Холод пошёл по телу — от ступней, от кистей, к груди. Волосы на руках встали дыбом. Правая рука онемела, левая нога — чужие, как брёвна. Глаза открыл. Ночь. Темень. Все спят.

Горислав храпит, запрокинув голову. Дружинники, что сидели на стороже, привалились друг к другу, головы свесили. Сопят. Остальные также.

Издалека, от старого дуба, донёсся звук. Мурчание. Низкое, глубокое, ласкающее кожу. Шло не через уши — через кости. Пальцы расслабились, веки налились тяжестью. Рот раскрылся сам — ни звука. На голову давило сладкое урчание. Сознание ускользало.

Взялся за онемевшую руку. Поднял. По плечо — не моя. Сжал старой рукой. Ногти вошли глубже в кожу. Где-то вдалеке прорвалась боль. Ударил кистью о ствол дерева. Глухо. Ещё раз. Ещё. Бил, пока пальцы не отозвались — искрой, дрожью. Пока не почувствовал каждый сустав.

Ногу оторвал от земли с трудом — будто из глины выдирал. Встал. Покачнулся. Подошёл к Гориславу, взял за плечо, растормошил. Спит. Голова болтается.

— Горислав. — Язык ещё немел, ворочался с трудом. — Горислав!

Пальцами подкатил ему веки. Зрачки бегали из стороны в сторону — как мыши в клетке. Не просыпался.

Мурчание усилилось. Пальцем закрыл молодое ухо. Звук стал ярче — и боль пронзила голову, от виска до затылка. Я упал на колени. Дышать — мелко, часто. Отпустило. Встал. Серп достал.

Молодой глаз закрыл. Старый открылся. Лес стал серым, плоским. На ветви дуба, в той стороне, где висели кости, пульсировало красное пятно. От него сочилась алая дымка, стелилась туманом по земле. Текла меж стволов, огибала корни. Дотянулась до поляны. Обвила спящих. Поднималась выше — по ногам, по рукам, к лицам.

Я пошёл на пятно. Ногу волочил за собой.

Пробрался ближе. Старался тихо — шаг, замираю, шаг. Серп прижат к бедру, чтобы не блеснул на лунном, тусклом свете. Ветки разводил медленно, отпускал без треска.

Дуб стоял надо мной. Черепа застыли. На той ветви, где я нашёл шерсть, сидело нечто. Спиной ко мне. Тёмное. Голову опустило, руки перебирали что-то на коленях.

Тело в мой рост. Пушистое — шерсть густая, чёрная, местами слиплась в колтуны, торчала в стороны. Хвост свисал с ветки, вился судорожно. Одна лапа качалась в воздухе. Кошачья. Пальцы с подушечками, когти втянуты. Мурчание шло от него — низкое, грудное, как котёл на слабом огне.

Чёрная голова приподнялась. Уши вытянулись — острые, с кисточками. Одно повернулось в мою сторону.

— Чего не спишь? — заговорил он. Голос певучий, но хриплый и ломаный.

Я остановился.

— Ты кто?

— Это ты в гости пришёл, тебе и отвечать. — Лапы продолжали копашиться на коленях.

— Лукьян.

Я подошёл ближе. Услышал шкрябание.

Он резко повернул голову. Морда кошачья, шерсть густая, засмоктанная, в слюне. Рот с белыми клыками — верхние торчали вниз, нижние вверх. Нос влажный, чёрный. Усы длинные, подрагивали. Только глаза — навыкате, как у рыбы, вышли из орбит. Смотрели в стороны, горели ярко, отражали лунный свет. Облизнулся — язык шершавый, розовый.

— Так ты почему не спишь, Лукьян? — повторил он.

— Нужно, чтобы спал?

Кот чуть голову склонил, дёрнул ухом.

— Вы за Илюшкой пришли?

— Богатырь?

— Да, ещё какой. Сил немерено. Рычит так, что шишки падают. Не боишься его?

— Знаешь, где он?

— Знаю. Только вы не найдёте его.

— Почему?

Кот обернулся ко мне. Лапой взялся за верёвку, пододвинулся ближе к краю ветви. Достал голову. Рыжая, конопатая. Митька. Кровь капала на землю с шеи, тёмная, густая. Глаза смотрели вверх, рот раззявлен.

Я серп выхватил. Кот закинул голову на ветвь, покрутил по оси.

— Спиртом от него. Так и прёт.

Я бросился вперёд, к его свисающей ноге. Лезвие серпа блеснуло — мимо. Кот дёрнулся, и я рассёк воздух.

Голову поднял — никого. Только ветка качнулась. Шуршание наверху, в кроне. Лапой ударил по одной ветви, зацокотали черепа. По другой — затрещали, забились друг о друга. Звук плясал со всех сторон.

Я смотрел по сторонам. Дуб обошёл медленно. Серп у груди. Ноги перебирал осторожно — сучья, корни. Черепа стучали. То слева, то справа. Кот мелькал в кроне текучей тенью.

Слева. Повернулся. Из куста в кусты пробежал кот. Но не как животное — будто человек, что встал на четвереньки. Перебирался ловко, оттопырив горб.

Шелест сзади. Обернулся. В спину вонзились когти. Запекло. Вошли глубоко, под лопатки. Четыре лапы — все впились. Дыхание в затылок, вонючее. Туша тяжёлая, придавила.

Рванулся назад. Ударил тварь о ствол дуба, прижал своим телом. Кот извернулся, когти прошли по коже, вспороли. Я закричал. Он оттолкнул лапами — я развернулся быстро, рубанул. Серп черканул по коре, срезал полосу.

Хвост обмотал мне ногу — крепко, как жгут. Рванул в сторону. Я упал лицом в мох. Кот прыгнул сверху, когти вырвались из подушек. Зарычал мерзко, протяжно. Я выставил серп вперёд. Лезвие чиркнуло по лапам — кровь брызнула мне в лицо, горячая, густая. Кот покатился кувырком. Сел на две ноги. Смотрел на лапы, облизывал окровавленные подушечки. Зубы сцепил.

— Головой твоей любоваться буду, — прошипел он.

Встал на четвереньки. Одну лапу держал на весу. Кровь капала на мох. Ходил из стороны в сторону — плавно, пружинисто, горб ходил вверх-вниз. Глаза дёргались, горели ярким — рыбьи.

Усы его подрагивали. Кончики загибались вперёд, к земле, потом расходились в стороны, потом снова вперёд. Не как у зверя, что чует добычу. Иначе. Когда он шёл влево — усы шли вправо. Когда вправо — усы влево. Раньше движения — раньше шага.

Он двинулся вперёд. Скачками. Я серп держал перед собой. Кот раскачивал меня — бросок влево, бросок вправо. Я повернулся — он уже рядом. Вцепился в левый бок. Обвил меня. Голова вниз, когти в ногу. Хвост обмотал шею. Стянул.

Одна лапа схватила предплечье — туда, где серп. Растягивала руку, выламывала. Я начал крутиться вокруг оси. Голова кота болталась на весу. Подошёл к дереву, ударил мордой о ствол. Хватка ослабла. Вырвал руку с серпом. Схватил за хвост.

Кот сделал кувырок, пытался вырваться. Морда возле моего лица. Пасть раскрыл — зубы блеснули, целил в руку. Я выпустил хвост в последний миг. Пасть щёлкнула вхолостую. Я пальцами схватил за усы. Рубанул лезвием по ним. Обрезал.

Кот оттолкнулся. Сбил меня с ног. Сам упал на землю. Прыгнул на лапы — повело в стороны. Ноги разъезжались. Пытался закрепиться когтями в земле. Передние лапы поднял, смотрел на меня, рычал. Пена капала с пасти. Когти выпустил на задних, вцепились в мох. Сделал шаг ко мне — повело вправо. Упал. Снова встал — повело назад. Закричал как человек. И скрылся в чаще.

Я упал на спину. Спина вся влажная от крови. Земля холодная, унимала боль. Луна скрылась за облаками — темень, только звёзды кололись.

Оперся на серп. Встал. Влажные дорожки сочились по телу — грудь, бок, нога. Шёл медленно. Ветки ломались под сапогами. Дышал глубоко.

В руке усы. Длинные, чёрные. Дёргались как черви, скручивались, распрямлялись. Я повернул голову в чащу. Закрыл молодой глаз. Дымка — красная точка вдали. Металась туда-сюда.

Крик. Мужики закричали. Я ускорил шаг.

На поляне все уже проснулись. Стояли кругом. За оружие похватались — кто меч, кто топор. Смотрели вниз.

Тело Митьки лежало у бревна. Руки раскинуты, ноги скрючены. Одежда пропиталась кровью — чёрной, уже густеющей. Головы не было. Только рваный край шеи — кожа лоскутами, позвонки белели. Кровь залила мох, пропитала землю.

Горислав подошёл ко мне. Бледный, губы тряслись.

— Что было здесь?!

— Кот. — Я протянул ладонь. На ней дёргались усы.

— Кот?

— Я слышал… мурчание перед сном, — сказал дружинник с серьгой. Глаза бегали.

— Говорили, что тут кот-баюн бродит. Людей ест. — Грузный обнял тело Митьки, прижал к груди. — Никто не верил.

— Неужто он напал…кот? — Горислав сел на бревно. Руками схватился за голову. Качался.

— Ты убил его? — спросил грузный.

— Нет. Сбежал. Но пока не опасен. Если усы не умеет отращивать.

— Надо Митьку похоронить…

Утро показалось над лесом — серое, тихое. Птицы не пели. Свет пробился сквозь кроны, лёг на поляну косыми полосами.

Могилу копали саблями. Земля мягкая, податливая — мох сняли, рыли по очереди. Яму вырыли неглубокую, но широкую. Тело уложили на плащ. Руки сложили на груди. Сверху тело прикрыли плащом. Грузный прочитал молитву — тихо, запинаясь. Каждый бросил горсть земли. Горислав — первый. Я — последний. Земля падала на плащ, на ряднину.

Насыпали холмик. Сверху положили камни. Грузный воткнул в землю две ветки крестом.

— Во сне убил. Мог всех нас так перебить. — Грузный сплюнул. — Как идти-то нам дальше, если тот рыскает тут? Баюн. Горислав?

Десятник вытер пот со лба. Посмотрел на меня.

— Ты нас… защитить от него сможешь?

— Видать, он меня тоже усыпил. На время.

— То есть в следующую ночь опять могут? — Дружинник упал на землю, схватился за голову.

— Уходить отсюда надо. Мы уходим! — сказал другой.

Двое других встали рядом с ним.

— Вы чего это? Вам за что князь платит? — сказал грузный.

— Уж точно не за то, чтобы с таким ворогом драться! — ответил тот.

Горислав поднял палец. Показал в сторону, наверх. Застыл. Все обернулись.

— С… смотрите…

На верхушке сосны сидела чёрная, грузная туша. Глаза блестели вдалеке. Лапами ствол обнял. Хвост бился о воздух.

— Это он?!

— Да, — ответил я.

Трое дружинников переглянулись. Похватали вещи. Дали дёру по лесу.

— Эй, вы! Стоять! — крикнул им грузный. — Горислав, какого чёрта ты молчишь!

Десятник не сводил с сосны глаз. Хотя наверху уже никого не было. Бледный. Губы синие.

— Он перебьёт их. — Я кивнул в сторону, куда убежали дружинники. — Не даст выйти из леса.

Грузный упал на землю.

— Чёрт…мать их…

— Ладно. — Я вышел вперёд. Спина горела, кровь сочилась сквозь повязку. — Надо вывести вас к богатырю.

— Ты с ума сошёл? — Горислав уставился на меня. — Нам бы живыми отсюда выйти. Как же…

— Кот пока займётся теми, кто бежал. У нас есть время, чтобы выйти на богатыря. — Я выставил ногу вперёд. — Идёте?

Грузный встал. Головой помотал.

— Займётся ими… ты так просто это говоришь… Горислав… идём?

— Идём, Секач. — Десятник смотрел по сторонам. Глаза бегали по верхушкам деревьев.

Пошли дальше. Лес становился гуще. Стволы теснились, ветви переплетались над головой — света почти не осталось. Под ногами корни, камни. Шли молча. Секач впереди, Горислав за ним, я позади.

Деревья расступились. Впереди открылось место. И посреди него — деревня. Мёртвая, старая. Дома вросли в землю, крыши провалились, брёвна почернели, поросли мхом и грибами. Улицы заросли бурьяном в человеческий рост. Плетни завалились.

Посреди деревни, на взгорке, стоял идол. Деревянный, высокий, в два человеческих роста. Фигура грубая — голова с усами, руки вдоль туловища, на поясе что-то вроде меча. Краска давно сошла, дерево потрескалось, мох забился в щели.

Секач подошёл, задрал голову.

— Перун. Идол Перунов. — Он перекрестился. — Старый. Давно тут. Ещё до князя Владимира, может.

Я обошёл деревню по краю. Дома — одни остовы. Внутри пусто, темно. Ни костей, ни утвари.

За крайним домом увидел. Могилы. Разрытые. Десятка два — холмики, кресты, камни. Все раскопаны. Ямы зияли чёрным. Земля вокруг сухая, спекшаяся. Из одной торчала кость — берцовая, человечья. Рядом — череп, укатившийся в бурьян.

Я подошёл к идолу. Ещё раз осмотрел. Наклонился, взял горсть земли. Топтанная. Свежая. Среди комьев — часть травинки, влипла в землю. Поднёс к носу. Запах сладкий, влажный. Осока. Растёт только у воды — у ручья, у болота. Здесь такой нет.

Поднял голову на идола. Дерево гладкое. Будто чищенное. Ни сучка, ни зазубрины. Рукой провёл — ладонь скользит. Не погода сгладила. Человек тёр. Позади идола — зола. Старая, серая, втоптанная. Костёр жгли. Давно, но в этом году.

— Кто-то приходил сюда. Наверное, богатырь.

Горислав и Секач подошли ближе.

— Потому что земля мята? — Секач придавил сапогом ком.

Достал ус кота из-за пояса. К носу приложил. Вдохнул глубоко. Потом к губам. Лизнул.

— Ты что делаешь? — Горислав отступил на шаг.

На языке — соль. Рыба. Речная, с тиной. Запах воды, застарелый, но острый.

— Тут есть река, — сказал я. — Надо идти к ней.

— Река? — Секач почесал голову. — Не слышал тут о реки.

— То есть богатырь у реки той? — спросил Горислав.

— Скорее всего. — Я спрятал ус обратно за пояс. — Кот рыбой кормился недавно. Судя по его передвиженям…

Что-то тяжёлое упало в кусты. Ветки дрогнули, листья посыпались. Мы достали оружие. Кусты шевелились.

— Спина к спине, — сказал я. Шёл впереди. Горислав и Секач развернулись, двинулись за мной, прикрывая бока.

Подошёл к кустам. Серпом убрал ветви — раз, другой. Открылось.

Тело. Дружинник, что бежал с теми двумя. Без головы. Лежал на боку, руки подогнуты. Кольчуга сорвана клочьями — звенья разбросаны вокруг, вдавлены в землю. Кафтан разодран. На теле — следы. Когти, глубокие, длинные — рёбра проступали сквозь мясо. На плече — укус. Зубы вошли до кости, раздробили ключицу.

Оба увидели. Побледнели.

— Господи помилуй. — Секач сглотнул, лицо налилось кровью. Вышел вперёд. — Ты, тварь лохматая! А ну выходи сюда! Выходи биться!

Горислав замер над телом. Стошнило — упал на колени, выплеснул на мох.

Я головой покрутил. Молодой глаз прикрыл. Красная дымка прыгала от одного дерева к другому. Смотрела на нас. Близко. На верхушке ели.

— Иди сюда! — кричал Секач.

— Тише. Он и так слышит, — сказал я.

— Почему не идёт? Почему прячется?!

— Ночь ждёт.

Облака шли медленно — серые, тяжёлые. Солнце уже не пробивалось. Лес погружался в сумерки. Тени удлинялись, расползались. Верхушки сосен ещё горели рыжим, но внизу уже сгущалась темнота. Вечер спускался на лес — тихий, душный.

Разожгли костёр. Секач высек искру, долго дул на трут — руки тряслись, пальцы не слушались. Занялось. Пламя затрещало. Свет лёг на лица — серые, впалые. Горислав сидел, обхватив колени, смотрел в огонь не мигая. Секач подбросил ещё хвороста, вытер нос рукавом. Оба вымотанные — плечи опущены, спины сгорблены. Никто не говорил.

Ели молча. Хлеб чёрствый, ломали руками. Вяленое мясо — жёсткое, солёное. Воду пили по глотку, передавали бурдюк. Капли падали на угли, шипели.

Я прислонился спиной к дереву. Зажгло страшно — царапины от когтей не давали замереть в одном положении. Шевельнулся — новая вспышка. Пальцы дрожали, кожа побелела на костяшках. Холодный пот выступал с каждым приступом боли. Дышал часто, мелко.

В руках держал серп. Рукоять скользкая от пота. Глаза поднял — дымка красная вдали, у кромки леса. Не шевелилась. Свернулась калачиком.

— Боюсь, ночь не переживём, — помотал головой Горислав.

— Попробуем не спать. Но в прошлый раз было так же, — зевнул Секач. — Тело предаст.

Я поднял глаза. Спину чуть оторвал от ствола.

— Если только… — Они посмотрели на меня. — Возьмите тряпки, засуньте в рот. И повернитесь ко мне голыми спинами.

— Что? — переглянулись они.

— Выжить хотите? Делайте, что говорю.

Стянули рубахи. Кольчуги скинули — железо лязгнуло о землю. Тряпьё в рот засунули, смотрели из-за плеча. Мычали.

— Если закричите сейчас — мы трупы.

Я сунул серп в костёр. Лезвие грелось, краснело. Достал. Пошёл к Гориславу первому. Лезвие легло на спину. Кожа зашипела, побелела по краям. Он замычал, забился — Секач держал его за плечи. Я вёл серпом — полоса, вторая. Кровь не шла — прижигало сразу.

Секач сел следующим. Зажал тряпку зубами, аж скулы затрещали. Серп лёг на широкую спину. Шипело. Он мычал глухо, как бык. Я резал — ровно, глубоко. Кожа расходилась, пахло палёным мясом. Три полосы. Четыре. Он упал на колени, но не кричал.