В подвале стояла тишина. Земляные стены глушили звуки. Воздух тяжёлый, воняло сыростью. С потолка свисали корни — тонкие, сухие, как мёртвые жилы.

Добромир сидел, отвернувшись к стене. Спина сгорблена. По щекам текли влажные дорожки. Капли скатывались в бороду, застревали.

Милава держалась за голову. Пальцы сомкнулись на волосах. Не двигалась. Глаза открыты, смотрели в земляной пол. Дышала тихо, поверху.

Снаружи — ничего. Будто деревня вымерла. Я сидел у лестницы, привалившись спиной к холодной глине. Серп лежал на коленях.

— Добромир, — сказал я.

Его голова дёрнулась.

— Ты говорил, что Лихо лишает ног и рук тех, кто пытался сбежать.

— Да. Говорил.

Милава приподняла голову.

— Те, кто наблюдали за наказанием мальчишки, — все целы.

Добромир дышал глубоко. Ноздри раздувались. Глаза в пол. Руками обхватил колени.

— Как ты встретил Бояна и Хоря? — добавил я.

— Они… ну… они пришли. — Староста нахмурил брови. — Наёмники. Пришли, я нанял… чтобы дела всегда шли хорошо… но…

Милава кинула на меня взгляд — сквозь сальные волосы.

— В какой момент? — уточнил я.

— Будто всегда были тут. Я уже и не припомню.

— А Милава? — Я посмотрел на неё. Она сидела не шелохнувшись. — Как она стала твоей служанкой?

Добромир поднял глаза. Рот открылся. Всматривался в неё — долго, будто впервые видел. Глаза щурил, бровь дёргалась. Слеза катилась по щеке.

— Лукьян, — сказала Милава. — Скажи, почему все падают от страха, а ты нет?

— Милава… зачем ты… — пробормотал Добромир.

— Потому что тварь воздействует на дух. Она отражает то, что у человека внутри, и искажает это в угоду себе. — Я смотрел ей в глаза. — У меня духа нет.

— Как нет? — Добромир поднял голову.

— Когда я был младенцем, мою душу принесли в жертву.

Староста сглотнул. Девушка продолжала смотреть — не моргая.

— Значит, она у тебя когда-то была…

Воздух гуще. Давил на грудь, на виски.

— Это тебе не поможет, — сказал я. — Лихо…

Её зрачки застыли на мне. Волосы не шевелились, закрыли пол-лица. Добромир переводил взгляд с меня на неё и обратно.

— Лукьян, что ты… — выжал из себя староста. Слеза блеснула на щеке, покатилась в бороду.

Я провёл пальцем по его щеке. Вытер. Потёр влажный палец о другой. Милава улыбнулась.

— Что это значит, Лукьян? — спросил Добромир. Голос дрогнул, сорвался в шёпот.

— Это значит, что нет никакой деревни. Такая огромная тварь, живущая в зеркалах, рассеивающая жителей в момент выхода, чтобы убить. А сейчас оно сидит перед нами.

Добромир посмотрел на Милаву. Лицо побледнело — серое, как зола.

— Но как? — Губы его затряслись. Он подполз ко мне, вцепился в рукав. — Тут нет зеркал…

— Слеза.

Девушка склонила голову набок, прижала колени к груди.

— Выйди отсюда. Я выпотрошу тебя. Ты, наверное, гнилой внутри.

— Милава… ты… — Добромир сглотнул.

— Воздух такой спёртый тут. Скоро кончится. — Её рука дрогнула. С пояса вышел нож.

Она бросилась на меня одним рывком. Я сжал её запястье у лица. Староста отполз к стене. Она смотрела на меня, оскалившись. Шея вытянулась длиннее — кожа натянулась, позвонки проступили. Вцепилась зубами мне в шею.

Боль. Зубы сомкнулись, потянули кожу. Я вставил ей пальцы в рот — она прикусила их, хрустнуло. Второй рукой вцепился в челюсть, сжал до хруста. Рот раскрылся. Отцепилась.

Я отодвинул её. Схватил за горло и ударил о стену. Глина осыпалась. Её повело — руки упали. Ещё раз. Ещё. Тело рухнуло на пол, распласталось. Кровавый след на стене. Ноги бились в судорогах.

Староста перекрестился.

— Господи. Всё кончено?

— Нет. — Я потёр палец, жгло. — Оно снаружи. Надо идти.

— Может… я тут посижу? Ты справишься?

— Без тебя нет. Ты нужен. Всё на тебе завязано.

— Но ты же сказал…

— Для твари сказал. — Я присел напротив него. Вытер пот с лица рукавом. — Скажи, ты намерен избавиться от него?

— Да… да… за девочку мою, за доченьку. Не хочу я этого проклятья. Господь свидетель.

— Тогда, что бы я ни сделал, прими это с мужеством. Уговор?

— Что ты имеешь в виду?

— Уговор?

Он сжал глаза. Морщины на висках сложились. Открыл. Кивнул.

— Тогда на выход.

Я встал, поднялся по лестнице.

— Лукьян. — Он остановил меня. Голос тихий, надтреснутый. — Скажи, зачем ты помогаешь? Я ведь никто. Обычный дурак, который наделал делов, загубил всех.

— Я думал, что найду здесь того, кого давно ищу. Не нашёл. Видать, сон сестры и предсказание — ошибка.

— А что искал ты?

— Кто его знает. Я сам и не скажу. — Я положил руку на ручку двери. Махнул Добромиру.

Он встал. Деревяшки стукнули о доски. Подошёл, тяжело, с хрипом. Доска под его стопой скрипнула. Я толкнул дверь.

В горнице темно — свечи погасли, только серый свет сочился сквозь мутные стёкла. Стол пуст. Скатерть сорвана, подсвечник валялся на полу. Тело Бояна лежало там же, где я его оставил. Кровь запеклась чёрной коркой на виске.

Я перешагнул через него. Добромир — следом. Деревяшки глухо стучали о половицы.

Вышли на крыльцо. Двор накрыла пасмурная темнота — хотя вдалеке, над полями, светилась узкая полоса ясного неба. Воздух кружит, душный. Ни птиц, ни голосов.

Улица серая. Ветер колыхал вывеску на кузне — скрип, скрип. Где-то звенела цепь на колодце, билась о сруб.

Я ступил на землю. Мягкая, влажная — дождь прошёл, но грязь уже остыла, холодила сквозь сапоги. Смотрел по сторонам. Двери распахнуты, окна чернеют. Ни огонька. Ни движения. Только тени в окнах — неподвижные. И моё отражение — в каждом. Я перехватил серп.

Я вступил в лужу. Вода сомкнулась над сапогом — мутная, холодная. Посмотрел вниз. Отражение плыло. За спиной — силуэт Добромира. Он подошёл, дышал через рот, грудь ходила.

— Ничего… где оно? — шептал он.

Я ступил ещё раз. Окна молчали. Схватил Добромира за шиворот и затащил в лужу. Вода плеснула под его деревяшками. Серп блеснул — я замахнулся у его горла. Староста застыл, рот открыт, глаза распахнуты.

Вода забурлила. Взметнулась в стороны. Я отпрыгнул назад. Между мной и Добромиром взмыла длинная культя — вверх, к небу. Я рубанул по ней. Часть отсёк. Кровь хлынула струёй — красная, густая. Рёв раздался отовсюду. Окна загудели, доски на домах забили, застучали. Культя ушла обратно в лужу, оставив красные густые разводы.

— Ближе к плоти человека. Возможно, чужая. Не её.

— Ты чуть не убил меня! — Добромир упал на землю.

— Убью. Будь готов.

— Что?!

Стекло брызнуло в дребезги. Тварь выскочила из разбитого окна — узкая дыра, осколки шкрябали её тело. Кожа рвалась, кровь капала на землю. Одна конечность прижата к туловищу. Рычала. Побежала на меня на трёх длинных ногах.

Я побежал навстречу. Упал на колени, покатился. Пасть щёлкнула над головой. Серп вставил вверх — конец зацепился за кожу и рванул её, разрезая рёбра. Дыра зияла. Часть внутренностей торчала кучей, но не вываливалась.

Лихо завопило. Ноги подкосились, врезалось в стену дома. Доски вонзились в белую кожу. Из живота торчало тело — свежёванное, скользкое. Рука свисала замертво через дыру в брюхе. Добромир сгорбился — рвота вышла слизью наружу.

Лихо упёрлось ногами в землю, голову в осколок стекла. Отталкиваясь, пихало тело в окно. Я бросился к нему, занёс серп над головой, целясь в шею. Не успел. Половина тела ушла в окно. Я рубанул по ноге. Отрезал. Тварь исчезла в стекле. Нога дрыгалась в пыли, как живая.

— Почему ты не дрожишь?! Почему ты не умираешь?! Как ты можешь биться со мной?! — Голос будто из сотни глоток. Налетел с ветром, с пылью, со звоном осколков.

Добромир задрожал. Прикрыл уши руками, вжал голову в плечи.

— Добромир. — Я встал, вытер кровь серпа о траву у стены. — Оно ранено. Я убью тебя — и всё это кончится.

Пошёл к нему. Он смотрел на меня. Глаза в слезах, лицо красное. Щёки надувал, часто дышал.

Стена напротив разорвалась. Конечность как хлыст — длинная, плотная — врезалась мне в бок. Я влетел в дом через разбитую дыру. Прокатился по полу. Под руками осколки, пыль, битые тарелки, дырявая скатерть, ножка от стола. Поднялся, встал на колено. Поднял голову.

Вокруг — пять зеркал. Стояли у стен, большие, в деревянных рамках. В каждом — моё отражение. Оно поплыло.

Отражение исчезло. Мои руки задрожали. Пять зеркал застыли.

В стекле — ночь. Колосья на ветру под лунным светом. Волнами ходили — туда, сюда. Свечи стояли вокруг уложенных ростков — десятки огоньков, дрожащих.

В груди выскакивало. Дыхание перехватило.

«Что это? Почему руки немеют… что с моей головой. Откуда это. Почему в висках стучит. Что это там, в зеркале».

Факелы за высокими колосьями приближались. Разошлись в стороны. Толпа, деревенские. Окружили свечи, расступились. Шапки поснимали. Женщина с младенцем на руках. Стояла в платье, закрыв лицо. Смотрела на малыша, пальцем игралась у его глаз. Улыбалась.

«Что это такое. Откуда это».

Губы затряслись. Тело вспотело. Одежда прилипла, пропиталась холодным потом.

Мужчина подошёл следом. Высокий, плечистый. Кафтан тёмно-синего сукна, расшитый серебряной нитью по вороту. Пояс кожаный, с золочёной пряжкой. Сапоги, голенища выше колен. Борода густая, тёмно-русая, расчёсана на две стороны. Глаза светлые.

Взял младенца из рук женщины. Та поцеловала малыша в щёку. Руки скрестила на груди. Улыбалась. Горько улыбалась.

Мужчина подошёл к свечам. Опустил младенца на землю, между огоньками. Колосья сомкнулись над ним.

«Мама. Папа. Зачем меня? Почему? Зачем меня туда положили…»

Слёзы закатывали взгляд. В затылок дышало что-то — жаром, смрадом. Голова не поворачивалась. Руки в оцепенении. Даже дышать забывал. Грудь застыла. Воздух застрял в горле.

Толпа запела. Свечи вспыхнули выше. Колосья занялись огнём. Женщина всё улыбалась. Мужчина стоял, опустив голову. А младенец лежал в огне, закричал. Огонь стал алым.

Над плечом показалась голова Лиха. Зубы скалились, язык длинный, серый, ходил по моей шее — жгучий след, как крапива. Я не мог отвести глаз. Застыл как камень.

«Боже. Господи. Оно тут, над ухом. Я не хочу умереть. Пожалуйста. Мама. Папа. Почему оставили меня?»

Колосья в зеркалах забились. Ветер поднимал одежду толпе, шапки срывал, уносил в темноту. Мужчина с бородой повернулся к остальным, махнул рукой. Все стали уходить. Он показал — прочь. Мать бросила взгляд через плечо. И ушла.

Отец подошёл, наклонился над малышом. Прикрыл грудь пелёнкой. Ручки бились, ножки вверх, тёрлись друг о друга. Плакал. Отец ушёл следом.

Я лежал один.

«За что? За что? За что?»

Ветер в отражении стих. Из колосьев вышла рука. Длинная, чёрная, пальцы вытянутые, когтистые. Оперлась о землю, как животное. Потянула тело. Отражение мутнело. Лихо убрало язык. Смотрело в зеркало.

Силуэт тёмный, как ночь. Тело длинное, ползло медленно к младенцу. На четвереньках. Нависло надо ним. Голова — что-то напоминающее голову — склонилась над головкой малыша. Ручки и ножки младенца застыли на весу.

«Что ты такое… Зачем вы все… забрали у меня… Я не хочу жить таким».

Дребезги. Зеркало разлетелось. За ним второе, третье. Камни, топор — всё летело в стёкла. Образы исчезли. Лихо обернулось.

Добромир стоял в проёме, держал горсть камней. Дрожал.

— Лукьян! Убей его!

Тварь повернулась ко мне. Серп вошёл ей в горло. Застрял. Она раскрыла пасть, визжала как стадо свиней. Я придавил ногой шею, рванул оружие на себя. Голова покатилась по полу.

Огромное тело лежало на полу дома, занимая всю комнату. Стёкла выбиты. Я стоял над Лихом. Посмотрел в осколки. Потом на Добромира. Изо рта у него текла струйка крови.

Я положил пальцы на своё запястье. Сердце билось ровно. Мотнул головой.

— Добромир, пока ты жив…

— Лукьян. — Он опёрся о проём двери. Дом разрушен, расколот пополам. Поднял кафтан. Под рёбрами, слева, торчал нож. Его ноги подкосились. Упал на пол. Дрожал. Губы бледные, круги под глазами впалые.

Я подошёл, стекло трещало под ногами, присел рядом. Положил руку ему на шею. Глухо.

— Ты сам.

Он не ответил. Лежал в проёме, глаза смотрели в небо через прореху в крыше. Посветлело.

Я вышел во двор. Дождь кончился. Трупы лежали у домов. Кожа спуталась со скелетом — высохшая, как пергамент, обтягивала кости. Рты раскрыты. Глазницы пусты. Пальцы скрючены, вцепились в землю. Кто лежал ничком, кто на боку, кто скорчившись, обхватив колени. У многих не было стоп.

Дома гнилые. Брёвна почернели, поросли мхом — зелёным, бурым. Крыши провалились, стропила торчали рёбрами в небо. У некоторых стен не было — только остов. Окна без стёкол, пустые проёмы. Плетни завалились, крапива в рост человека поднялась у порогов.

Во дворах — тела. Людские и собачьи. Псы лежали у будок, высохшие, шерсть клочьями. В сарае — груда костей. Сложены друг на друге. Черепа отдельно, рёбра отдельно, руки и ноги в общую кучу. Старые, в пыли.

Дом старосты стоял разваленный. Крыша дырявая — балки рухнули внутрь, солома сгнила. Стены просели, одна завалилась набок. Крыльцо провалилось. Дверь висела на одной петле. Внутри — темнота, пыль, запах тлена. И зеркала. Осколки. Ни одного целого.

Я стоял посреди улицы. Ветер нёс пыль и сухую листву. Где-то скрипела вывеска Благой погост.

Вышел из деревни медленно. Прихрамывал. Рёбра ныли при каждом шаге — тупая боль под повязкой. Шея горела там, где Лихо вцепилось зубами. Кровь запеклась коркой, стягивала кожу. Серп висел на поясе, бил по бедру.

Пошёл дальше. Тропинки, что вела сюда, не было. Ни дороги, ни колеи. Бурьян — сухой, в рост человека, шуршал под сапогами. Лес стоял стеной — сосны, ели, тёмные, молчаливые. Птицы не пели.

Поля лежали мёртвые. Чёрная стерня, сухая земля в трещинах. Я перешагнул через поваленный плетень и вошёл под кроны. Ветки сомкнулись за спиной.

Ветки цепляли плечи. Корни выпирали из земли, сапоги запинались. Выдохнул — боль прострелила в боку, острая, глубокая. Остановился. Присел на колени. Потом завалился на спину.

Земля холодная. Хвоя под затылком. Смотрел в небо — серое сквозь кроны, без просвета. Рукой сжимал бок, там где рёбра. Пальцы влажные — кровь проступила сквозь повязку.

Глаза прикрыл. Отражение в зеркале. Пять зеркал. Колосья. Свечи. Женщина с младенцем. Пытался вспомнить. Мутное всё перед глазами. Ни мыслей. Ни чувств.

Тепло на груди. Белые волосы защекотали бороду, шею. Голова её легла мягко — невесомая. Рука легла у моей щеки, тёплая. Кожа нежная. Пальцем водила по лицу. Приобняла, прижалась.

Я опустил глаза. Белая макушка. Пахла цветами. Такими, которые на лугу, после дождя.

— Увидел? — голос её мягкий. Не шелохнулась.

— Да.

— Грустно?

— Нет.

— А было?

— Я не знаю.

Над головой смыкались кроны. Сосны и ели — тёмная зелень, почти чёрная. Ветви переплетались, качались. Листья берёз вплетались в хвою — жёлтые, редкие. Ветер ходил поверху, шумел мягко. То стихал, то налетал снова — и тогда верхушки деревьев кланялись, сыпали сухие иголки.

Птицы пели где-то справа — синицы, тонко, переливчато. Далеко стучал дятел — мерно, как сердце.

Постепенно свет менялся. Серое небо над кронами желтело, потом розовело. Тени удлинились. Ветер стал прохладнее, потянул сыростью. Птицы смолкли одна за другой. Последняя синица пискнула и затихла.

Мы лежали в одной позе. Я на спине, рука на боку. Мара — головой у меня на груди, обняв. Не шевелилась. Не дышала. Боль в рёбрах утихала — медленно, как вода уходит в песок. Шея не горела. Холод от земли перестал подниматься.

Свет ушёл. Небо стало синим, потом чёрным. Звёзды проступили — сперва одна, потом россыпью. Луна взошла — полная, жёлтая, залила лес своим холодным светом. Тени ветвей легли на нас полосами — белое на чёрном.