Солнце только вышло из-за леса, грело спину. Ветер свежий тянул с реки. Трава у плетня блестела, ещё влажная от росы.

Я сидел на колоде у поленницы. Тело перевязано — чистая ряднина вокруг рёбер, туго, но уже не давило. Шея заживала, корка сошла, остался бледный след. Рубаха нараспашку. Серп висел на поясе.

Взял топор. Выставил чурбак. Размахнулся. Лезвие вошло ровно — полено развалилось надвое, сухое, звонкое. Отложил половинки. Выставил следующее. Ударил. Ещё. Щепки летели в траву. Рёбра тянули при замахе.

У крыльца сидела курица, клевала что-то в земле. Петух прошёл по плетню, тряхнул гребнем. Со стороны реки доносился плеск — утки шлёпали по воде. Я опустил топор, вытер лоб рукавом.

Зоря подошла. В руке — глиняная кружка, отвар. Пар поднимался, пахло горьким — зверобой, полынь. Я взял. Отпил. Горечь обожгла язык, прокатилась в горло, застряла. Прокашлялся.

— Полегче уже? — спросила она. Стояла боком, смотрела в сторону.

— Боль тупая. Скоро пройдёт.

За плетнём, на дороге, показался сосед. Шёл шатаясь, ноги заплетались. Рубаха выбилась из портов, шапка съехала на затылок. Руками размахивал, что-то бормотал. Потом заорал — грубо, матерно, в пустоту. Сплюнул под ноги. Постоял, покачался. И побрёл дальше, цепляясь за плетень.

— Ты нашёл то, о чём я говорила?

— Да.

— И как?

— Сейчас трудно сказать. Но тогда…

— Там страшно было?

Я повернулся к ней. Встретились глазами. У неё серые, ясные. Капля пота скатилась по лбу, упала на нос.

— Да, — ответил я. Кивнул.

Зоря улыбнулась. Руки скрестила на груди. Пальцы легли на локти.

— Расскажешь?

Калитка скрипнула. Я поднял голову.

У забора стояли люди. Пятеро дружинников в доспехах: кольчуги до колен, шлемы островерхие с бармицами. У двоих — мечи на поясе, у одного — копьё. У четвёртого — щит круглый, с медной бляхой. Пятый держал коня под уздцы. За их спинами — несколько селян. Мялись, шапки мяли в руках. Заглядывали через плетень.

На коне сидел десятник. Спрыгнул легко. Шлем снял, сунул под локоть. Мужчина лет тридцати. Волосы русые, стрижены коротко. Борода ухожена, с проседью на подбородке. Лицо обветренное. Глаза светлые, с прищуром. Улыбался.

Вошёл во двор. Оглядел всё — поленницу, топор в колоде, курицу у крыльца, меня с перевязанными рёбрами, Зорю на крыльце. Лицо довольное.

— Горислав, — процедила Зоря. Вышла вперёд, стала перед ним.

Тот смотрел на неё снизу вверх. Осматривал. Руку положил на рукоять меча, опёрся. Спину выгнул чуть назад, ногу выставил вперёд.

— Зоря, милая моя, сколько лет. — Пальцами почесал бороду.

Я подошёл ближе. Дружинники шелохнулись. Кольчуги звякнули.

Горислав окинул меня взглядом.

— Лукьян, ты меня не помнишь?

— Нет.

— Мы в детстве играли. Ты, конечно, меньше был. Наверное, не запомнил друга. — Он улыбнулся шире. — Лягушек вместе ловили у ручья. Ты ещё в воду упал, я тебя за рубаху вытащил. А вон там жил. — Он кивнул на дом соседа-пьянчугу, что пошёл шатаясь по дороге. — Пока не уехал в Велиж. Поживать.

— Не запомнил.

— Что тебе здесь нужно? — спросила Зоря.

— Ну, не спеши ты меня так прогонять. — Горислав развёл руками. — Стол бы накрыла. Жениха бы своего угостила.

Дружинники переглянулись. Кто-то хмыкнул.

— Не жених ты мне.

Он пошёл по двору медленно, вразвалку.

— Конечно, не жених. — Осматривал дом, поленницу, крыльцо. — Мамка твоя выперла меня за двор. С цветами. Думал, прокляла меня. Даже подходить к твоему двору боялся. А сейчас, ничего не боюсь.

Остановился у поленницы. Взял топор, повертел. Провёл пальцем по лезвию. Положил обратно. Дёрнул плетень. Постучал сапогом по колоде — глухо, надёжно.

— Ты мне не говорил.

— Да и ни к чему. — Он повернулся ко мне. Улыбка сошла с лица. Глаза стали твёрдые. — За братом я твоим пришёл. Он убийца.

Зоря дрогнула. Лицо побелело.

— Что ты мелешь?

Горислав подошёл ко мне вплотную. Руки в бока. Смотрел пристально. Глаза светлые, с красными прожилками. Дыхание ровное, глубокое. Пахло от него луком.

— Я всегда знал, что с тобой что-то не так. И дело вовсе, — он провёл пальцем по своему лицу, — не в твоей роже. А в том, что ты бесноватый. Или головой болен. Убить троих мужиков — это какой силищей владеть надо…Злобой.

Зоря дышала часто. Синюшность под глазами стала ярче.

— Убийца! — женский голос из толпы.

Из-за спин дружинников выбежала женщина. Та самая, с поля. Настя. Платье простое, серое, подол в грязи. Лицо заплаканное, красное. Ткнула в меня пальцем.

— Он мужа моего пришиб! Это он был! Он!

— Лукьян, — сказала Зоря. Голос тихий, надтреснутый. — Что случилось?

Горислав ухмыльнулся.

— Как только сказали мне, что мужик пришёл — полуседой, полустарый, с глазом мёртвым, — сразу понял, кто это.

— Он пришёл, мы его кормили, поили. Я ушла работать, а он… — Настя захлёбывалась слезами. — Придавил телегой мужа моего! Любимого! Да ещё и в лесу потом наших забил.

— Лука. — Зоря коснулась моего плеча. Лица на ней не было. — Это правда?

— Да. — Я смотрел ей в глаза. — Я убил их.

Она отошла. Пальцы дрогнули, упали с моего плеча.

— За что? — голос дрожал.

— Какая разница, за что. — Горислав махнул своим. — Он и сам, видать, не знает. Таких надо держать подальше, Зоря.

Двое дружинников подошли. Взяли мои руки за спину. Верёвка врезалась в запястья — грубая, пеньковая. Я стоял и не двигался. Смотрел на сестру. Взяли под руки, повели.

Горислав подошёл к Зоре.

— О тебе беспокоюсь, Зоря. Не дай Господь навредит. Или ещё кому. Знаю, он не родной брат тебе. Может, твоя мать-колдунья его вывела из самого…

Хлест. Зоря ударила его по лицу. Щека стала красной, налилась. Он отвернул голову, оскалился. Дружинник дёрнулся вперёд, но Горислав поднял руку. Погладил щёку.

— Увидите его! Князь Мстислав сам судить губителя будет. Идём в Велиж!

Я посмотрел на сестру. Слёзы её капали на фартук. Руки дрожали.

— Прости меня, — сказал я. — Иначе не мог.

Она бросилась за мной. Селяне удержали — повисли на плечах, на руках. Она кричала что-то, но ветер унёс слова. Меня уводили по дороге. Горислав ехал рядом на коне. Вокруг — дружина. Впереди — пыльный тракт. Я шёл, связанный.

Дорога пыльная, в колеях от телег. По сторонам — поля. Рожь уже сжали, стерня торчала жёлтая, колкая. Ветер гнал по ней сухие листья. Небо высокое, белое от зноя. Солнце стояло в зените — пекло плечи, макушку. Птиц не слыхать. Пыль под сапогами да звяканье кольчуг.

Повязка на запястьях тугая. Пенька врезалась в кожу, жгла. Я пробовал шевелить пальцами — немели. Двое дружинников шли по бокам. Один держал меня под локоть.

Впереди ехал Горислав. Конь под ним чёрный, сытый, грива заплетена. Сидел в седле прямо, повод в левой руке, правая хлопала слегка по бедру. Шлем висел у седла, качался. Над ним дрожал нагретый воздух. Пыль оседала на плечах, на ресницах, на губах.

— Горислав! — буркнул дружинник рядом со мной. Грузный, голос как из бочки. — Мелковат он. Может, не тот, кого ищем?

— Хорош тебе. — Десятник не обернулся. — Троих убить, мужиков крепких, сила нужна.

Дружинник осмотрел меня. Взгляд прошёлся по рукам, по плечам.

— Такой человека не переломит. Да и те забиты были.

Тот, что держал меня за локоть, напряг пальцы. Наклонился и спросил:

— Ты по что их убил-то? И сам не знаешь, да?

— Они убили девушку. Молодую. Изнасиловали и бросили в реку. Я наткнулся на неё, когда брёл мимо поля.

— Что… — Дружинник выпучил глаза, посмотрел на десятника. — Десятник, слышал? Ту девку гниющую, которую местные нашли.

— Кого ты слушаешь? — фыркнул Горислав. — Может, он и её тоже?

— Нет. Её раньше порешили. Я уже давно на службе, таких сразу вижу. Кто сегодня, кто вчера… а кто завтра.

Вояки засмеялись. Все, кроме Горислава. Тот смотрел косо, натянул повод. Конь пошёл боком, приблизился. Круп лоснился, хвост смахивал мух.

— Слушай, мужик, — обратился ко мне грузный. — А чего это ты так… выглядишь? Проклят?

— Скажи так — и не ошибёшься. — ответил я.

Тот отшатнулся.

— Ты так просто об этом говоришь…

Второй, что держал меня, чуть ослабил хватку, но руку не убрал.

— Хочешь сказать, что за девку чужую мстил? Троим мужикам? — спросил Горислав. Лошадь шла боком, фыркала, косила глазом.

Я промолчал. Опустил голову.

— Чего молчишь? Она тебе кем-то была? Знал её?

— Нет.

— Тогда почему никого не позвал на помощь? Кто в здравом уме пойдёт убивать сразу же? Не странно ли это?

— Ты прав. Странно.

— Старик у неё был. Дед. Когда мы туда по зову пришли, повесился он у себя на дрыне. Внучка его была.

Я встал. Ноги будто в землю вросли. Дружинники замерли, потянули за верёвку — не сдвинули. Я смотрел в глаза Гориславу. Он натянул повод, конь всхрапнул, остановился.

— Что встал? — спросил десятник.

Я прищурил глаза. Ноги тяжёлые, как сталь. Рот открыл слегка. Воздух вокруг сгустился.

За руки дёрнули. Верёвка впилась в запястья.

— Пошли уже, — сказал грузный.

Вечерело. Солнце скатилось за верхушки сосен, небо налилось рыжим, потом сизым. Тени вытянулись, легли поперёк тракта. Ветер стих.

Свернули с дороги. Остановились на поляне у ручья. Меня привязали к сосне — верёвку обмотали вокруг ствола, затянули на запястьях. Кора липкая, в смоле. Я стоял, прижавшись спиной к дереву.

Дружинники разложились быстро. Костёр не разводили — Горислав запретил. Достали из мешков сухари, вяленое мясо, лук. Сели на поваленный ствол.

Грузный подошёл ко мне. В руке — полоска вяленого мяса, тёмная, жёсткая. Сунул мне в рот. Я жевал — солёное, сухое, с привкусом дыма. Потом поднёс бурдюк, наклонил. Вода потекла по губам, по подбородку. Он убрал бурдюк, вытер мне лицо рукавом — грубо, по-мужицки. Отошёл.

Лес вокруг стоял тихий. Сосны высокие, прямые. Ветви наверху качались — слабо. Ручей журчал по камням. Где-то в чаще треснула ветка. Дружинники доедали, переговаривались вполголоса. Один зевнул, перекрестил рот. Другой вытянул ноги, привалился к мешку. Горислав сидел поодаль. Голову запрокинул о ствол сосны.

Дружинник без шлема — рыжий, конопатый. Волосы кудрявые, короткие, торчали в стороны. Борода рыжая, редкая, клочьями. Нос широкий, облупленный от солнца. Глаза светлые, водянистые. Плечи широкие, руки как кувалды. Выпил воды из бурдюка, вытер рот. Посмотрел на меня. Пальцем показал.

— Слушайте, да не он это! — глянул на десятника. — Князь сказал, ему доложили, что тот как дуб широк и как дом ростом. Богатырь. А этот… пахарь. Хоть и выглядит странно.

— Помолчи. Убил всё равно он, — ответил Горислав.

— Дак если они девку насиловали и удавили, то поделом им так. Я бы и сам их вырезал! — добавил рыжий.

— Ты что языком своим чешешь, дурень! — Горислав встал. — Права нет ни у кого самосуд делать.

— Ты как со мной говоришь! — Рыжий вскочил, сплюнул. — Ты сопляк. Какой я тебе дурень? Я с погаными бился, пока ты за бумагами сидел! Выслуживался там!

— Митька, придержи язык свой, — кинул ему грузный.

Десятник багровел. Свёл брови.

— Не лезь ты! Князь нам сказал богатыря достать, который дружины ломает пополам, головы откусывает. А этот… — рыжий ткнул в меня рукой, — этого я сразу понял: не тот! А мы приволокём князю сейчас, этот лизоблюд скажет, мол, поймали богатыря, а то чудище опять кого-то раздавит в чаще!

— Ты своё место знай, Митька, — сказал Горислав. — Не то будешь в патруль в тот лес ходить.

— Буду! Ты думаешь, что я испугался?! — Рыжий подошёл ближе. — То чудище моего брата раздавило! И это уж точно не этот двулицый мужик. А ты придёшь и скажешь Мстиславу: вот, привёл, какой я хороший, какой я служивый!

— Хватит! — Горислав поднял руку. Губы сцепил. — Поднимаемся. Привал окончен.

— Десятник, мы не доели, — рявкнул грузный.

Горислав сел на коня. Сбрую рванул резко.

— По дороге жрать будете!

Утром вышли к Велижу.

Город стоял на холме, над рекой. Стены дубовые, высокие, в два обхвата. По углам — башни, крытые тёсом, с бойницами. Над воротами — надвратная церковь, купол деревянный, крытый лемехом, крест блестел на солнце. Ворота обиты железом, створки открыты. У входа — стража, четверо, в кольчугах, при копьях.

За стенами — теснота. Дымы из труб поднимались десятками. Купола церквей серебрились над городом. Посад раскинулся и за стенами: избы, огороды, кузни, амбары. Дальше — пристань. Река широкая, серая, в утренней дымке. У причалов — струги, ладьи, дощаники.

Пахло дымом, рекой и свежим хлебом. Стучали топоры, лаяли собаки, кричали петухи. Телеги скрипели по дороге, везли сено, горшки, рыбу. У ворот толпился люд — купцы, селяне. Стража проверяла возы, ругалась, пропускала.

Горислав тронул коня. Дружина двинулась к воротам. Меня вели под руки. Никто не обращал внимание.

Через рынок пошли — шумный, пёстрый, вонючий. Крики, хохот, скрип телег.

Лавки стояли рядами — дощатые, с навесами от солнца. На одних — ткани: лён, сукно, крашенина. На других — посуда: горшки, миски, кувшины. Мясной ряд — туши на крюках, кровь капала в опилки. Рыбный — щука, лещ, осётр, засыпанные солью. У одной лавки монах торговал свечами и ладаном. У другой — старуха продавала травы: пучки зверобоя, мяты, ромашки.

Женщин было больше, чем мужиков. Бабы в платках, с корзинами, щупали ткани, спорили о цене. Девки стреляли глазами, прикрывали улыбки ладонями. Одна, в красном сарафане, прошла мимо, задела плечом — и обернулась.

Горислав остановился у лавки кожевенника. Долго щупал пояс — тиснёный, с серебряной пряжкой. Торговался. Продавец закатывал глаза, разводил руками. Десятник сунул монету, забрал пояс. Снял старый, надел новый. Оглядел себя. Поправил пряжку. Улыбнулся. Пошёл дальше — спина прямее, шаг шире.

Ждали у княжьего терема. Дом высокий, в два жилья, рубленый из толстых брёвен. Крыльцо с резными столбами, навес крыт тёсом. Над крышей — стяг с золотым солнцем. Окна в свинцовых переплётах, стёкла мутные, но целые. У входа — двое стражников в бахтерцах. Дверь дубовая, обитая железными полосами.

Дружинники разошлись кто куда. Рыжий Митька ушёл на рынок. Двое других — в корчму. Только грузный остался. Сидел на лавке у входа, верёвку мою намотал на кулак. Подпёр подбородок, смотрел на корчму.

Солнце поднялось выше. Ждали долго. Из терема доносились голоса — приглушённые, то громче, то тише. Потом дверь распахнулась. Толпа вышла гурьбой. Бояре, купцы, старшины — одетые богато: кафтаны крытые парчой, шапки с собольей опушкой, сапоги сафьяновые. На пальцах перстни. Говорили громко, смеялись. Проходя мимо, косились на меня. Один перекрестился. Другой сплюнул через плечо. Третий что-то шепнул соседу — тот поморщился и отвёл глаза.

Горислав вышел последним. Кивнул грузному. Тот поднялся, потянул верёвку.

— Пошли. Князь ждёт.

Вошли внутрь. Глаза с непривычки зажмурил — темно. Окна узкие, свет скупой, только свечи горели в железных подсвечниках.

Палата просторная, стены брёвна — тёмные, проконопаченные мхом. На стенах — щиты, мечи. Пол дощатый, устлан медвежьей шкурой у княжьего места. В углу — печь, белёная, с изразцами. Жарко.

Князь Мстислав сидел на дубовом стуле с высокой спинкой. Старик, но ещё не седой. Волосы русые с проседью, стрижены коротко. Борода окладистая, расчёсана. Лицо в глубоких морщинах. Тело крепкое, плечи широкие, но сидел чуть набок, потирал поясницу. Потом колени — ладонью, медленно. Пальцы узловатые, но не дрожали.

Горислав вышел вперёд. Плечи расправил, шаг чеканный. Поклонился — низко, руку к груди прижал.

— Князь Мстислав, дозволь слово молвить. По твоему указу искали мы богатыря-душегуба, что дружины ломает и головы откусывает. Прошли сёла, опросили люд. И вот — привели. Муж сей, Лукьяном звать, повинен в смерти троих. Сознался сам. Вид его странный, сила нечеловечья. Мыслю я…

Князь поднял руку. Горислав осёкся на полуслове.

Старик смотрел на меня. Глаза светлые, выцветшие, но цепкие. Упёр ладонь в подлокотник, подался чуть вперёд.

— Ты… — Голос низкий, с хрипотцой. — Сын Весняны. Знахарки.