Паук отполз в сторону. Три жилы потянулись за мной — чуть назад. Кощей опустился на одно колено. Пластины доспеха тёрлись друг о друга, скрежетали. Он приблизил лицо.

— Я хочу видеть это. Лицо человека, который никогда не чувствовал всей красоты этого мира и наконец увидел. — Голос звучал с предвкушением. Губы его не двигались, в горле что-то клокотало.

Я провёл пальцем по жиле за спиной. Коснулся. Тело пробило дрожью — от макушки до пят. Перед глазами потемнело. Я повернул голову. Вокруг меня и Кощея были сотни нитей. Они переливались светом изнутри — розовым, алым, золотым. Пульсировали, как вены. Лапа паука легла на них. Ворсинки коснулись моих нитей.

Холод. От стоп до головы накатила плотная, ледяная волна. Затем жар. Он разливался из груди, перебивал выдох. Я чувствовал, как моё лицо меняется. Мышцы дёргались сами — бровь, щека, уголок губ. Глаза перебегали с одного на другое. Кощей — его корона, три зубца, уходящие в темноту, пустые глаза, синие губы, застывшие в одной линии. Доспех, в котором нет щелей. Я смотрел на его железные пальцы, с острыми гранями и чувствовал, как холод сжимает внутренности. Живот свело. Сердце забилось быстрее.

Я перевёл взгляд на паука. Восемь глаз, чёрных, без век. Лапы в три колена, с коготками на концах. Брюхо пульсировало. Он перебирал нити, и я ощущал каждое прикосновение — как дрожь вдоль позвоночника. Плечи сами поднялись к ушам. Дыхание стало частым. Я слышал свой пульс в висках.

Иван стоял наготове. За ним — Слуга. От него веяло чем-то, что давило на затылок и дёргало колени. Я чувствовал его присутствие спиной, даже не глядя.

— Чувствуешь? — спросил Кощей. — Ты выглядишь как испуганный ребёнок. Дальше ещё лучше.

Он склонил голову к пауку. Тот закопошился. Лапы пробежали по жилам. Тело снова пробрало.

Ужас. Что это со мной? Трясёт всего. Тошнит. Какое ужасное место. Зачем я сюда пришёл? Надо было уходить, когда Мара предлагала. Зачем я пошёл сюда? Почему я не могу говорить? Почему я не могу ответить? Язык предательски онемел. Иван, сделай что-нибудь. Не стой.

— Как ощущение? — продолжал Кощей.

— Я… я…

Он расхохотался. Встал во весь рост. Тень накрыла меня.

Он огромен. Какой я глупец. Зачем я вообще пришёл сюда? Вдруг он узнает, что я решил его обмануть? Вдруг поймёт? А может, он уже догадался? Зоря, где же ты? Мара… Почему тебя не послушал? Я же умру после…

В висках защекотало. Перед глазами поплыли образы. Телега. Секач. Глаза кота на дереве. Зеркало. Поле. Младенец. Тварь, нависающая над ним. Отец. Мама. Илья. Его дом. Детская кроватка. Горислав. Взгляд размылся. Слёзы текли по губам — солёные, прохладные. Губы задрожали.

— Как же я тебе завидую. Дальше ещё лучше. — Кощей кивнул пауку.

Паук тронул вторую жилу за спиной.

Весняна, мама, прости меня. Ты дала мне жизнь, а я что? Чем я отплатил тебе? Когда ты умирала, мама, ты любила меня больше, чем Зорю. Ты одна защищала меня.

— Мама… — вырвалось у меня.

— Первое, о чём ты подумал. Хотел бы я помнить свою мать. — Кощей наклонил голову. — Ты чувствуешь любовь к ней?

— Нет… Не чувствую. Я не любил её. — Слова полились из меня. Скулы сводило от горечи. — Она заслуживала любящего, достойного сына. А что я? Всегда ходил с каменным лицом, с каменным сердцем. Не могу ответить. Сестра была права. Я всегда делал ей больно своим существованием. Равнодушием.

— Лукьян! — отозвал меня Иван. Тревога в его голосе. Я не мог остановиться.

— Я мог столько спасти людей.

— Сожаления… Я всегда был лишён их. Это делало сильным и решительным. Но их вкус… — Кощей посмотрел вверх.

Я стоял на коленях. Нити за спиной дрожали. Слёзы текли по лицу, и я чувствовал каждую дорожку — горячую, солёную. Грудь сдавило. Воздух выходил с хрипом. Я говорил и не мог замолчать.

— Зоря… Она призналась мне в заброшенном доме. Рассказала, как ненавидела меня. Как желала мне смерти. Как завидовала любви матери. Я выслушал. Не осудил. Но я и не утешил. Не обнял в ответ. Не сказал: «Я тебя люблю». Потому что не умел. Язык не слушался. Я стоял как истукан, пока она плакала. А она ждала. Ждала, что я отвечу. Что я сделаю хоть что-то. И не дождалась. Потому что я — пустота. Я не умею любить. Но теперь я знаю, что она чувствовала. Все эти годы. Каждый день. И я ничего не мог ей дать. Она была рядом, а я был как стена. Она стучала — я не открывал. Не потому что не хотел. А потому что не умел. Прости меня, Зоря. Прости. Те, кого я убил… Я помню их лица. Насильники в поле. Стражники в остроге. Враги в бою. Я резал их без злобы. Без удовольствия. Просто потому что так было нужно. Но сейчас… Сейчас они смотрят на меня. Каждый. И каждый хочет спросить: за что, неужели мы не заслужили шанса, неужели ты имеешь право судить? И я не знаю, что ответить. Я делал то, что должен был. Но легче от этого не становится. Их кровь на моих руках, и она горячая. Я чувствую её. Чувствую каждый порез, который оставил на их тела, бездушный мясник. Они не заслужили смерти. Не все. А я не разбирал. Илья… Богатырь. Я не смог его спасти. Он был обречён задолго до меня, но я всё равно думаю: а мог ли я что-то сделать? Найти способ? Паразит сидел в нём, жрал его изнутри, а он молился. Каждый день молился, стоя на коленях перед иконой. Он жаждал избавления, он понимал что натворил, он убил свою семью собственными руками! А я приговори его, не пытаясь понять. Я никого не пытаюсь понять. Горислав… Я сжёг его. Своими руками. Связал прутьями и бросил в огонь. Он был заражён. Уже не был собой. Но он дышал. Говорил. Он был живой. И я убил его и смотрел как он горел, надо было дать ему шанс, отвести к сестре. Он даже не кричал, он уже все понимал, да… Он понимал когда увидел прутья у костра, и молчал, он знал что я сожгу его, не сказал ни слова чтобы не выдать моё намерение чудовищу. Но настоящее чудовище, сидело напротив. Прости меня, Горислав. Секач… Кот разорвал ему спину, переломал руки, а потом палица опустилась на обоих. Я стоял рядом. Я видел, как это случилось. Мне нужно было чтобы это произошло чтобы спрятаться. Мог ли я спасти его, я знал как опасен кот, знал и использовал его… И душа… Моя душа. Я искал её всю жизнь. Шёл за ней через леса, через деревни, через этот мёртвый мир. И я, возможно, никогда её не верну. Никогда не стану целым. Все эти чувства, которые я испытываю сейчас, — они временные. Чужие. Искусственные. Я знаю это. И от этого ещё больнее. Потому что я хочу быть человеком. Настоящим. Но не могу. Хочу, но… Я лгу, сам себе, я не могу разобраться. Если я верну её, то кем я буду? Я ничтожество, сейчас я боюсь, все тело печёт, мне противно свое существование. Потому что, вернув душу, кем я стану? Я ничего больше не умею… Кощей, ты принёс жертву первенца ради блага, а что если и меня принесли в жертву ради блага? Может я держусь на свое ничтожное существование, нарушив порядок этого мира и только всё порчу.

Лицо было мокрым от слёз.

Телу стало хуже. Меня скрутило — мышцы сжались сами, я упал на колени. Прижал их к груди, лбом упёрся в холодный камень и выл. Внутри всё горело омерзением. Я чувствовал себя грязным. Каждое воспоминание, каждое слово, каждый поступок — всё было неправильным. Я смотрел на свои руки и видел кровь. На каждом пальце. Под каждым ногтем. Она не смывалась. Она была частью меня.

— Ты испытываешь страдания? — Голос Кощея звучал сверху. — Разве в твоей жизни не было того, чем гордиться? Посмотри на себя: твои инстинкты, твой разум, твоё тело — это оружие, не обременённое слабостями.

Пустота после слов заполняется. Я не могу его слушать. Я больше не могу слышать свои мысли. Как же хорошо было без них. Как же хорошо.

— Ещё. — Кощей взглянул на паука. — Что-то не так. Он испытывает только страдания.

Три лапы паука коснулись третьей жилы. Тело закололо — от затылка до пят, будто тысячи игл вошли под кожу разом. Я выгнулся назад. Рот раскрылся, но звука не вышло. Внутри всё сжалось в точку — чёрную, плотную. Я чувствовал, как она растёт. Как заполняет грудь, горло, голову. Это было невыносимо. Беспросветная уверенность: я не должен быть. Никогда не должен был. Всё, что я делал — неправильно. Всё, что я скажу — неправильно. Моё существование — ошибка. И единственный способ исправить её — перестать существовать. Покой. Вечный. Только там, в темноте, без мыслей, без памяти, без себя — только там будет правильно. Я смотрел в каменный пол и видел выход. Он был близко. Один шаг. Одно движение. И всё кончится. И это будет правильно. Это будет честно. Это будет заслуженно. Я этого хотел. Всем телом. Всей душой — той, которой у меня не было, но которая сейчас кричала во мне: умри.

Я бросил взгляд на жилы в спине Кощея. Встал. Бросился на них. Голая грудь коснулась розовых нитей.

Разряд. Он вошёл в грудь, будто кто-то схватил меня за рёбра изнутри и сжал. Дыхание вышибло. В глазах — белая вспышка. Я перестал чувствовать тело. Ни рук, ни ног, ни спины. Лишь гул в голове и вкус железа на языке.

Чёрная, тёплая темнота пошла от краёв глаз. Она выедала мир. Звуки гасли. Сперва высокие — скрежет нитей, дыхание Кощея. Потом низкие — гул зала, шаги. Потом всё. Тишина. Не чувствовал, бьётся ли сердце. Меня не было. Только мысль — последняя, тонкая, как паутина: «Вот оно». И она порвалась.

А потом снова удар. Грудь разорвало изнутри. Тело вернулось разом — всё, с болью, с хрипом, с воздухом, который рвал горло. Я закашлялся. Перед глазами — красные круги. Ещё удар. Меня выгнуло назад. Ещё. Позвонки хрустнули. Нити пульсировали. Я висел на них и не мог упасть. Тело скрутило с судорогах. Ещё удар, меня откинуло, я упал лицом вниз.

Крик. Кощей кричал на весь зал, стены содрогались. Я лежал лицом вниз, нити вышли из моей спины.

— Лукьян! — Иван появился рядом со мной. — Это оно?!

— Ааааа… — Слова не шли. Челюсть свело.

Паук прыгнул. С балки — на спину Кощея. Тот лежал на земле и ворочался. Жилы за его спиной сходили с ума — дёргались, перекручивались, будто ветер теребил их в разные стороны. Паук вцепился лапами в доспех и начал перекусывать нити. Одна за другой. Жилы лопались с влажным треском. Из обрубков брызгало розовым. Кощей рычал. Тело его билось под пауком.

Слуга опустился рядом. Длинные пальцы тянулись к хозяину. Из горла его выходил гортанный шип. Он пытался удержать нити, но они ускользали.

Кощей поднялся. Схватил паука за лапу, второй рукой за другую. Рванул. Хитин хрустнул. Тело паука разошлось надвое — внутренности вывалились на камень, серые, вязкие. Лапы ещё дёргались. Кощей отшвырнул половины в сторону, они ударились о колонну

— Нет! — визжал Кощей. — Умри! Хватит!

Слуга упал на колени. Поклонился. Лоскуты на лице тряслись.

— Отец, что с тобой? Скажи, что случилось?!

Кощей схватил копьё. Поднял его вверх. Лезвие блеснуло. Он вонзил его себе в грудь. Доспех лязгнул. Копьё вошло глубоко. Он выдернул. Ударил снова. Ещё. Ещё. Чёрная кровь хлынула на камень.

Слуга повернул к нам голову. Лоскуты на лице колыхнулись.

— Вы… — Он встал во весь рост. Четыре человеческих роста. Руки разошлись в стороны, пальцы заскребли по камню.

Иван покрутил меч в руке. Закрыл меня собой. Мои пальцы стали приходить в себя. Левая нога дёрнулась. Правая рука смогла пошевелиться. Я сжал кулак. Мышцы слушались через боль.

Слуга замахнулся. Длинная рука с когтями рассекла воздух. Иван рубанул навстречу. Меч отсёк кисть. Она упала на камень, пальцы ещё скребли.

— Получай, тварь!

Иван побежал на Слугу. Тот упал в сторону — длинное тело рухнуло, голова ударила Ивана в грудь. Парень отскочил, удержался на ногах. Посмотрел на Василису. Она стояла в той же позе — руки на животе, спина прямая. Но в глазах ужас.

— Василиса, иди к выходу! — Он схватил её за руку и поволок. Она отбивалась, сопротивлялась, упиралась ногами в камень.

Слуга поднял в мою сторону голову. Я присел на одно колено. Дрожащими руками достал Серп. Прижался спиной к колонне.

Кощей заревел. Звук ударил в стены, заметался под сводами. Слуга повернулся к нему. Отвлёкся. Сейчас. Я попытался встать — ноги подкосило. Колено ударилось о камень.

Слуга зашипел. Ударил рукой сверху. Чёрные когти полоснули по колонне. Камень брызнул крошкой. На голову посыпались осколки, пыль забилась в глаза.

Рука застыла над моей головой. Замерла. Шерстяные нити — тёмно-синие, грубые — обвили запястье Слуги. Потом локоть. Потом шею. Они впились в его тело. Затрещали, натянулись. По ним потекла густая, чёрная кровь. Слуга дёрнулся. Нити держали. Он захрипел.

Лоскуты на лице Слуги разошлись. Ткань сползла в стороны, и под ней открылось лицо младенца. Огромное — в полтора человеческих. Щёки пышные, с синевой. Кожа гладкая, без морщин. Глаза чёрные, без белков, без зрачков — сплошная тьма. Губы синие, приоткрыты. Зубов нет. Только тёмный провал рта.

Иван бежал на перевес с мечом. Занёс для удара у шеи Слуги. Кощей махнул копьём. Лезвие срезало колонну — камень хрустнул, разошёлся трещиной. Колонна развалилась надвое. Верхняя половина рухнула, грохот ударил по ушам, а пыль поднялась столбом.

Кощей одной рукой держался за голову. Пальцы вцепились в корону, пытались сорвать её. Зубцы гнулись, но не поддавались. Он махнул копьём второй раз. Ударил в Ивана. Тот перекрыл мечом — искры брызнули. Иван ушёл кувырком по полу, вскочил на ноги, пошатнулся.

— Отец… — прошипел Слуга. Синие губы застыли в немом детском крике. Чёрные глаза смотрели на Кощея.

Ноги напряглись. Пришли в себя. Я встал. Кощей бродил у трона, размахивая копьём. Лезвие крушило воздух.

Я оттолкнулся. Серп пошёл вперёд — едва не вошёл в лоб Слуги. Тень Кощея метнулась по нам. Накрыла на мгновение. Слуга с лицом младенца ушёл в темноту, исчез в его тени. Лезвие прошло по пустоте.

Кощей упал на пол. Ногтями вцепился в свои пластины. Рвал их. Куски тёмной стали падали в стороны с чавканьем, с мокрым звуком, будто отдирали кожу. Под пластинами открывалось серое, иссохшее тело — серое. Ребра торчали наружу. Он рвал и рвал, пальцы ломались, но он не останавливался. Ошмётки металла летели на камень. Он хрипел, выл, катался по полу. Копьё валялось рядом. Корона съехала набок, один зубец обломился.

Он вырвался из моей тени. Когти полоснули по спине. Я упал на колено. Иван рубанул — меч рассёк воздух. Слуга уже ушёл в тень у стены. Обезображенное лицо младенца мелькнуло.

— Он прячется в тенях! — крикнул Иван.

Слуга выскочил из-под обломка колонны. Ударил Ивана в грудь. Тот отлетел, врезался в ступени. Я метнул серп. Лезвие вошло в плечо Слуги. Он зашипел, дёрнулся — и ушёл в тень трона.

— Свет! — Я поднялся. — Надо загнать его на свет!

Иван встал. Кровь текла из рассечённой брови. Он кивнул. Мы разошлись. Я к центру зала, где падал алый свет из окон. Иван — к стене, где теней было больше. Он стучал мечом по камню, дразнил. Слуга выскочил из тени у его ног. Иван отпрыгнул. Слуга промахнулся, врезался в пол. Я ударил сверху. Серп рассёк ему вторую руку. Он взвыл, откатился. Исчез в тени колонны.

— Гони его! — крикнул я.

Иван побежал, рубя воздух. Слуга метался между тенями — от колонны к стене, от стены к обломку. Мы зажимали его. Он выскочил на свет, на миг. Я ударил. Серп вошёл в шею. Он вырвался, ушёл в тень. Кровь капала на камень. Затем чёрные полосы тянулись по полу.

Кощей стоял у трона, вцепившись руками в нити, что выходили из его спины. Тянул их. Рвал. Нити выходили из стен, из потолка — все разом. Они били по нему, обвивали, душили. Разряды проходили сквозь тело. Он дёргался. Кожа дымилась. Доспех раскалился докрасна. Он кричал — долгим, не человеческим криком. Пламя пошло по нитям. Они вспыхивали одна за другой. Он стоял в огне и не падал.