты же туда метишь. — Радко прошёл мимо. Шаги стихли.

Мы вышли на улицу. Солнце ударило в глаза. Горислав встал посреди двора, руки в боки. Стоял, смотрел на княжий терем, на стяг с золотым солнцем. Потом обернулся. Глянул на меня.

— Слушай, Лукьян. — Горислав взял меня за локоть, отвёл в сторону. Голос мягкий, бархатистый. — Ты не серчай на меня. Работа такая, понимаешь?

— Понимаю.

— Давай забудем то, что было. Мы же теперь… братья по оружию.

— Ты делал то, что должен был. Но не в тот момент, когда к Зоре подошёл.

Я пошёл вперёд. Десятник остался позади, посмеялся неловко. Бросил вслед:

— Жди на выходе. Я мужиков из корчмы притащу.

Я пошёл через толпу к воротам. Движение большое. Люди текли сплошным потоком. Макушки мелькали повсюду: шапки, платки, колпаки, непокрытые головы. Голоса сливались в гул — крики торговцев, смех, ругань, детский плач. Пахло рыбой и пылью. Телега вывернула из проулка — оглобля чиркнула по плечу. Я отшагнул. Колесо проехало в двух пальцах от сапога. Возница оглянулся, что-то крикнул. Я не слышал. Толпа сомкнулась снова.

Запах полыни ударил в нос — резкий, горький, ни с чем не спутать. В ладонь вошла рукоять. Пальцы сжались сами. Я остановился. Посмотрел на руку. В ней лежал мой серп. Рукоять, обмотанная зелёной тряпкой. Лезвие тусклое, в старых зазубринах. Тёплый ещё.

Обернулся в толпу. Головы, шапки, платки. Мелькнули светлые волосы. Белые, как колос на свету. Далеко, у рыбного ряда.

Позже стал у ворот, опершись спиной о деревянную башню. Брёвна тёплые, нагретые солнцем. Серп висел на поясе.

Из толпы показался Горислав. За ним — пятеро ратников. Грузный шёл первым, на плече у него висел Митька — рыжий, пьяный, ноги заплетались. Шапка съехала на ухо, глаза мутные.

Трое других шли следом. Один — молодой, безусый, с копьём. Второй — постарше, с луком через плечо. Третий — жилистый, с мешком за спиной, откуда торчала краюха хлеба и вяленая рыбина. Все при оружии: мечи, ножи, у одного — топорик на поясе.

— Какого чёрта ты тащишь нас так быстро в глушь? — буркнул жилистый. — Мы даже доесть не успели.

— Князь приказ отдал, — отрезал Горислав. — В Волчий лес идём. Богатыря брать.

— Среди ночи? — молодой переглянулся с лучником.

— Сейчас. Этот поведёт. — Десятник кивнул на меня.

Митька поднял голову с плеча грузного. Посмотрел на Горислава. Потом на меня. Потом снова на Горислава. И рассмеялся взахлёб.

— Ты чего ржёшь? — Горислав нахмурился.

— С тебя, — ответил Митька и закатился снова.

Повёл Горислав. Я пошёл рядом. Дружина растянулась за спинами. Дорога пошла под уклон. Впереди мелкий, но быстрый ручей. Вода мутная, коричневая от глины. Переходили медленно. Камни скользкие, сапоги разъезжались. Митька отставал — нога подвернулась на переправе, хромал, матерился сквозь зубы. Грузный его подхватил под локоть, потащил. Остальные ждали на том берегу.

Дальше — овраг. Спустились, поднялись. Земля осыпалась из-под ног, хватались за корни. Вылезли.

И тут лес открылся.

Стоял как тёмно-зелёная туча. Дубы, буки, грабы — стволы в три обхвата, кроны сплетались наверху, не пускали свет. Тень лежала плотная, сырая. Мох висел с веток, как бороды. Папоротник в рост человека. Лес уходил то ввысь, по склону холма, то вниз, в низину, где клубился туман. Ни просвета, ни тропы.

Дубы и буки стояли стеной. Кора тёмная, в трещинах, поросшая мхом. Ветви переплетались, свисали. Под ногами — папоротник, прелые листья, гнилые стволы, что падали давно и уже врастали в землю. Грибы с широкими шапками впились в корни.

Ни ветерка, ни птичьего голоса. Сапоги по мху, звяканье кольчуг, дыхание. Митька хромал сзади, ругался шёпотом. Слева что-то хрустнуло. Все замерли. Тишина. Мох под сапогом чавкнул. Пошли дальше. Лес становился гуще. Стволы стояли так плотно, что приходилось пролезать боком. Ветки цепляли за плечи, за шлемы.

— Лукьян. — Голос Горислава за спиной, приглушённый. — Ты знаешь, куда идти?

— Нет.

— Тогда куда ведёшь? — спросил грузный.

— Подальше, вглубь.

— Годный план, — пробормотал Митька. Посмеялся, закашлялся. — Веди нас, прямо к вражине…

Шли ещё немного. Лес расступился — впереди поляна. Небольшая, круглая, залитая серым светом. Трава примята. Посреди — чёрное пятно старого кострища.

Я поднял руку. Дружина встала. Пошёл один.

Опустился на корточки у кострища. Угли холодные, слипшиеся, втоптанные в землю. Дожди их не смыли — значит, сверху прикрывали. Провёл пальцем по краю — сажа сухая, глубокая. Месяца два прошло.

Обошёл поляну по кругу. Трава примята в семи местах — сидели, лежали. Следы сапог, глубокие, широкие. Не охотники — те ходят легче. Дружинники. Вот здесь точили меч — на коре бука насечки. Вот здесь втыкали нож в землю — дырка узкая, ржавый след. Костёр жгли, веток много подкидывали.

— Станем тут, — сказал я. — Пусть пьяница протрезвеет. Да и вы отдохните.

— Какой я тебе пьяница… ты знаешь, в каком аду я побывал? — вырвалось у Митьки.

Его уложили возле бревна. Захрапел сразу.

Дружинники разошлись по поляне. Сбросили мешки, расстегнули пояса. Кто сел на поваленный ствол, кто прямо на мох. Достали хлеб, вяленое мясо, лук. Ели молча, отрезали ножами. Воду не пили, бурдюки берегли. Грузный вытянул ноги, привалился спиной к дереву, закрыл глаза. Двое молодых перешёптывались у края поляны, крутили головами — всматривались в чащу. Горислав сидел на корточках, ковырял ножом землю.

— Лукьян… — Горислав посмотрел на меня. Хотел добавить пару слов.

Ветер подул. За спиной, в чаще, что-то заколотилось. Я поднял палец, прикрыл молодое ухо.

Сперва — дятел. Стук частый, резкий. Не то.

В стволе зашуршало. Белка грызла кору, шелушила. Не то.

Под бревном, в норе, возилось что-то — барсук. Не то.

Ветер качнул стволы. Дерево большое, судя по дуновению — дуб, массивный. Кора тяжёлая билась, висела. Черепа на привязи. Бились друг о друга. Вывешено в ровень. Стук, стук, стук.

Я убрал палец.

— Надо пойти посмотреть. — Показал за сосны.

— Куда? Что посмотреть? — Горислав вскинул брови.

Я пошёл. Серп достал. За спиной — шаги. Горислав и двое ратников. Пригнулись. Крались следом.

Шли тихо. Сапоги по мху и не звука. Ветки раздвигали медленно, чтобы не треснули. Дышали через нос.

Дуб вырос из темноты. Огромный, старый. Ствол в пять обхватов, кора в трещинах, местами содрана, висела лоскутами. Корни выпирали из земли, как жилы. Ветви раскинулись широко, накрывала поляну тенью.

На них — черепа. Белые, блестели даже в сумраке. Каждая ветвь увешана. Волчьи. Вытянутые морды, клыки наружу. Около сотни. Висели на верёвках, на жилах. Ветер качал их — кость стучала о кость.

Я подошёл. Снял один. Понюхал. Палец провёл по лбу. Чищенный. До белизны. Мясо срезано, кость выварена.

— Волчий лес, значит, — сказал я.

Дружинники задрали головы. Один побледнел, отступил на шаг. Горислав стоял, сжав челюсть.

— Это что, всё волчьи, что ли? — спросил один, голос дрогнул.

— Не все. — Я подошёл ближе.

Среди дюжины связок две отличались. Кости короче, толще, суставы шире. Собачьи. Лобная кость — выпуклая, носовые пазухи — узкие. Псы. Крупные. Волкодавы.

— Эти собачьи.

— Кто будет такое делать? — Горислав перевёл взгляд с костей на меня. — Богатырь?

— Не он.

Я подошёл к ветви самой низкой. Толстая, старая. Место на коре вычищено — тут сидели, и не раз. Мох стёрт, дерево гладкое. Рядом, на сучке, клок шерсти. Гладкая, пышная, длинная. Взял в пальцы. Поднёс к носу. Запах сладковатый, мускусный, с кислинкой. Так пахнет зверь, что метит территорию. Или самка, что зовёт самца.

— Кошатина. — Я крутил в пальцах комок.

Горислав застыл. Двое ратников за его спиной побелели. Один отступил на шаг, задел ветку — черепа качнулись, застучали громче.

— Что ты хочешь сказать, Лукьян? — спросил Горислав.

— Смотри. Все черепа — волчьи и собачьи. Мех на ветви — кошачий, без сомнений. Но место на ветви — так сидит человек. Наполовину, по крайней мере.

— Может, оборотень? — Дружинник двумя руками сжал топор. — Я слыхал о таких. Колдуны, волкодлаки.

— Не похоже. — Я отошёл к ним. — Говорили, тут песни поют. И люди теряются так.

Они кивнули, как один.

— Ладно. Поспим и пойдём дальше.

Я пошёл назад. Горислав взял меня за плечо.

— Стой. — Шептал. — Как это поспим? Сюда приходит кто-то и сидит, с шерстью. Куда спать-то?

— Пока тут никого нет. Если будет что, я дам знать.

Сумерки накрыли лес быстро. Свет погас, поляна погрузилась в синеву. Потом и синева ушла. Стала темень. Ветер стих. Деревья стояли недвижно.

Я сидел у холодного кострища. Не спал.

Горислав ворочался на своей попоне. То на бок, то на спину. Глаза открыты, блестели в темноте. То жмурил насильно, то открывал с выдохом.

Двое дружинников спать отказались сразу. Сели у края поляны, спиной к спине. Один — молодой, с рябым лицом, положил меч на колени. Второй — постарше, с серьгой в ухе, крутил в пальцах оберег — медвежий коготь на шнурке. Глядели в чащу.

Митька храпел у бревна. Грузный спал сидя, привалившись к дереву. Остальные — кто на мху, кто на мешке.

— Слушай, Лукьян, — сказал тихо Горислав. Лежал спиной ко мне. — Ты правда упыря видел?

— Видел.

— Страшный, как говорят?

— А что говорят?

Горислав помолчал. Потом заговорил, всё так же не оборачиваясь:

— Говорят, упырь — он не просто мертвяк. Он сперва своих жрёт. Сперва жену, потом детей, потом родителей. Высасывает кровь по капле, пока те спят. А те не просыпаются — он сон наводит, глубокий, как смерть. Проснутся — а на теле ни ранки, только слабость. И так ночь за ночью, пока не помрут. Тогда он за чужих берётся. Говорят, у него два ряда зубов и язык как у змеи — длинный, раздвоенный. Он им кровь и сосёт. А ещё говорят — он плачет, когда пьёт. Слезами кровавыми. Потому что сам не хочет, а остановиться не может.

Ветер качнул ветви. Листав зелёная упала. Горислав перевернулся на спину.

— Правда? Два ряда? И плачет?

— То, что два ряда, это точно.